Сначала Пуласки осмотрел квартал, в котором жила Алейна, а затем поехал в больницу.

Теперь он стоял перед клиникой Бормана внимательно её осматривая, по фасаду — от колонн до причудливой лепнины под самой крышей. Пятиэтажное здание, охраняемое как памятник архитектуры, помнило ещё австро-венгерскую монархию и напоминало те парадные особняки, что выстроились вдоль венской Рингштрассе.

Согласно мраморной доске у входа, в годы нацизма здесь располагалась тюрьма гестапо, после Второй мировой — детская психиатрическая клиника, а потом дом целое десятилетие простоял пустым. Двадцать пять лет назад его наконец переоборудовали в больницу, а девятнадцать лет назад она стала частной.

Едва Пуласки переступил порог, как его захлестнул поток ощущений: стук подошв по широким мраморным ступеням, отдающийся эхом в высоких залах; гул множества голосов; характерный больничный запах; скрип инвалидных колясок и каталок.

Снова всплыли страшные воспоминания о смерти жены. Он вытер со лба пот, взял себя в руки и огляделся. Швейцар, сидевший в стеклянной кабинке и упорно перелистывавший какой-то журнал, не обращал на него ни малейшего внимания, и Пуласки решил сразу подняться в хирургию. Поговорить там с кем-нибудь, кто знал Алейну Аль-Рашид.

Он направился прямиком к лифту — тесному до невозможности, никак не вязавшемуся с архитектурой здания и явно встроенному уже потом, рядом с лестничной клеткой. На табличке у стены значилось, что часы посещения начинаются только с пятнадцати ноль-ноль.

Чёрт! План выдать себя за посетителя летел в тартарары. Полномочий следователя дрезденского ЛКА у него здесь всё равно не было, а представиться помощником той самой адвокатессы, что защищает предполагаемого убийцу Алейны, и подавно ни к чему не приведёт — разве что к раздражению медсестёр. Оставался единственный путь: сойти за пациента. И у него уже была идея, как это провернуть.

Хирургическое отделение располагалось на третьем этаже. Этажом ниже — терапия. Он нажал кнопку, и лифт со скрежетом тронулся. На втором этаже кабина замерла, и с тонким звоночком разъехались двери.

Пуласки шагнул в коридор и, не оглядываясь и не озираясь, свернул на первой же развилке — так, будто прекрасно знал, куда идёт. С сервировочной тележки он подхватил чайник и две чашки и вошёл в отделение терапии «Б». Навстречу прошли две медсестры, но даже не обернулись.

Через несколько шагов начались палаты. Большинство дверей стояли распахнутыми, и Пуласки видел внутри пожилых мужчин в белой больничной одежде в синий горошек — они лежали на кроватях. Кондиционеров, судя по всему, не было: окна приоткрыты, шторы вздуваются, и сквозняк несёт по коридору запах мазей.

Впереди из палаты вышел молодой санитар, ведя под руку сутулого седого старика с ходунками.

— Так, господин Валлецек, сейчас мы делаем МРТ, а потом я провожу вас обратно.

Пуласки навострил уши. Отлично! Это надолго. Он замедлил шаг, дождался, пока эти двое скроются в глубине коридора, и проскользнул в палату. Кроме него, в двухместном номере был ещё один человек — он лежал спиной к двери и тихо похрапывал.

Пуласки притворил дверь и поставил на тумбочку чайник и чашки. Быстро перебрал шкафчики, пока не нашёл свежую больничную рубаху в синий горошек, стянул пиджак и сорочку, повесил всё в шкаф и натянул халат. Захватив только мобильник, босиком вышел из палаты и поднялся по лестнице этажом выше.

До сих пор ему ни разу не приходилось прибегать к подобным грязноватым уловкам, чтобы получить как полицейскому нужные сведения. Хватало служебного удостоверения. И эта ситуация была для него совершенно непривычной — и какой-то унизительной. Но плевать, тут тебя ни одна собака не знает, — подумал он. И пока никто не пронюхает, что он из дрезденского ЛКА, никакого служебного расследования ему не грозит.

Добравшись до хирургии, он ещё издали заметил сестринский пост. По пути стянул со столика глянцевый журнал и сунул под мышку.

Пожилая дама за стойкой даже не подняла глаз — лишь когда он, отдуваясь, привалился к столешнице, она наконец взглянула на него.

— Уф-ф… — выдохнул он, утирая со лба пот. — Жарко сегодня, а?

Она подняла на него взгляд.

— Да, духотища страшная. А вы?..

— Я уже два раза по лестнице — туда-сюда, — выпалил он, не дав сестре спросить его имя. — Потихоньку прихожу в норму. Мне сделали шунтирование на ноге. Госпожа доктор Аль-Рашид сказала, что нужно как можно больше двигаться — так быстрее заживёт.

— Алейна вас оперировала?

Пуласки кивнул.

— Жуткая история с ней приключилась, не правда ли? — он понизил голос. — Говорят, это тот тру-крайм-подкастер.

Она оглядела его с подозрением.

— Да, говорят.

— Я видел его здесь за день до убийства, — обронил Пуласки как бы между прочим.

Сестра кивнула, наклонилась к селектору, нажала кнопку и произнесла:

— Хелене, подойди, пожалуйста.

Через несколько секунд за стойкой открылась дверь, и из ординаторской вышла стройная привлекательная брюнетка лет тридцати с небольшим.

— Что такое?

Пожилая дама кивнула в сторону Пуласки:

— Господин интересуется Алейной. Якобы она его оперировала. Шунтирование, мол, — хотя Алейна уже больше года таких операций не делает. Да к тому же он, по его словам, видел тут того подкастера.

Хелене с насмешливой улыбкой облокотилась о стойку.

— Уголовная полиция была здесь ещё вчера, опросила всех пациентов и всех сотрудников, кто дежурил накануне убийства. — Она смерила Пуласки взглядом. — И вас среди них не было. К тому же вы не из наших пациентов.

Пуласки почувствовал, как к лицу прилила кровь.

— Я…

Хелене указала на его запястье:

— Где ваш браслет? В следующий раз готовьтесь получше. Вы из прессы?

Пожилая сестра тоже усмехнулась — теперь уже язвительно — и колко добавила:

— Или вы, чего доброго, сами тру-крайм-подкастер?

Ха-ха, очень смешно.

— Ладно, поймали, — буркнул Пуласки. — Я бы мог попытаться скормить вам очередную небылицу, но избавлю нас всех от этого. — Он глубоко вздохнул. — Я детектив. Меня нанял отец доктора Аль-Рашид, чтобы выяснить всё об убийстве дочери.

— У вас есть удостоверение?

— Профессии «частный детектив» юридически не существует. Мы просто детективы, — ответил Пуласки. — А удостоверение… — он повёл мобильником и другой рукой выразительно потеребил подол халата, — у меня сейчас при себе нет.

— Вы не из Австрии, — заметила Хелене, всё ещё скептически.

Пуласки кивнул.

— Моё агентство в Дрездене. Касем нанял меня два года назад, чтобы я разыскал его дочь. И вот теперь я её нашёл — только, к сожалению, мёртвой.

Он понятия не имел, проглотят ли медсёстры эту историю, но звучала она хотя бы правдоподобнее правды.

Хелене поджала губы и кивнула.

— Хорошо, я вам верю — давайте поговорим.

Она вышла из-за стойки и провела его в нишу, за которой пряталась маленькая кухонька для персонала. Они вошли, и Хелене задвинула складную дверь.

— Садитесь. — Сама она опустилась на стул у окна. — Что вы хотите узнать?

Пуласки устроился рядом с радиатором, закинул ногу на ногу, положил журнал и телефон на колени.

— Мартин Килиан был здесь во вторник и разговаривал с Алейной?

Хелене кивнула и подтвердила всё, что рассказывал им и сам Килиан, — о ссоре с Алейной и о том, что несколько раз прозвучало имя профессора Нимайера.

— И вы всё это отчётливо слышали?

— Они разговаривали как раз в этой комнатке, а дверь была неплотно прикрыта, — ответила Хелене. — Мы слышали даже снаружи, в отделении. Одна из коллег уже хотела вызвать полицию, но тут Алейна в ярости выскочила, а Килиан уехал на лифте.

— А были ли у Алейны друзья? Враги? Люди, которым она мешала или которые хотели за что-нибудь отомстить?

Хелене прищурилась.

— Зачем вам всё это?

— У убийства всегда есть предыстория, — пояснил Пуласки.

— Я думала, полиция уже изобличила этого Килиана?

— Так и есть, но за последние сутки накопились улики, говорящие, что это, возможно, был не он.

— А кто тогда?

— Это я и пытаюсь сейчас выяснить.

Хелене задумалась.

— Ладно. У Алейны было совсем мало друзей. Она жила довольно замкнуто. Недавно умер её кот — она это очень тяжело перенесла. Увлечений у неё было всего ничего — и все из тех, ради которых не надо выходить из дома. Прежде всего — чтение, в основном историческая литература, и живопись. Свои акриловые полотна она выставляла на онлайн-аукционе, а выручку жертвовала на детскую онкологию.

— А что вам известно о её семейной истории? Об отце и времени, проведённом в Саудовской Аравии?

— Вы меня об этом спрашиваете? Вы же работаете на Касема.

— Если он меня нанял, это ещё не значит, что он сам не может стоять за убийством собственной дочери.

— Господи, вы так думаете?

Хелене побледнела и какое-то время молчала. Не дождавшись ответа, она глубоко вздохнула и продолжила:

— Первый разрыв Алейны с семьёй случился совсем рано, ей было всего восемь. Тогда умерла её мать. Та была женщиной с западными взглядами и передала их дочери. А когда Алейне исполнилось девятнадцать и она захотела уехать из страны, чтобы учиться, всё переросло в открытый конфликт. У отца были на её счёт другие планы. Алейна должна была работать в одной из его фирм.

— Недвижимость или туризм? — уточнил Пуласки.

— Гостиничный бизнес. Сначала ей предстояло поработать на ресепшене, чтобы изучить дело с азов, а потом возглавить один из отелей. Но она хотела учиться на врача и стать хирургом. В глазах её отца эта профессия была слишком тяжёлой, слишком ответственной и вообще слишком эмансипированной для неё.

Хелене перевела дух.

— Поэтому он запретил ей изучать медицину в Саудовской Аравии — да и в любом случае позаботился бы о том, чтобы после учёбы она не нашла там работы по специальности. И уж точно никогда бы не позволил ей уехать ради этого за границу.

— И как же ей всё-таки удалось это сделать? Насколько я знаю, тогда это было почти невозможно. Женщины в Саудовской Аравии могли выезжать только с разрешения отца или мужа.

Хелене кивнула.

— Она понимала, что навлечёт на семью огромный позор и что отец непременно пошлёт за ней кого-нибудь, чтобы вернуть. Так что ей пришлось не просто бежать, а навсегда уйти на дно.

— И как?

Хелене нахмурилась.

— Раз её теперь нет, вы и её отец, наверное, можете об этом узнать без опасений, верно?

Пуласки кивнул. Удивительно, что эта женщина знает такие подробности.

— Алейна неплохо владела английским и из Стамбула пустила ложный след — будто бы в Лондон. На самом же деле оттуда она переправилась паромом во Францию, а потом поездом — в Вену. Здесь отец искать бы её никогда не стал: на тот момент Алейна по-немецки почти ни слова не говорила.

— Значит, она сменила имя, выучила немецкий, перекрасилась в блондинку и поступила в университет, — предположил Пуласки.

Хелене кивнула.

— Через пять лет отец прекратил поиски и объявил её мёртвой.

— А как Алейна — без всякой связи с семьёй — об этом узнала?

Хелене молчала, и это лишь укрепило подозрения Пуласки. Слишком уж маловероятно, чтобы девятнадцатилетняя девушка справилась со всем этим в одиночку.

— Кто-то помог ей бежать, верно? — догадался он. — И этот же кто-то должен был раздобыть ей новый паспорт и свидетельство о рождении.

— Да. Но мне она ни разу не сказала, кто это был.

— А могла ли Алейна рассказывать свою историю кому-то ещё?

Хелене коротко рассмеялась.

— Нет, мне в голову никто не приходит.

Пуласки на секунду задумался.

— Полагаю, всё это вы уже рассказали полиции?

— Да, какой-то комиссарше Дрешер или вроде того…

— Драйер, — поправил он. — И её не насторожило, откуда вы всё это знаете?

Хелене пожала плечами.

— Нет. Мы с Алейной были подругами — Драйер этого хватило.

— А мне как раз это и интересно. Почему она рассказала всё это именно вам?

Хелене отвела взгляд.

— Я же сказала: мы были подругами.

— Не думаю, что Алейна выложила бы все эти щекотливые подробности просто подруге-сослуживице.

Хелене какое-то время молчала, потом пристально посмотрела на Пуласки.

— Это останется между нами?

— Конечно. Я детектив, я обязан защищать свои источники.

— Ладно, — вздохнула она. — Мы были вместе.

— Когда и где? — наивно спросил Пуласки, но тут глаза у него расширились. — А-а, вот вы о чём… Вы были вместе! Как долго?

— Пять лет. Только Алейна разорвала наши отношения. Это было шесть лет назад, во время той истории с якобы неудачной операцией дочери Килиана и его частным иском. Это её совершенно подкосило. После этого она оборвала все личные связи.

— А потом у неё кто-нибудь появлялся?

— Нет.

— Точно?

— Совершенно точно! Она полностью замкнулась в себе, в личной жизни почти ничего не делала, запиралась дома.

— Почему?

— Она была очень чувствительной и немного параноидальной.

— Из-за частного иска и расследований вокруг операции?

— Да, это всё усугубило. Но у неё и детство было нелёгкое. — Она помедлила. — Подробностей она никогда не называла, но я знаю, что отец Алейны был жестоким.

— Может быть, сексуальное насилие?

— Я же говорю… не знаю… — Хелене подняла глаза после того, как оба какое-то время молчали. — Я смогла вам помочь?

Пуласки кивнул. По крайней мере, теперь у него была версия, зачем Камаль Касем приехал в Вену и пускает в ход все рычаги, чтобы найти убийцу своей дочери: не из мести и не из чувства справедливости, а потому, что его мучает совесть.

Касем винил себя в том, что дочь сбежала в Австрию. И в том, что не сумел её защитить. Только сейчас вдруг обрело смысл то, что он говорил Эвелин, — что ради покоя своей души он непременно должен раскрыть это убийство.

Когда Пуласки подумал о собственной дочери, он Касема прекрасно понял. Ясмин в прошлом году тоже исчезла, и хотя она не сбегала от него, а её похитили, Пуласки чувствовал тогда бесконечную вину за то, что не сумел уберечь.

— Всё в порядке? — спросила Хелене.

Пуласки вынырнул из мыслей. Машинально потянулся к шее, чтобы расстегнуть верхние пуговицы сорочки, — и тут же осознал, что сидит полуголый, в больничном халате, на кухоньке для персонала.

— Да, спасибо. Мне просто пора.

Он поднялся. Хелене уже открыла было рот, как в руке у Пуласки завибрировал телефон. Номер Эвелин.

— Моя заказчица, — извиняющимся тоном бросил он и снял трубку. — Да?

— Мы теперь знаем, как Нимайер раздобыл ДНК Килиана! — возбуждённо выпалила Эвелин.

— И как же?

— Это немного запутанно, расскажу позже. Но, по крайней мере, мы теперь можем объяснить ложные следы на месте преступления.

— Хорошо, — буркнул он. — А каков был мотив у Нимайера? Желание безнаказанно отомстить за смерть жены?

— А какой ещё?

— Кто сказал, что эта история с операцией вообще соответствует действительности? — заметил Пуласки. — Мы знаем её только со слов Килиана.

— Тогда проверим, — без промедления отозвалась Эвелин. — Вы ещё в больнице?

— Здесь.

— Отлично. Не могли бы вы поговорить с примариусом Борманом? Может быть, он позволит вам ознакомиться с операционными документами жены Нимайера. (Примариус — главный врач)

— Сомневаюсь.

— Что-нибудь да придумаете.

Пуласки хотел было возразить, но мобильник снова завибрировал: — Минутку…

Он взглянул на экран. СМС от Драйер. Встретимся через полчаса для передачи материалов дела? Он снова поднёс трубку к уху.

— У меня только что появилась другая срочная встреча.

— Хорошо, без проблем, — уступила Эвелин. — Тогда я сама этим займусь.

— Но сначала поговорите с Нимайером и выслушайте его версию, — посоветовал он.

— Обязательно, спасибо.

Она положила трубку. Пуласки опустил телефон. Хелене смотрела на него с сочувственной улыбкой.

— Похоже, у вас совсем сумасшедшая запарка.

Он кивнул.

— Расследование как раз набирает обороты.

Хелене проводила его до двери: — Вам нужно что-нибудь ещё?

Пуласки на мгновение задумался.

— А у вас не найдётся для меня хирургической шапочки и пары латексных перчаток?

 

 

Отправить