Часть третья

Косые лучи ослепительного июльского солнца растворились в медной августовской дымке. Поселок погрузился в легкую дремоту, утомленный жарой, накопившейся за долгие знойные полдни, словно пыль по углам в заброшенном доме. Океан прогрелся до температуры ванны. Серебристые трели сверчков с каждой ночью становились все длиннее. Этот чудесный клочок земли стоил каждого выброшенного на ветер доллара, указанного в налоговой декларации, а нынешнее лето могло стать лучшим в жизни Конора, если бы он время от времени давал уроки тенниса, готовясь к адвокатскому экзамену, и либо наслаждался бурным романом с Эмили, либо раз в несколько дней занимался удивительно страстным и весьма прибыльным сексом с Кэтрин.

Вместо этого Конор уже несколько недель осторожно и хитроумно манипулировал обеими. Вскоре он обнаружил, что его хладнокровие проявляется не только в стратегическом подходе к теннису, но и в неверности. Теперь он встречался с Кэтрин исключительно в хижине, а с Эмили – у нее дома, куда всегда приходил пешком с наступлением темноты (входную дверь, как она и говорила, не было видно из окон особняка). Избегая друг друга под предлогом коронавирусных ограничений, Эмили и ее мать предпочитали переписку, иногда созванивались, изредка беседовали на улице и никогда не находились в одном помещении. Поэтому ночевать у Эмили было безопасно: Конор мог не бояться, что в любую минуту нагрянет Кэтрин (хотя в противном случае был всегда готов спрятаться в шкафу). Эмили, в свою очередь, с пониманием относилась к его потребности заниматься, как и к необходимости скрывать их отношения от Джона Прайса, а потому никогда не приходила без приглашения. И хотя она бывала у него не так часто, Конор держал ухо востро и всякий раз распылял в воздухе и на кровати освежитель воздуха, маскируя запах духов ее матери (а также купил флакон с ароматом ванили на случай, если не успеет замести следы). Если Кэтрин требовала провести «тренировку» в тот вечер, когда он запланировал свидание с Эмили (которые со временем стали ежедневными), Конор отменял встречу с последней, жалуясь, что совсем не успевает ни работать, ни отдыхать. Кроме того, он переименовал обеих в телефонной книжке, переводил смартфон в авиарежим перед каждой встречей и удалял все их сообщения сразу после прочтения.

Поскольку Конор всегда был начеку, старался не рисковать и не допустил ни одной оплошности, а также благодаря пандемии, сломавшей привычные социальные устои, стратегия работала безупречно.

Он почти не думал о коронавирусе, кроме как во время разговоров с мамой. Вот что значит жить как настоящий богач, которому нет дела до земных катаклизмов. Беспокоиться о них не больше, чем о стихийных бедствиях на Марсе.

На полуострове, окруженном бескрайним океаном, воцарилось вечное лето – истинный рай на земле. Дети катались на велосипедах и самокатах без шлемов и присмотра родителей, а ухоженные собаки бегали без поводков. Перед обедом жители сидели на скамейках, потягивая вино и угощаясь сыром, поданными их личными поварами (в масках). На общественном огороде зрели томаты черри, тающие во рту и сладкие, точно конфеты. Каждое воскресное утро в поселке устраивали гонки на лодках, объявляя победителя в еженедельном письме с новым кодом от ворот. Отныне Конор получал код с гордостью (и облегчением, представляя, как Чарли приближается к воротам на своем «бьюике», чтобы совершить очередное преступление, и уезжает ни с чем). Куда бы он ни шел, всюду взгляду открывались волшебные места: нетронутые поля с радугами и грациозными оленями, извилистые лесные тропинки, одна из которых вела к крошечной хижине, построенной прямо внутри холма, прибрежное мелководье, кишащее крабами, и поляна фиолетовых клеверов возле дома Джона, куда Конор старался приходить каждый вечер, чтобы посмотреть, как заходящее солнце заливает бронзой каменную стену, ограждающую территорию от дороги, и пронизывает тонкими лучами света густые деревья.

Жизнь в Каттерсе вызвала в памяти Конора пример, который он слышал на первом курсе от одного профессора на лекции по социологии и вспоминал всякий раз, когда приезжал в аэропорт. Авиационную индустрию лектор считал моделью американского общества в миниатюре, где каждому слою соответствует определенный уровень видимости. На низшей ступени – рабочий класс, самый крупный из всех. Многих его представителей пассажиры никогда не замечают: это те, кто разносит еду в воздухе и на земле, обслуживает самолеты и так далее. Чуть выше – значительный по своим размерам средний класс. К нему относятся сами пассажиры, которые занимают места в экономклассе и служат утешением для работяг, лелеющих скромную мечту о путешествиях по воздуху. Следом идет немногочисленная элита, состоящая из предпринимателей и прочих богачей, которые прячутся от посторонних глаз за ширмами, обедая блюдами из дорогих ресторанов. А на самом верху – совсем крошечная (менее одной сотой процента) группа людей, летающих на частных самолетах из собственных аэропортов. На остальных уровнях экосистемы их видят еще реже, чем самых неприметных носильщиков багажа. Авиаперелеты, по словам профессора, предназначены именно для элиты, и прежде всего – для этого последнего микрокласса, поскольку именно из него можно извлечь максимальную выгоду. А все остальные – неудачники, чьи налоговые отчисления финансируют поездки безумно богатых сограждан, – вынуждены развивать индустрию по́том и кровью или ерзать на продавленных сиденьях, выпрашивая у бортпроводников целую банку содовой или вторую пачку печенья. Они не в состоянии увидеть, насколько успешны те, кто стоит на вершине пирамиды.

Всякий раз, проезжая в ворота на велосипеде с пакетом продуктов, вдыхая свежий морской воздух и глядя на кроликов, скачущих через дорогу, Конор не мог поверить, что живет здесь, пусть и временно: бок о бок с владельцами домов, каждый из которых стоит не меньше частного самолета, в местечке, куда большинству американцев (тем самым неудачникам) попасть не светит.

Хотя, конечно, он мог претендовать только на гостевой дом, а значит, и сам считался почти неудачником. Остальным-то эти райские кущи (с особняком в придачу) достались по наследству. Чарли наверняка был прав: один из их далеких предков наверняка провернул наглую аферу, чтобы его потомки могли жить в такой роскоши. Конечно, махинации не были жестокими и, возможно, формально не нарушали закон, но помогли отцам-основателям обмануть систему, нажившись на чужом несчастье. Иными словами, совершить преступление капитализма. И теперь их отпрыски пировали, наслаждаясь богатством, которое приумножалось с каждым годом.

Интересно, какой была бы теперь жизнь Конора, останься он с Элли? После университета она перебралась на Манхэттен и занялась маркетингом, устроившись в малоизвестную фирму по производству экологически чистой модной одежды, а от пандемии наверняка спасалась у родителей, в Олбани, куда ему тоже пришлось бы с ней поехать. Раньше Конору нравилось бывать в их доме с четырьмя спальнями, фотографиями Элли, ее брата и сестры, висевшими на стене у лестницы, маленьким задним двором, огороженным забором, где ее папа летом готовил на гриле, и подвалом, оборудованным для настольного футбола. Они были одной из тех семей, что ходят в кино на Рождество. «Очень по-американски», – сказала бы Кэтрин. Или с бо́льшим сарказмом: «Средний класс».

В колледже его такая жизнь ничуть не смущала – даже наоборот, Конор полагал, что к ней-то и нужно стремиться, даже при наличии большой и слишком жизнерадостной семьи. Но теперь обратной дороги не было. Он никогда не вернется в прошлое.

И раз ему не посчастливилось родиться в неамериканском – хотя в каком-то смысле типично американском – местечке вроде Каттерс-Нек, оставался лишь один способ там закрепиться: через женитьбу.

Если раньше Конор переживал, что в браке с Элли его ждет целая вечность, полная чуть теплых чувств, то в своей искренней любви к Эмили нисколько не сомневался. Она была веселее, опытнее и умнее него. Мужская красота совсем ее не вдохновляла, что вызывало уважение. Каждый день она бросала ему вызов, давала пищу для ума и развлекала своими коронными трюками. Он хохотал как безумный всякий раз, когда она изображала парализующее чувство неопределенности, испытанное в психбольнице: бежала в одну сторону, резко тормозила, скользя носками по линолеуму на его крошечной кухне, карикатурно разворачивалась и тотчас тормозила снова.

В отличие от большинства его однокурсников, любивших громко рассуждать о политике, Эмили выражала свои взгляды не в высокопарных, самодовольных речах и даже не в грозных публикациях в соцсетях. Читая новости, она искренне негодовала против жестокости, глупости и несправедливости мира, хотя всей душой не терпела либеральных штампов. «Какие же они идиоты, – заключила она однажды вечером, оторвавшись от статьи о корпоративных тренингах по культурному многообразию, вошедших в моду после убийства Джорджа Флойда. – Учат работников не быть расистами, сексистами и прочей херне. Чушь собачья, мертвому припарки. Боссы знают, что все проблемы из-за денег и надо только отдать их тому, кто в них нуждается. Но делиться они не намерены, а значит, ничего не изменится». Даже не разделяя страстных убеждений Эмили – у него ведь не было ни денег, ни ресурсов, чтобы думать о чужих бедах, – Конор все равно восхищался ею, и не только за взгляды, но и за готовность раскошелиться, подтвердив слово делом.

Она рассказала ему о своей семье. После развода отец Эмили, «пра-пра-пра-и-еще-раз-правнук» второго губернатора Плимутской колонии, женился на хостес из сигарного салона в Верхнем Ист-Сайде. У них родились два единокровных брата Эмили, с которыми она была едва знакома. После второго курса лечения она решила, что папино присутствие «токсично» для нее («Знаю, избитое словечко, но здесь оно вполне уместно»), и перестала с ним общаться.

Конор был осторожен, стараясь не проявлять повышенного интереса по поводу Кэтрин, хотя порой не мог удержаться и задавал вопросы, ведь Эмили была его единственным источником информации. Когда девочка была маленькой, у матери случилось несколько романов, но замуж во второй раз она так и не вышла, отчасти из-за «навязчивой мысли, что все хотят жениться на ней по расчету». В молодости Кэтрин хотела стать художницей, но забросила учебу, когда Эмили исполнилось три или четыре года. Конор мысленно удивился, узнав, что прошлое его любовницы связано с искусством, но виду не подал и спросил, почему она перестала заниматься живописью.

– Говорит, что потеряла интерес, но лично мне кажется, что у нее просто не получалось, несмотря на широкие возможности и связи, и винить следует разве что талант, а вернее его отсутствие, – заключила Эмили. – В общем, она соскочила. Не знаю, заметил ты или нет, но здесь принято считать, что большие амбиции и стремление достичь успеха деклассируют человека.

По словам Эмили, вместо того чтобы заняться делом, ее мама целыми днями посещала изысканные обеды и чопорные благотворительные ужины в Верхнем Ист-Сайде, где «собираются мерзкие богачи, возомнившие себя альтруистами. Когда я сказала матери, что раздам бо́льшую часть наследства, как только смогу им распоряжаться, она заставила бухгалтера… Прости, звучит ужасно, да? Я еще ни с кем это не обсуждала».

– Нет-нет, – ответил Конор. Очень уж он хотел послушать, как кто-то сорит деньгами, не зная им счета.

– Она была в ужасе оттого, что я «профукаю» состояние Хэвмайеров, даже если это произойдет после ее смерти. По закону она не имеет права исключить меня из трастового фонда, поскольку дедушка с бабушкой открыли его на мое имя. Поэтому Кэтрин заставила бухгалтера наложить все возможные ограничения, и теперь я могу снимать со счета только определенную сумму в месяц, хотя с каждым годом она немного растет. Обычно дети получают полный контроль над своими доходами в восемнадцать или двадцать один, но мне придется ждать до тридцати. Надеюсь, к этому времени мать не упьется до смерти. Пусть смотрит, как я раздаю деньги тем, кто заслужил их больше нее.

Теория Ричарда о крутых парнях полностью себя оправдала. Даже самая старая гвардия богатых наследников, надежно припрятавших активы в облигациях с низким уровнем риска и казначейских ценных бумагах, не могла спать спокойно, боясь ослабить хватку и утратить место под солнцем.

– Об этом ты и пишешь в своем романе? – уточнил Конор.

– Не совсем, – ответила Эмили. – В финансовых махинациях я ничего не смыслю. Скорее речь идет об эмоциональных последствиях. Моя мама глубоко ущербна, и виноваты в этом прежде всего деньги. Из-за них она разучилась выражать любовь так, как делают нормальные люди.

– Это как? – спросил Конор, пожалуй с несколько излишним интересом.

– Вот скажи: твоя мама тебя обнимает?

– Обнимает? Да, конечно.

– Считай, что тебе повезло, – вздохнула Эмили. – Моя меня – нет. Никогда.

– Вообще никогда?

– Ну, раньше, может, и обнимала. У меня сохранились фотки, где она со мной возится, когда я была маленькой. Но материнских прикосновений я не помню. Насколько я могу судить, после развода она стала совсем другим человеком. Черствой, скрытной и… лишенной радости.

– И все из-за развода?

– Не факт. Мой психиатр говорит, что виноват ее нарциссизм. Она потеряла ко мне интерес, как только поняла, что не может полностью меня контролировать, – объяснила Эмили. – Раньше я спала в комнате рядом с родительской, а после развода мать переселила меня в другой конец коридора и выбросила все мои детские игрушки, одежду и кроватку, оставив одни голые стены. Словно хотела, чтобы ничто не напоминало ей о том времени, когда я была ребенком, которого она любила.

Когда Эмили говорила о себе, в голосе ее не было ни эгоизма, ни жалости. Для Конора ее исповедь звучала как глубокий самоанализ человека, гораздо более интроспективного и эмоционально развитого, чем он сам.

Все было хорошо – если бы не одно но. Их первый секс, случившийся через полторы недели после того, как Эмили сказала, что еще не готова, получился очень вялым, не оправдав ожиданий Конора. Спустя несколько минут Эмили попросила его закончить и не беспокоиться о ней.

– Но я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, – настаивал Конор.

– Сейчас не получится, – ответила Эмили. – Ориентируйся лучше на себя.

Ему пришлось финишировать, думая не о тихой неподвижной девушке, лежащей под ним, а о недавнем (очень громком) оргазме, который испытала Кэтрин в его постели.

Однако стоило ему слезть, как Эмили начала гладить себя между ног. Не зная, какой теперь должна быть его роль, Конор молча смотрел, как она легко и спокойно достигла пика. Наблюдая за ее оргазмом, он возбудился, но в то же время был очень расстроен из-за того, что никак ему не поспособствовал.

– Я делаю что-то не то? – спросил он Эмили после следующей попытки, которая оказалась еще менее успешной: пока она себя ласкала, он попытался погладить ее грудь, но она тотчас оттолкнула его руку. – Тебе не нравится?

– Дело не в тебе, – ответила Эмили. – У меня никогда… не получается с парнями.

– Наверное, дело в технике? Просто никто не умеет тебя…

– Не знаю.

– Может, ты будешь мастурбировать в процессе?

– Во время секса это бесполезно. И ласкать меня тоже. Знаю по опыту. Кстати, лекарства ни при чем, я всегда была такой. Пожалуй, мое состояние можно описать только одним словом: барьер.

Конор никогда с таким не сталкивался.

– Может, дело в том, что твоя мама перестала тебя обнимать? – спросил он.

– Что?

– Ты говорила, что мама перестала ластиться к тебе после развода. Может, поэтому ты не можешь кончить, когда тебя ласкает парень?

Эмили помолчала.

– Какую же хрень ты сейчас сморозил, – сказала она наконец.

– Прости. Думал, ты обсуждаешь такие вещи с психотерапевтом.

– А может, ты не любишь обсуждать свои чувства именно потому, что твой папа умер от сердечного приступа, когда ты был маленьким? – спросила Эмили, но прежде, чем Конор успел ответить, прибавила: – Прости. Нельзя так говорить.

– Все нормально, – сказал он. – Ты тоже меня извини. Просто… хотел помочь. Больше не буду поднимать эту тему.

Но думал о ней Конор все чаще и чаще. Его расстраивало, что девушка, с которой он занимается сексом, испытывает наслаждение только наедине с собой и даже не дает к себе прикоснуться во время финала. Как и большинство мужчин, он считал женский оргазм целью, к которой стоит стремиться как для собственного психологического спокойствия, так и для того, чтобы сделать приятно партнерше. Но, в отличие от большинства мужчин, был готов пожертвовать своим оргазмом, если бы от этого зависело удовольствие женщины.

Несмотря ни на что, Конора по-прежнему очень тянуло к Эмили. Он действительно считал ее привлекательной, и вполне возможно, что отсутствие сексуального интереса с ее стороны, особенно на фоне множества девушек, кидавшихся в его объятия, не только не охлаждало его пыл, но и еще больше разжигало. Его буквально бросало в жар, когда он видел, как она всю ночь усердно работает над романом, сидя за ноутбуком со сгорбленной спиной и наушниками в ушах, погрузившись в мир своих фантазий, не нуждаясь ни в реальной жизни, ни в его внимании, абсолютно недоступная, поглощенная делом – словом, помешанная на творчестве не меньше, чем он на каждом заработанном очке во время матча. Но, насколько бы она ни возбуждала Конора, в постели его всегда ждало разочарование.

Эмили возродила в нем характерную для спортсмена жажду победы. Каждую попытку затащить ее в постель Конор воспринимал как схватку с более сильным соперником, полагая, что должен придумать новую стратегию, отыскать брешь в доспехах, взломать сексуальный код Эмили. Конечно, он понимал, что дело не в физиологии: всему виной обычный психологический блок. Может, решение проще, чем кажется, и надо лишь подобрать технику или позу, которой она никогда не пробовала. Или пойти более сложным путем, развивая близость и доверие. Впрочем, всегда может произойти что-то неожиданное и барьер рухнет сам. Конор был терпелив, ничего не боялся и считал, что обладает даром обольщения. Если кто и мог покорить Эмили, так это он.

С Кэтрин все было наоборот: динамика, которая могла со временем сойти на нет, не только не снижалась, но даже усиливалась благодаря непостоянству и странности их отношений и вопреки тревоге, какую обычно испытываешь перед совершением противоправного поступка. Ожидая, что Кэтрин свяжется с ним в любое время, придет в хижину, трахнет его и позволит полежать у себя на груди каких-то десять минут, после чего, насытившись вдоволь, оставит чек и уйдет, Конор превратился в наркомана, жаждущего все большей дозы дофамина. Лучший секс в его жизни и самая щедрая оплата – в одном взрывоопасном флаконе.

Эмили давала ему все, что можно только пожелать, кроме сексуального удовлетворения; ее мать обеспечивала исключительно этим (и тремя сотнями долларов за встречу). Вместе они образовывали ответ на все его мечты.

Когда-нибудь дилемма разрешится тем или иным образом, но до тех пор, казалось Конору, он может наслаждаться жизнью как никогда прежде, а чеки Кэтрин помогут им с мамой остаться на плаву. Надо лишь продержаться до осени.

Но если роман с Эмили не исчерпает себя к концу лета или даже перерастет в нечто большее, рано или поздно ему придется во всем сознаться ее матери. Вот только как?

– О чем ты думаешь? – спросила Эмили Конора однажды ночью после очередной неудачной попытки заняться сексом. Когда он не ответил, прибавила: – Я знаю, что это самый дурацкий вопрос, который только можно задать в постели, но ты как будто не здесь.

В ту минуту Конор вспоминал недавний (и куда более успешный) половой акт с Кэтрин, во время которого они устроили игру обычно не сочетающихся языков и отверстий. Раньше он спокойно жонглировал партнершами, не испытывая ни малейших угрызений совести, но нынешний любовный треугольник вызывал у него отвращение к самому себе. Каждая встреча с Кэтрин только усиливала его зависимость, а в каждую ночь с Эмили сердце разрывалось между сильными чувствами и глубоким раскаянием. Кем бы он ни считал себя в прошлом, сколько бы оправданий ни придумал, говоря себе снова и снова, что тут нет ничего страшного, ведь ни одна, ни другая ничего не знают, а значит, потерпевших нет, – он все равно был плохим человеком. Хороший незамедлительно пожертвовал бы одной из двух авеню наслаждений, а то и обеими.

Но сколько влиятельных американцев не стесняются брать больше, чем им причитается, особенно в последние годы! И разве он, трудолюбивый и порядочный Конор О’Тул, любящий сын, живущий с матерью в двухкомнатной квартирке в Йонкерсе, не имеет права на единственную неосторожность здесь, в Каттерс-Нек? Всего один рискованный удар после многих лет ровных безошибочных подач.

– Ни о чем я не думаю, – ответил он Эмили. – У меня же нет внутреннего мира.