Когда он просыпается, веки с трудом продираются сквозь невидимую преграду.

Пока вяло ворочающийся рассудок пытается понять, что это значит, перед глазами плывут размытые бесформенные пятна. Он моргает раз, другой — чётче не становится. Думает, не перебрал ли накануне, но, как ни странно, ничего не вспоминается.

Он хочет поднять руку, чтобы большим и указательным пальцами стереть пелену с глаз, — рука не слушается. Больше того, он её просто не чувствует.

В панике пробует поднять вторую. Безуспешно.

За несколько ударов сердце разгоняется от безмятежного покоя до спринтерского темпа. Его связали? Что за бред. Тогда бы он чувствовал руки и ноги. Но что, чёрт возьми, происходит?

Может, неудачно лёг и отлежал руку? Такое бывало, но немела всегда только одна, а другая слушались как ни в чём не бывало.

Разум орёт: немедленно вставай, не может быть, чтобы тебя парализовало. Собрав всю волю, он снова пытается переменить положение рук, ног, поднять хотя бы один палец… Ничего. Даже голову не повернуть ни на сантиметр. Работают только глазные мышцы — глаза двигаются, и муть наконец спадает. Он смотрит в потолок, обшитый матово-серебристыми алюминиевыми панелями.

Не его спальня.

Паника нарастает, дыхание сбивается.

Сосредоточься, — приказывает он себе. — Соберись, чёрт побери. Осмотрись.

Наискось над ним — плоский квадратный светильник; сквозь матовое стекло пробивается холодный свет неоновых ламп.

Взгляд уходит влево, цепляется за ещё одну лампу, поменьше. У нижнего края поля зрения мерцает что-то тёмное, меняет положение. Но чтобы разглядеть и узнать это, надо хоть немного повернуть голову вбок — а это, как он ни старается, не удаётся.

Он боится, что страх вот-вот завладеет им целиком и парализует уже и мысли. Этого допустить нельзя. Надо заставить себя думать по порядку.

А вдруг это всё сон? Подсознание во сне и не такое подсовывало. То он падал в бездонную тьму, то умел летать.

Но это не сон: какими бы яркими ни были те видения, ни одно не ощущалось так реально, как сейчас. К тому же неожиданно всплывают обрывки воспоминаний, и этих осколков хватает, чтобы пульс забился ещё быстрее.

Он вернулся домой с делового ужина. И да, выпил несколько бокалов вина, но пьян не был. Жена дежурила в ночь. Зашёл на кухню, достал из холодильника сок, сделал пару глотков. Потом включил свет в гостиной и направился к дивану, но… не помнит, чтобы дошёл. Между теми секундами и нынешним пробуждением зияет чёрный провал.

Какой-то звук рядом возвращает его внимание в комнату с серебристым потолком. Что-то… позвякивает.

Ему хочется крикнуть «Эй!», «Помогите!» — но горло сковано так же крепко, как руки и ноги. Паника снова тянет к нему холодные когти, и долго ему не продержаться.

Спокойно, — заклинает он себя. — Думай. Этому должно быть объяснение.

Снова звуки рядом. Кто-то находится с ним в этой комнате — теперь он уверен. Тот, кто его сюда притащил? Конечно, кто же ещё. Кто иначе спокойно занимался бы своими делами возле парализованного человека?

Он задумывается, не голый ли он, — и тут же одергивает себя: нет ли вопросов поважнее? Например: что довело его до состояния, в котором он не способен шевельнуться, но при этом дышит и моргает. Может, он в больнице? После инсульта? Но тогда разве жена не сидела бы у кровати, держа его за руку? Разве не говорила бы с ним, не объясняла, что случилось? Значит, произошло что-то другое. Что-то, о чём она не знает, ведь если бы…

Голова появляется в его поле зрения так внезапно, что он боится: сердце сейчас остановится.

Рот и нос мужчины закрыты зелёной хирургической маской, волосы — шапочкой того же цвета; видны только глаза.

Врач. Хирург. Значит, всё-таки больница?

Мужчина наклоняется ниже, в поле зрения возникает рука, а глаза, похоже, сосредоточены на какой-то точке у него на груди, — и дыхание перехватывает. Пальцы в резиновой перчатке сжимают скальпель; лезвие тускло отливает серебром в рассеянном свете и медленно опускается к грудной клетке.

Нет! — кричит он про себя. — Не делай этого! Я не под наркозом. Ты что, не видишь — у меня глаза открыты, они двигаются?!

Словно услышав этот немой крик, мужчина поднимает руку — и она исчезает из поля зрения. От облегчения глаза наполняются слезами, голова над ним расплывается. Но тут же другое открытие, грозящее окончательно лишить его рассудка, убивает всякую надежду.

Пусть он не в силах пошевелить и мизинцем, но кое-что у него точно не отключено: чувствительность. Он отчётливо чувствовал слёзы, когда они текли по лицу, — значит, способен почувствовать и кое-что ещё. Боль. Взгляд лихорадочно ищет руку со скальпелем, цепляется за торс всё ещё склонённого над ним мужчины — и приносит следующее, страшное открытие.

Это не больница. Мужчина — не врач.

Врач в больнице не надевает сплошь заляпанный кровью белый резиновый фартук.

Такие фартуки носят мясники.

 

 

Отправить