Однажды вечером Конор сидел в хижине, выполняя еженедельный пробный тест, предшествующий экзамену. Поначалу он беспокоился, что не сможет как следует к нему готовиться, пребывая в постоянном стрессе из-за необходимости лавировать между двумя партнершами. Однако в последнее время мозг его, напротив же, впитывал как губка все, что он читал, и, казалось, работал с удвоенной силой, словно дополнительная тренировка стратегического мышления шла только на пользу. (Или готовила к будущей карьере теневого адвоката, цинично рассуждал Конор.)

Выполнив половину заданий тренировочного экзамена, длившегося полтора часа, Конор пытался составить убедительное изложение гипотетического дела об опеке. В этот момент ему неожиданно позвонила Эмили. (Он никогда не выключал смартфон во время пробников на случай, если маме срочно потребуется медицинская помощь.) Не ответив, Конор вернулся к заданию.

Тогда она прислала сообщение, состоявшее всего из одного слова: «Помоги».

– У меня авария в ванной! – закричала Эмили, как только он ей перезвонил. – Можешь прийти как можно скорее?

Конор примчался к ней, радуясь, что дело только в технических неполадках, и спрятал велосипед за гостевым домом. Еще не видя, что произошло, он обо всем догадался по звукам, а потом и по запаху, как только вошел в окутанную паром ванную комнату. Один из кранов, очевидно для горячей воды, был оторван от стены. Из оголенной трубы, как из открытого пожарного гидранта, хлестал мощный поток воды. Эмили с вспотевшим заплаканным лицом носилась туда-сюда, зачерпывая кастрюлей воду, заполнившую ванну уже наполовину, и выливая ее в унитаз.

– Кран оторвался! – прокричала она сквозь шум потопа. – Вода прибывает быстрее, чем успевает стечь!

Оторванная кран-букса покоилась на краю ванны. Конор попытался прикрепить ее к трубе – и тотчас отдернул обожженную руку. Затем попробовал еще раз. Тщетно: температура воды была слишком высокой, а движущее давление пара только усугубляло ситуацию. Более того: кусок оголенной трубы разбрызгивал кипяток в разные стороны, как прикрытый пальцем шланг, обстреливая руки раскаленными каплями.

– Не выйдет! – крикнула Эмили. – Я тоже обожглась!

Конор нигде не видел ни запорного вентиля, ни панели доступа.

– А как перекрыть воду во всем доме?

– Понятия не имею! Ванной конец!

Эмили была права: вода продолжала подниматься, а пол здесь был деревянным. Конечно, Конор мог попытаться вместе с Эмили выливать воду, но это лишь ненадолго отсрочило бы неминуемое.

– Ты пробовала вызвать сантехника?

– Никто не берет трубку! Я позвоню маме. Может, она знает, как перекрыть воду.

– Не надо! Стой! – Конор удвоил усилия.

Эмили вылила в унитаз очередную бесполезную кастрюлю.

– Ладно! – крикнула она, признав поражение. – В дереве есть щели. Рано или поздно горячая вода уйдет. Придется заменить пол.

Конора осенило. Он открыл холодную воду.

– Что ты делаешь? – удивилась Эмили. – Теперь поток еще больше!

– Так я смогу стоять в воде, – объяснил он. – А ты продолжай вычерпывать.

Как только температура воды перестала быть травмирующей, Конор сбросил шлепанцы и ступил в ванну, чтобы занять более удобную позицию. Вода продолжала подниматься и больно обожгла его икры. Он знал, что долго не протянет, и принялся толкать и крутить кран-буксу обеими руками, держа ее под прямым углом, чтобы защититься от ожогов. Но всякий раз, когда ему казалось, что он наконец закрепил переходник как следует, вода вновь наносила ответный удар.

– Хватит, – велела ему Эмили. – Не убивайся.

– Вот дерьмо, – буркнул Конор. Изо всех сил напрягая плечи, трицепсы, квадрицепсы и обожженные икры, он продолжал давить на трубу и крутить кран, словно слишком тугую крышку, защищенную от вскрытия детьми.

Когда на потном лбу Конора вздулись вены, между краном и трубой вдруг раздался громкий щелчок. Потоп – о чудо! – неожиданно прекратился. Несколько безобидных миллилитров воды, взбаламученной движениями Конора, перелились через край ванны. Хаос был позади, а ванная уцелела. Наконец воцарилась тишина.

– Господи Иисусе, – пробормотала Эмили. – Получилось.

Конор вылез из ванны. Ступни и икры стали багровыми, а руки покраснели, словно клешни рака. Эмили велела Конору подставить обожженные места под холодную воду и взяла с полки банку вазелина.

– Не верится, что ты справился, – приговаривала она, нежно намазывая его сморщенную кожу. – Ты гений.

– Не уверен, что это слово подходит человеку, вернувшему кран на место при помощи грубой силы.

– Дело не в силе. Ты держался молодцом и додумался открыть холодную воду. А еще, – сказала она, глядя на него в восхищенном изумлении, которого он прежде не видел в ее взгляде, – не опустил руки, даже когда надежды не осталось. В отличие от меня. Тоже мне, хозяйка.

Когда Конор немного пришел в себя, она потащила его в постель, хотя обычно он сам проявлял инициативу. Может, его героизм вывел ее из оцепенения и в этот раз все будет иначе? Но финал был таким же, как и всегда: он вновь столкнулся с ее прочным, непробиваемым барьером.

Несколько дней спустя, вернувшись с тренировки с Диком Гаррисоном, Конор обнаружил на пороге адресованную ему посылку с новеньким ноутбуком. К нему была приложена записка: «За услуги, оказанные моим гениальным сантехником. Э.».

– Компьютер – это уж слишком, – сказал он Эмили по телефону.

– Замена пола стоила бы гораздо дороже, – возразила она. – Ты сам говорил, что ноутбук у тебя очень старый и начал тормозить.

За исключением Ричарда, положившего десять тысяч на сберегательный счет ученика, никто не делал Конору столь щедрых подарков.

– И все же. Вещь слишком дорогая.

– Деньги не проблема, – отмахнулась Эмили. – Боже. Так всегда говорит моя мама. Я превращаюсь в ее копию. Прошу, прими мой подарок, ладно? Я буду счастлива.

Конор понял, что Эмили не переубедить, и горячо ее поблагодарил; помимо нового смартфона, он и впрямь нуждался в новом компьютере и с ужасом думал о том, что рано или поздно придется потратить на него кругленькую сумму. Но деньги найдутся – по крайней мере, у Эмили. На днях он увидел в открытой вкладке ее ноутбука чек за пожертвование в Нью-Йоркский продовольственный фонд в размере трех тысяч долларов. Для нее это значило не больше, чем спонтанная покупка на кассе.

Попрощавшись с Эмили, Конор поискал в интернете объявления о продаже недвижимости по ее бруклинскому адресу, указанному в бланке заказа, хотя раньше запрещал себе это делать, не желая запятнать свои чувства оценкой финансовых возможностей возлюбленной.

Она жила в съемной квартире с двумя спальнями и собственным садом, в доме из коричневого камня. Собственник выставлял жилье в аренду, – прочитав в первый раз, Конор не поверил своим глазам – за семь тысяч долларов в месяц. То есть восемьдесят четыре тысячи в год. Во многих штатах этого хватило бы на первоначальный взнос за ипотеку.

Очевидно, трастовый фонд Эмили содержал больше двух с половиной миллионов долларов. Гораздо больше.

Они встречались только поздними вечерами (за исключением двух-трех раз в неделю, когда Кэтрин заявляла о своих правах), но однажды утром, лежа в постели, прежде чем Конор ушел на тренировку с Джоном, Эмили спросила, не хочет ли он сегодня искупаться. И добавила, что добраться до пляжа можно порознь, если он переживает, что их увидят вместе. Конор напомнил ей, что не может похвастать навыками пловца.

– Поэтому и предложила, – пояснила Эмили. – Если хочешь, я тебя научу.

Конор принялся сопротивляться, но после того, как Эмили заверила, что не станет думать о нем хуже, если ничего не выйдет, неохотно согласился. Чуть позже они встретились на пляже за грудой валунов, отделяющей Каттерс от соседнего закрытого поселка Таннерс-Пойнт, чтобы не попасться на глаза знакомым. Эмили показала Конору, как плавать кролем. Увидев, как он барахтается, едва не наглотавшись морской воды, она предложила придерживать его тело в воде, пока не начнет получаться.

– Только постарайся, чтобы у тебя не встал на людях, – пошутила она, держа его за грудь и живот.

Первые тренировки на теннисном корте с ее матерью. Неужели чувство вины будет преследовать его вечно? Даже если тайна останется тайной, если пройдет пятьдесят лет и Эмили исчезнет из его жизни, а Кэтрин будет давно мертва, время от времени Конор по-прежнему будет вспоминать, что натворил тем летом, когда ему было двадцать пять.

К концу полудня ему удалось самостоятельно преодолеть небольшую дистанцию, прежде чем координация движений нарушилась и ему пришлось встать на ноги. С тех пор они стали заниматься каждый день.

Однажды вечером Кэтрин пришла к нему с серебряной фляжкой в руке. Она еще ни разу не приносила алкоголь в хижину, но в ее дыхании всегда улавливался запах спиртного, который она маскировала ополаскивателем для полости рта. Конор обычно не говорил с ней об этом.

Сейчас, судя по неверной походке, Кэтрин была сильно пьяна. Когда Конор ее поцеловал, она не ответила взаимностью.

– Все нормально? – встревожился он.

– Раздевайся.

Они приступили к делу. Сегодня она вела себя иначе: вместо того чтобы броситься на него, как хищница на добычу, просто лежала на спине. Такое у них было впервые. Может, Кэтрин все-таки узнала о его романе с Эмили?

– Что-то не так? – спросил Конор.

Она промолчала. Он отстранился.

– Что ты делаешь?

– Хочу прекратить, – ответил он.

– Я тебе плачу́, – напомнила Кэтрин. – Закончи работу.

Ему пришлось подчиниться. Он снова в нее вошел, вставляя как можно жестче, чтобы быстрее завершить начатое, но поведение партнерши так сильно его встревожило, что об удовольствии можно было забыть.

– Я не смогу кончить, – признался он. – Давай продолжим завтра.

– Нет. Надо сегодня, – настаивала она.

– Почему?

Она промолчала, а он продолжал двигаться взад-вперед, чувствуя все возрастающее беспокойство.

– Почему сегодня? – повторил Конор.

Кэтрин задрожала. Сначала он подумал, что это оргазм, но потом понял: она плачет.

Он вновь попытался с нее слезть, но она схватила его и силой затащила обратно.

– Почему сегодня? – продолжил настаивать он.

– День рождения Джейки, – чуть слышно проговорила Кэтрин.

– Какого Джейки?

– День рождения моего малыша, – сказала она.

– Кого?

– Моего ребенка.

– Твоей… дочери? – уточнил он, хотя знал, что день рождения Эмили в мае.

– Моего ребенка, – повторила она.

– Какого ребенка?

– Джейкоба, – ответила Кэтрин, всхлипнув. – Сегодня день рождения Джейкоба.

Конор похолодел, мгновенно осознав, к чему она клонит. Эта бездна казалась чернее, чем детские травмы Джорджии и депрессия Эмили. Он отстранился. На сей раз Кэтрин его не остановила.

– Кто такой Джейкоб? – тихо спросил он.

– Мое дитя, – ответила Кэтрин.

– Где… где он сейчас?

– Умер.

Она продолжала плакать, и в глубине души Конор заподозрил, что Кэтрин нарочно рассказала ему эту историю, чтобы поиграть его чувствами. Несомненно, Эмили не стала бы умалчивать о столь серьезном событии. Но, глядя на то, как ее мать раскрывает ему душу, к которой прежде и близко не подпускала, Конор понял, что Кэтрин говорит правду.

– Как он… как это случилось?

Кэтрин шмыгнула носом и прокашлялась.

– Во сне. За ужином в честь Дня благодарения. Ему было три с половиной месяца.

Конор больше не хотел ничего слышать, но кое-что все-таки должен был узнать.

– Сколько лет ему было бы сейчас?

– Двадцать. Сегодня ему исполнилось бы двадцать лет.

– А твоя дочь уже родилась в то время? – спросил он, притворившись, что не в курсе.

Она кивнула.

Интересно, почему Эмили никогда не рассказывала ему о брате? Но задать такой вопрос Кэтрин он не мог.

– И как она это перенесла? – спросил Конор, не придумав ничего лучше.

С минуту Кэтрин молчала. Дыхание ее замедлилось, а всхлипы стихли. За окном стрекотали сверчки – фоновый шум, нарастающий с каждым днем. То была песнь скорби, как однажды заметила Эмили, ведь с наступлением холодов сверчки погибнут.

– Мы с ней это не обсуждали, – ответила Кэтрин. – Ей было три года. Нет смысла говорить.

– Но разве она… – Конор по-прежнему не понимал, почему Эмили, не скрывавшая чувств к матери и отцу, не сообщила ему о столь важном факте своей биографии. – Разве она не спрашивала, куда исчез брат?

– Какое-то время спрашивала.

– А потом? – спросил Конор, опасаясь, что уже знает ответ.

– А потом, – сказала Кэтрин, – она его забыла.

Вскоре после этого откровения Кэтрин ушла, больше ничего не пояснив и отвергнув предложение Конора проводить ее домой, хотя он очень не хотел отпускать ее одну в таком тяжелом состоянии (и нетрезвом виде).

Сейчас он уже жалел, что выпытал у Кэтрин тайну. Само собой, он не мог поделиться ею с Эмили. Узнать об этом она должна была не от него. Ведь ей будет очень больно. К тому же, когда Эмили спросила бы мать о брате, Кэтрин сразу догадалась бы, что посредником выступил именно он.

Нет. Надо молчать. Очередной факт, о котором он не расскажет Эмили.

На следующий вечер, когда они с Эмили смотрели документальный фильм о выборах 2016 года, Конор то и дело поглядывал на девушку, изучая ее лицо. Стереть из памяти такое важное событие казалось невозможным. И все же он не сомневался, что Кэтрин говорила искренне. Да и Эмили тоже вряд ли стала бы держать такую трагедию в секрете.

– Что случилось? – спросила она, заметив, что он на нее смотрит. – У меня что-то не так с лицом?

– Нет, все нормально, – ответил он, и они вернулись к просмотру предвыборных дебатов.

Хотя из рассказа Кэтрин выходило, что они с мужем стремились защитить Эмили, было очевидно: им просто не хотелось говорить дочери правду. Иначе обоим пришлось бы жить с этим до конца своих дней, отвечая на вопросы о безвременно ушедшем малыше, переживая утрату снова и снова, спрашивая себя, не совершили ли они ошибку. Но в то же время они лишили Эмили права скорбеть. Знать об очень важном событии, произошедшем в ее жизни.

– Ну что? – не выдержала Эмили, вновь поймав его взгляд. – Ты как Трамп, преследующий Хиллари на сцене. Того и гляди прыгнешь на меня сзади.

– Я вспомнил твои недавние слова, – пояснил Конор. – Ты спросила, правда ли, что я не люблю говорить о своих чувствах из-за внезапной смерти отца.

Выражение ее лица смягчилось.

– Я только защищалась. Не слушай мою болтовню.

– Мне просто интересно: а что твой психиатр говорит о том, как люди реагируют на тяжелые события, когда не могут их… осмыслить? Способен ли человек навсегда забыть горе, стерев его из памяти?

Она закрыла ноутбук.

– Как бы ни повлияла на тебя смерть отца, ты справился. Уверена, ты ничего не забыл. – Она сочувственно склонила голову. – Хочешь поговорить об этом?

Конор совсем не рассчитывал стать предметом обсуждений.

– Ты слышишь?

Эмили была очень хрупкой. Она дважды побывала в центре лечения депрессии, и только электрический ток избавил ее мозг от страданий. Рано или поздно она неизбежно узнает, чем он занимается с ее матерью. И это ее уничтожит. Он вел себя не только неэтично, но и эгоистично. Был уверен, что все обойдется, потому что хотел сохранить обеих, закрывая глаза на ущерб, за который ему однажды придется ответить.

Правильнее всего отпустить Эмили прямо сейчас. Позволить забыть о нем, пока все не зашло слишком далеко.

– Наверное, тебе не стоит встречаться со мной, – сказал Конор.

– Почему ты так говоришь?

– Я тебя недостоин. Я… ущербный.

Внезапно до него дошло, что Эмили описывала свою мать тем же эпитетом.

– С чего ты взял? – изумилась она. Когда Конор промолчал, спросила: – Хочешь поговорить о папе?

Он не мог раскрыть Эмили страшную правду о смерти своего отца: было бы слишком эгоистично обременять ее своим горем. Но она предлагала ему поделиться самым сокровенным, рассказать о том, чего он не забыл, но о чем лгал так долго, что почти поверил в свою историю, оправдывая себя тем, что никого не обманывает, а лишь немного искажает факты. Ведь он понимал, что никому не захочется узнать такое и застрять вместе с ним в этом черном лабиринте. Пусть верят в ту реальность, которую Конор создал, и не знают, как было на самом деле. Так будет лучше для всех.

Но сейчас он хотел открыться Эмили. Хотел, чтобы она узнала то, чего не знал никто, чтобы их откровенность была взаимной. Ведь он только начал осознавать, что в жизни у него никогда не было по-настоящему близкого человека.

– Мой папа умер не от сердечного приступа, – сказал Конор. – Он совершил самоубийство.

Эмили была так потрясена, что лишилась дара речи.

Конор не спеша рассказал ей о том, как это случилось. Много лет его отец страдал от хронической боли в спине. Как выяснилось позже, со временем та стала такой сильной, что перед смертью он не работал уже около года, ничего не говоря семье. Рано утром папа всегда уходил из дома, притворяясь, что едет на стройку, а сам, наверное, отсиживался в машине. Пособия по безработице не хватало, чтобы оплачивать счета, а закрытие профсоюза, произошедшее за пару лет до его смерти, усложнило процесс получения компенсации за нетрудоспособность. Поэтому он втайне от супруги оформил несколько займов. А дальше, по всей видимости, убедил себя в том, что, сведя счеты с жизнью, избавит близких от долгового бремени. Но кредитные счета были открыты на оба имени, поэтому обязательства отца перешли к матери Конора. Выплачивать его долги им приходилось до сих пор.

Эмили заговорила не сразу.

– Как он… прости, ты не обязан отвечать.

– Наглотался обезболивающих, – пояснил Конор. – Затем лег в ванну. Наверное, решил, что, если таблетки не справятся, вода завершит начатое. А нашел его я.

Воспоминание было немного расплывчатым, хотя Конор в любом случае не стал бы мучить Эмили жуткими подробностями. Он помнил, как, придя с мамой домой из школы, подумал, что дверь в ванную была случайно заперта изнутри, и просунул скрепку в замок, чтобы ее открыть. Увидел крепкую фигуру отца, лежащего в ванне, и колени, покрытые редкими волосками, выступавшие над водой. Расплакался и безуспешно попытался вытащить его окоченевшее тело. Рыдал и звал маму, которая при виде страшной сцены впала в истерику и вообще ничего не смогла сделать. Нашел в своем юном теле силы, о существовании которых не подозревал, и, подняв голову отца на поверхность, увидел, что бледная ирландская кожа приобрела синюшный оттенок. Догадался вызвать скорую помощь и, пока они с мамой ждали медиков, которым уже не удалось бы спасти отца, понял, что можно либо продолжать рыдать над бездыханным телом, либо взять себя в руки и сделать хоть что-то полезное, например обнять и утешить маму, полностью потерявшую самоконтроль. Он выбрал второе – и с тех пор оставался верен своему выбору.

– О боже. – Эмили прикрыла лот ладонью. – Ох, Конор… Это ужасно. Почему ты мне сразу не сказал?

– Я ни с кем это не обсуждаю.

– Только с мамой?

Он покачал головой.

– А… она говорит об этом с кем-то? – спросила Эмили.

Он вновь покачал головой.

– Мы всем сказали, что папу хватил удар.

Эмили прищурилась, наверняка осуждая и его мать, и самого Конора за сокрытие истины. Зачем он только решился? Поделился с Эмили частичкой своей души, и теперь ее не заберешь обратно. Если они расстанутся, она будет по-прежнему владеть его тайной, сможет использовать ее как оружие, чтобы трактовать и критиковать его поступки и отклонения. Надо было оставить всё как есть и не усложнять себе жизнь.

– Я правда не знаю, что сказать, – проговорила Эмили. – Кроме того, что ты не ущербный. Или я тоже такая, а те, кто якобы нормальный, – очень скучные люди, с которыми мне точно не по пути.

Она раскинула руки и крепко обняла Конора.

Нет, Эмили никогда не обернет это против него. Вот почему Конор сказал ей правду. Потому что она единственный человек во всем мире, которому он сейчас, спустя целых четырнадцать лет молчания, полностью доверял. И понимал – хотя в глубине души знал и прежде, – что иначе нельзя.

На следующее утро Эмили прислала ему электронное письмо.

«Ты не обязан его читать – ни сейчас, ни потом, – но я закончила первый черновик романа», – написала она, приложив файл с рукописью.

«С удовольствием прочту, – ответил Конор. – Все равно надо отдохнуть от конституционного права. Может, успею даже сегодня».

Он действительно горел желанием ознакомиться с романом, ничего не зная о ее творчестве – материалы литературного журнала колледжа не размещались в Сети, – а потому сразу приступил к чтению. Эмили довольно точно описала скромную структуру своего произведения: оно представляло собой серию коротких эпизодов («виньеток», как она их называла), бо́льшая часть которых занимала не более четырех страниц и повествовала о жизни главной героини по имени Элис.

С технической точки зрения Эмили была довольно искусным писателем, явно талантливее Конора. А еще хорошо знала свою субкультуру (оказывается, потертые халаты, в которых жители Каттерса ходили на пляж, назывались «плащ-полотенце»). Но, дочитав третью главу, Конор с тревогой осознал, что из ее работы вряд ли получится хорошая книга. И отсутствие сюжета было не главным недостатком (как, впрочем, и достоинством). Конечно, Конор не был литературным критиком и даже заядлым читателем, но ключевая проблема, которую обозначила сама Эмили, заключалась в том, что никто не станет сопереживать богатенькой белой девчонке, семейную жизнь которой отравил избыток денег.

Напрасно он пообещал Эмили, что осилит текст за день. Она ведь захочет узнать его впечатления, и, если Конор признается, что предпочел ее роману учебник, она от него не отстанет, потребовав дочитать до конца. Он лишь надеялся, что, несмотря на вялое начало, постепенно качество романа улучшится.

Тщетно. К концу двухсот сорока мучительных страниц Конор возненавидел юную Элис. Она была испорчена, тяжело переживала любую обиду и вечно считала себя жертвой равнодушного, вечно отсутствующего отца и чудовищно самовлюбленной матери. Если Эмили была такой же капризной в свои восемнадцать, хорошо, что он не знал ее в то время.

Вся эта болтовня о «наследственной травме» казалась пустой и надуманной, – если бы Эмили знала, какое горе пришлось пережить ее семье, возможно, и книга вышла бы получше.

В начале их отношений Конору было все равно, каким окажется роман Эмили. Но сейчас он хотел, чтобы она бросила эту затею и нашла себе более практичное занятие.

– А ты умеешь заставить девушку ждать, – проворчала Эмили, когда он пришел к ней в тот вечер и заговорил о чем-то другом. – Ты прочитал мою книгу?

– Прочитал, – ответил Конор.

– И?

– У тебя потрясающий стиль.

– Допустим.

– Ага. Ты пишешь гораздо лучше меня. Надо тебе редактировать мои работы.

– Несколько невнятно. Сомнительный комплимент, – изрекла Эмили. – Что скажешь о персонажах? Об Элис?

– Она показалась мне… занятной.

– Занятной?

– Я же не литературный критик. Не умею обсуждать такие вещи.

– И это все, что ты можешь о ней сказать? Что она «занятная»?

– По-моему, ты правильно поступила, не став лепить из нее положительного персонажа.

Эмили склонила голову.

– Ты о чем?

– Помню, ты говорила, что раньше в художественной литературе женские персонажи описывались только с положительной стороны, а современные авторы делают все наоборот, осознанно изображая своих героинь крайне неприятными особами.

– Блин, – брякнула Эмили. – Так и знала. Выходит, Элис показалась тебе «неприятной».

Конор только что это придумал в надежде, что его слова прозвучат лестно, но просчитался. Эмили – это Элис, а Элис – это Эмили; по сути, он только что назвал неприятной и ее саму, и роман, который она написала.

– Нет, что ты, – поспешно возразил Конор. – Сначала я подумал, что ты к этому подводишь. Потому что она богата и все такое. Но потом становится ясно, что деньги… принесли героям одни страдания, и к концу книги Элис начинает нравиться гораздо больше. Прежде всего потому, что сам того не ожидаешь.

Эмили это явно не убедило.

– А еще там была забавная сцена, – продолжил Конор, вспомнив фрагмент, который совсем не показался ему смешным, хотя таким его явно задумывал автор, – когда двоюродная бабушка Элис теряет одежду, искупавшись нагишом, и идет по дороге голая.

– Я совершенно уверена, что ты говоришь неправду, – изрекла Эмили. – Скажи честно: ты считаешь роман ужасным.

– Я говорю правду. Мне просто трудно объяснить. – Конор понял, что пора подключать тяжелую артиллерию. – А еще эпизод в самом конце, когда школьница, у которой обнаружили рак, возвращается абсолютно здоровой и Элис размышляет о том, что значит быть хорошим человеком…

– Это реальная история, случившаяся с одной выпускницей по имени Лора Чейзен.

– Я даже прослезился, – заявил Конор.

И вновь приврал, хотя искренне считал этот фрагмент удачным, как и немногие другие. В тот момент героиня впервые расширила границы своего колоссального эгоцентризма, обратив внимание на чужую беду. Как ни странно, Эмили, вполне способная сопереживать другим людям в реальной жизни, просто отрезала эту частичку себя, создавая собственный художественный образ. Или точно откалиброванный механизм ее самопознания вдруг вышел из строя на страницах романа?

– Ты со мной откровенен? – с подозрением уточнила она. – Тебе не кажется, что моя книга – это бабское нытье о том, как тяжко быть богатой, и все сразу возненавидят Элис, а заодно и меня?

Как и прежде, она казалась очень ранимой. Даже больше, чем в ту ночь, когда сообщила ему о своем психическом расстройстве. Эмили всего двадцать три, и это ее первый роман. Талантливая от природы, она определенно добьется успеха, когда станет старше и опытнее. Лучше бы ей плюнуть на эту плохую книжку о собственном детстве. Впрочем, когда-нибудь жизнь укажет ей на недостатки, о которых она сама ему рассказывала. И Конор точно не собирается быть тем человеком, кто разрушит ее мечты и отправит обратно в клинику. Надо ее поддержать.

– Тот, кто тебя ненавидит, – возразил Конор, – просто завидует твоему таланту.

Он не сразу понял, смог ли ее убедить, но Эмили, услышав такой комплимент, расплакалась и обняла Конора.

Люди никогда не перестанут верить в то, во что хотят верить.

Пока они собирали мячи после тренировки, Джон задал Конору два вопроса.

– Во-первых, ты не хотел бы поработать здесь и после Дня труда? Я собираюсь остаться в Каттерсе как минимум до октября, и несколько других жителей тоже, включая Дика и Сюзанну. Значит, сможешь еще немного подзаработать. Правда, к концу сентября в хижине становится прохладно, но я дам тебе одеяла и обогреватель.

Деньги Конору не помешали бы: судя по всему, и Кэтрин не собиралась покидать Каттерс в ближайшее время. Более того: Конор сможет побыть и с Эмили, которая тоже пока не планировала возвращаться в Бруклин. Поэтому он сказал Джону, что согласен погостить у него подольше.

– Во-вторых, моя фирма отменила мораторий на прием новых кадров, – продолжил Джон. – Не знаю, есть ли у тебя что-нибудь на примете, но, если хочешь, мы с радостью пригласим тебя на собеседование в ближайшие две недели. Я, конечно, возьму самоотвод.

Конор пришел в экстаз – но лишь на мгновение. С таким образованием у него нет никаких шансов. Джон помогает ему только из милости.

– Я очень ценю эту возможность, – ответил он. – Но ваша фирма рассматривает кандидатов из лучших университетов. Боюсь, моих заслуг слишком мало даже для собеседования.

– Наши кандидаты действительно могут похвастаться выдающимися резюме, – признал Джон, добродушно похлопав Конора по плечу. – Но нам нечасто встречаются ребята вроде тебя, прошедшие огонь и воду. Считай, что это и есть твое главное преимущество.

Конор вновь поблагодарил Прайса и заверил, что тот окажет ему большую честь, позволив пройти собеседование в своей фирме. Но в тот же вечер пожаловался Эмили, что среди ее сотрудников – сплошные выпускники Эксетерского университета, Гарварда и Гарвардской школы права, и, что бы Джон ни говорил, у Конора нет ни единого шанса туда устроиться.

– Да пошли они, – отмахнулась Эмили. – Особенно те, кто учился во всех трех вузах сразу.

Сама она была выпускницей не менее престижной частной школы и относилась к Гарварду особенно предвзято, поскольку его окончили три поколения мужчин семьи Ремсен, включая ее отца, который очень расстроился, когда дочь выбрала Бард, даже не попытавшись поступить в его альма-матер.

– Уверен, многие партнеры фирмы Джона учились во всех трех университетах.

– В отличие от тебя, ни один парень из Эксетера и Гарварда не починил бы мне кран в ванной, – сказала Эмили. – Такой сразу сдался бы. Мол, пусть мама оплатит ремонт.

Как и мать Конора, Эмили понятия не имела о правилах, действующих в деловой сфере. Джон лишь пытался помочь своему протеже набраться опыта в прохождении собеседований – на большее рассчитывать не стоит.

– То есть ты не хочешь, чтобы я работал в такой солидной фирме? – недоумевал Конор. Раньше Эмили уже посоветовала ему отправить резюме в некоммерческие организации или государственные структуры вроде Агентства по охране окружающей среды.

– Знаю, тебе приходится выплачивать долги, – ответила она, – но, если не ошибаюсь, ты не планируешь заниматься уголовным правом.

– Хочешь сказать, что расстроилась бы, если бы я защищал преступников?

Эмили пришла в ужас.

– Наоборот, – возразила она. – А вот если бы ты выбрал карьеру прокурора, став частью коррумпированной судебной системы, я бы не смогла с тобой встречаться.

В тот вечер было особенно тепло, и Эмили предложила освежиться, устроив праздничный ночной заплыв. Благодаря ежедневным занятиям Конор немного овладел кролем и теперь мог продержаться добрых десять минут, прежде чем слабая техника окончательно его изматывала.

Вечер был ясным, и лунный свет позволял хорошо видеть в темноте. Конор думал, что Эмили хочет только окунуться, но по дороге к пляжу она предложила:

– Давай сплаваем до «яхт-клуба».

У сильной пловчихи вроде нее путь туда и обратно занимал всего полчаса. А для Конора растянулся бы на добрых сорок пять минут, если вообще был ему под силу.

– По-моему, сейчас не самое подходящее время, – возразил Конор. – Да и рано мне замахиваться на такие дистанции.

– Всегда можно лечь на воду или поплыть на спине, если устанешь. – Она указала на оранжевый спасательный жилет, лежащий на песке. – Смотри, что я принесла. Можем взять его с собой в воду. Наденешь, если понадобится.

Конора терзали сомнения. Она сплела пальцы у него за спиной.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. – Казалось, его безопасность волнует ее больше собственной.

– Ладно, – сдался он, когда желание не ударить в грязь лицом пересилило страх утопления.

Они направились в путь, следуя по течению. Эмили плыла на боку почти вплотную к Конору, позволив ему задать удобный темп. Она предупредила: если Конор устанет, надо сразу попросить ее остановиться и помочь ему надеть жилет. Но он двигался вперед без передышек, и совсем скоро они приблизились к «яхт-клубу». Такой длинной дистанции он никогда не преодолевал.

– Устал? Хочешь, выйдем на берег и вернемся домой пешком, – предложила Эмили.

Руки у Конора одеревенели, и он так запыхался, словно сыграл три сета подряд. Но ведь он уже так далеко продвинулся.

– Нет. Давай развернемся, – ответил Конор.

Обратный путь дался ему тяжелее, поскольку теперь они плыли против течения. Дыхание сбивалось, а вращать руками в воде казалось не проще, чем пытаться сдвинуть с места жидкий цемент. Вода то и дело затекала в его пыхтящий рот. Видимо, пора было надеть спасательный жилет. Но это казалось унизительным, особенно на фоне Эмили, которая легко провела бы в воде еще целый час. И Конор продолжал плыть.

– Эмили! – позвал он, запаниковав, что не видит ее в темноте.

– Прямо за тобой. – Она дотронулась до его спины. – Надеть жилет?

– Нет, – отказался Конор и двинулся вперед с еще бо́льшим упорством.

Через несколько минут, когда он почти смирился с тем, что придется признать поражение и попросить о помощи, нога его коснулась мягкого песка. Он встал и отдышался.

– Все нормально? – спросила Эмили.

Конор кивнул и стал дышать спокойнее. Они крепко обняли друг друга, мокрые и с бегущими по коже мурашками. Вдалеке, за спиной Эмили, виднелся «яхт-клуб». Казалось, он находился по другую сторону океана. А Конор, который весной едва умел плавать по-собачьи, только что там побывал и вернулся сюда, причем без посторонней помощи.

Нет. Ему помогла Эмили. Именно она научила его плавать, заставила поверить в себя, следила за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Ну и пусть им, возможно, никогда не удастся достичь сексуальной гармонии. В жизни есть и другие, не менее важные вещи. Неужели ему правда так повезло?

– Замерз? – спросила Эмили и отступила на полшага, окинув взглядом его дрожащее тело. – Что с тобой?

Конор не помнил, когда в последний раз плакал, даже наедине с собой. И уж точно не проронил ни слезинки в присутствии девушки.

– Ничего, – ответил он. – Все в порядке.

Так он частенько с легкостью говорил Элли, перед тем как положить трубку или переступить порог. Но то, что происходило в его душе сейчас, было гораздо серьезнее любых дешевых сантиментов. Он не сомневался, что его любовь истинна, несмотря на интрижку с Кэтрин, и при мысли, что Эмили не ответит ему взаимностью или передумает через неделю, месяц или год, он не сразу решился признаться, но потом выдавил:

– Кажется, я тебя люблю.

– Кажется? – переспросила Эмили. Затем немного помолчала, показывая, что ей тоже непросто говорить такое, и наконец шепнула ему на ухо: – Я тоже тебя люблю.

Но даже сейчас, когда сердце у Конора колотилось от холодной воды, а лунный свет блестел, как серебряный нож, отражаясь в океане, когда они сжимали друг друга в объятиях, его вновь посетила непрошеная мысль, часто приходившая в голову: план, задуманный как невинная забава, как возможность исследовать глубокую эмоциональную привязанность к одной женщине и маниакальный сексуальный интерес к другой, теперь связал его по рукам и ногам.

К этой тревоге примешивался вечный страх разоблачения. Конор понимал, что рано или поздно правда выйдет наружу. Например, Кэтрин могла без приглашения заявиться в хижину или в гостевой дом. А Эмили – по ошибке заглянуть к нему в тот вечер, когда он будет с Кэтрин. Нельзя исключать любую случайность. Один неверный шаг – и все рухнет, уничтожив лучшее, что у него было. Лучшее, что когда-либо случалось в его жизни. И винить Конору будет некого, кроме своей лживой и алчной натуры.