9
Тени скользят, мнутся, прячутся от лепестка пламени в руке. Длинный коридор. Тихо. Ночь прильнула к стеклам огромных окон и следит, давит тысячеглазым взглядом в спину.
Лакл зябко поежилась. Святые, как длинны коридоры в заезжих домах. Как безжизненны. Отыскала нужную дверь, толкнула, беззвучно отошло в сторону массивное полотнище. Свет призрачно отделяет сумрак от ночи, серебрится на грязных узорах стен, кутает в тени маленькое, низкое ложе.
Спит. Все еще спит. Такое юное, такое непростительно спокойное лицо. Раздражение паутинкой ткалось внутри в бесконечные, острые нити. Зачем позволила? Зачем? Но кто же знал? Викл, что ты наделала? Дурочка. Сладкая моя дурочка.
Он открыл глаза. Удивление плескалась в зрачках, сонное, доверчивое, он не узнавал ее, рассматривал как чудесную картинку.
– Выспался?
Голос. Бархат кошачьей лапы. Нежный, но так близко смертельные когти. Сенги улыбнулся. Женщина прекрасная, добрая смотрела на него. Ждала ответа. Кто она? Святая? Да, это она, та женщина с картины. Святая…
– Сенги!
Хлестнула по щеке, больно, отрезвляюще.
– Вы похожи на святую, госпожа, – зачем-то прошептал он вслед ускользающему видению.
Она усмехнулась.
– Как мило. Еще чуть-чуть, и я расплачусь от умиления, – присела она на краешек ложа. – Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, госпожа.
– Сомневаюсь. Я прекрасно знаю последствия зелья, – усмешка текла по холодным губам. – Слабость, головокружение, судороги, лихорадка. Так что не лги мне.
– Простите, госпожа. Я не хотел вас огорчить.
Вздернула тонкую бровь, хотела сказать что-нибудь ядовитое, но промолчала. Он лежал так близко. Но не было сил протянуть руку. Ночь окутывала ее давящей пустотой, студила пальцы до ломоты.
Огромные, очерченные синяками лихорадочные глаза, испарина на лбу, ее взгляд скользил по-хозяйски придирчиво, губы припухшие, сухие, на запястьях багровые отметины. Всю ночь! Проклятье! Брезгливая гримаса исказила лицо.
– Еще никогда я не делила мужчину с другой, – голос ровно выводил фразу, правильно выдерживая интонацию. – Это унизительно, избранник.
– Но вы же…
– Да. Разрешила. И только ей. Больше бы никому. Бедная девочка. Она не должна была. – Вскочила, прошлась по комнате, тек по коже черный шелк, расплескиваясь у ног. – По закону я должна вас убить. Тебя и ее.
– Как вам будет угодно, госпожа.
Она вновь села, заглянула в тревожно распахнувшиеся глаза. Испугался. Да, милый мальчик, как бы ты ни молил о смерти, ее ты все же боишься.
– Я еще не решила, как мне поступить.
Тишина. Свеча потрескивает на столике, неподвижный язычок пламени бутоном дремлет на тонкой ножке фитиля.
– А может быть, отпустить тебя? – Слова вырвались сами собой, как игривые, глупые котята. Бессмысленные, ненужные слова, просто каприз, навеянный долгой, холодной ночью.
– Госпожа, – застенчивый, радостный свет озарил его лицо, – вы правда хотите?
Ей захотелось его ударить. Из всех сил. Чтобы угас этот свет. Этот нестерпимый свет, который никогда не появлялся, когда он видел ее.
– А ты хочешь этого? – Лицо застыло послушным, дрессированным зверьком.
– Да, госпожа.
– Даже после стольких ночей со мной?
– Не по моей воле, госпожа, – прошептал он едва слышно.
– Да? – слегка удивилась она. – Бедный мальчик. Я так жестоко с тобой обошлась. Ты простишь меня?
– Госпожа, тут нет вашей вины. Я не знал обычаев. Это случайность. Это моя вина.
Долго смотрела на него, искала насмешку. Святые, все никак не привыкну к его простодушию.
– Не вини себя, – невесомо прикоснулась к его руке, – не надо.
– Госпожа, вы так добры. – Свет переполнял его, лихорадочный, страстный, сжигающий.
Отвела взгляд, пряча под ресницами. Невыносимо, святые, это невыносимо видеть.
– А когда ты станешь жрецом, ты будешь вспоминать меня?
– Я не смогу забыть вас, госпожа.
– А наслаждение, которое я подарила тебе, ты будешь помнить?
– Госпожа…
– А наши долгие ночи? Сенги, наши долгие ночи ты будешь помнить?
– Госпожа…
– А город, Сенги, ты еще не видел город. Там столько интересного. А ты станешь калекой. И ничего, слышишь, ничего уже нельзя будет изменить. Разве ты не будешь жалеть об этом?
– Нет, госпожа, – мучительный румянец залил его лицо. – Нет.
– Жаль. Мне жаль, Сенги, что я не стала, – она всхлипнула, – для тебя…
Послушные слезы щедро заструились по щекам.
– Госпожа, – он растерялся, – прошу вас, не надо.
– Сенги, я так одинока. – Лакл рыдала. Рыдала искренне и самозабвенно. – Мне так тяжело, Сенги, если бы только знал. Ты единственный, кто понимает меня. Только ты можешь утешить меня, поддержать. Но ты все время хочешь уйти. Святые, за что? Я молюсь каждый день, чтобы не казаться тебе такой противной.
– Нет, госпожа, это не так. Я очень хорошо к вам отношусь, не плачьте, прошу вас.
– Правда? – Изумление, чеканное, яркое, застыло на лице. – Я тебе не противна?
«Выгляжу полной идиоткой, – она порывисто вздохнула. – Гадко, светлейшая, гадко. Сейчас мальчик начнет плакать, глядя на тебя».
– Нет, госпожа, нет, как вы могли так подумать.
Она промокнула слезы.
– Значит, все не так плохо? Ты не бросишь меня? – Улыбка робко проявилась на дрожащих губах. – Не бросишь?
– Госпожа, – страдание исказило его лицо, – но вы же хотели…
– Что? Отпустить тебя? Но зачем нам расставаться, если мы сами этого не хотим? Верно? Или, – умолкла, словно пораженная горькой догадкой, – я неправильно тебя поняла? Ты хочешь уйти?
– Да, госпожа.
Она слабо вскрикнула и закрыла лицо руками.
– Святые, как ты жесток!
– Госпожа, простите меня.
Лакл опустила руки. Скорбь, безысходная, отчаянная, царила на ее лице.
– Сенги, я останусь совсем одна.
– Госпожа, – слезы стояли в его глазах, – меня заменит любой.
– Мне жаль, что ты ничего не понял.
– Госпожа, как бы я хотел остаться. – Он готов был броситься к ее ногам, чтобы утешить. – Вы такая умная, такая красивая. Вы забудете меня. Я не тот, кто вам нужен.
Лакл порывисто вздохнула, покачнулась и почти случайно оперлась, положила руку ему на грудь, едва уловимая дрожь прошла по коже, сердце под пальцами забилось сильнее.
– Сенги, тебе понравилось зелье?
Он смотрел на нее, небо, пронзительное осеннее небо застыло в распахнутых глазах.
– Оно горькое, госпожа.
– А я почти забыла его вкус, – она медленно улыбнулась, – так давно это было. Будто в другой жизни.
– Госпожа…
– Нет, ничего не говори. – Его губы, пересохшие, потрескавшиеся, накрыла ладонью – шершавые, горячие. – Не надо. Ты хочешь уйти сейчас?
– Да, госпожа.
– Ты так слаб. Оставайся до утра.
– Я бы хотел уйти сейчас, госпожа.
– Хорошо, – взгляд угас под ресницами. – Иди. Только что же будет с Убежищем? – Он, казалось, перестал дышать, обратившись в слух. – Мне придется его разрушить.
– Нет! – вскрикнул он, как от непереносимой боли. – Нет, госпожа, только не это.
– Почему? Ты уходишь. Уходишь по своей воле. И наш договор теряет силу. Я вольна поступить как мне захочется. Не правда ли?
– Вы смеетесь надо мной, госпожа?
Она слегка пожала плечами.
– Тебе нужен мой ответ? – она зевнула, прикрыв губы пальцами. – Я вижу, что нет. Ты сообразительный мальчик.
Он закрыл глаза.
– Что ж, – Лакл встала, – я приняла решение. Ты будешь жить и останешься моим избранником.
– Я не достоин такой чести, госпожа, – прошептал он, – лучше прикажите меня убить.
Ночь долгая, страшная таяла внутри, она вздохнула почти успокоенно, почти радостно.
– Убить? – она наклонилась к нему, потрепала по щеке, чуть царапая полированными коготками, ловила кошачьими настороженными зрачками умирающий свет. – Нет, Сенги. Ты еще не надоел мне.
10
Флит подошла к зеркалу. Седина. С каждым годом все больше. Долгими тропинками выткано кружево жизни, завиток к завитку. Только здесь, в самом начале – пустота. Не выткалось исполнение сокровенного, разметал капризный ветер судьбы воздушные замки, только осколки до сих пор мечутся, ранят.
Она слегка разворошила локоны невесомыми прикосновениями пальцев, улыбка вернулась на лицо, потеплел взгляд. По-девичьи восторженно крутанулась у зеркала, нежная ткань бархатно текла, серебрилась бликами. Святые, какое великолепие! Ощущение праздника робко затеплилось внутри. Это первое дорогое платье за всю жизнь. Повинуясь капризу, позволила себе этот подарок. Но не слишком ли поздно? Не будет ли она выглядеть смешно?
Распахнула окно, запах сырой земли ударил в ноздри. Дождь. Как тогда, два года назад, она бежала по двору, набросив на голову пыльную хламиду, чтобы уберечь прическу, и почти столкнулась на крыльце с Лакл. Запах духов, невозможно дорогих, вдруг окутал ее, так что закружилась голова. Вцепилась в мокрые перила, не чувствуя, как ледяные капли бьют по пальцам.
Светлейшая окинула ее взглядом, сверкнула белоснежными ровными зубками в острожной улыбке. Я слышала о награде, рада за тебя, огненные локоны пляшут на ветру, скользит в глазах настороженная тень, хочешь работать у меня?
Она долго молчала, теребя влажный уголок хламиды, холод, такой знакомый, такой привычный, тек по сердцу. Назови свою сумму, Флит. А если я запрошу очень много, Лакл? Флит, ты лучшая из лучших, я умею ценить людей.
Гроздь бриллиантов на золотом кружеве – изящная корона, врученная ей на последнем съезде домоправительниц, где ее выбрали лучшей из лучших, – ее награда, ее приговор. Прислуга. Пусть лучшая из лучших, но всего лишь прислуга.
Флит открыла дверь, напоследок окинув комнату взглядом. Все чужое: мебель, ковры, стены. И пора признаться себе, что своего дома у нее уже не будет. Но хватит размышлений. Нужно идти. Впереди целый день. Еще один день будет наполнен чужими заботами. Еще один день станет пеплом.
Она спустилась вниз. Сумрачный, пустой коридор еще таил в углах за атласными бутонами отдернутых штор уходящую ночь. Святые, как же хочется спать. Помотала головой, локоны ударили по щекам, а сон все не отпускал, копился на веках.
Запах. Судорога отвращения потекла по плечам, тошнотным комком застревая в горле. Святые, как я ненавижу эти утренние визиты на кухню! Толкнула тяжелую дверь, и запахи во влажной обертке пара ярко плеснули в лицо. Флит стиснула зубы. Платье! Оно же пропитается этой вонью, как я могла забыть?
Старший кухарь бросился к ней, потное, осунувшееся личико окунулось на миг во влажное полукружие фартука и потупилось в поклоне.
– Да пребудет с вами свет звезд, домоправительница Флит.
– Завтрак готов?
– Да, госпожа.
– Нужно ли что купить?
– Да, госпожа. Для завтрашнего блюда потребуется светлый корень. У нас почти ничего не осталось.
– Корень? Что за корень? – спросила она, но, уже соскучившись, торопилась прочь, скользя рассеянным взглядом по столам. Обязательно нужно будет пройти по саду, чтобы выветрился запах.
– Это специя, госпожа. Она придает мясу особый, очень…
– Избавь меня от подробностей. – Платье, новое платье текло по коже, обнимало упругой волной. Как уютно, святые мои, как уютно. – Я распоряжусь, чтобы…
Кухаренок, проходивший мимо с подносом, вдруг запнулся, тяжелая соусница заскребла днищем о сталь, накренилась, и молочная жижа вязко потекла вниз, щедрым мазком лизнув платье.
У нее потемнело в глазах. Мир, еще недавно такой ласковый и цветной, скукожился до размеров кляксы, оглушительно пожирающей ткань.
– Простите, госпожа, – соусница часто-часто била фаянсовым донцем о поднос в дрожащих руках мальчика, – простите, я случайно, простите, госпожа.
– Ты что ослеп? – Кухарь отвесил кухаренку звонкую оплеуху, от которой тот едва устоял на ногах. – Не мог в другом месте пройти?
– Простите, госпожа, – жалобный голосок рвется мокрой ниточкой.
Слова текли навстречу, но смысл ускользал от нее. Почему, святые, почему? Почему это все время происходит со мной?
Белое, трясущееся лицо кухаренка тянулось к ней незрячим от слез взглядом, бормоча что-то.
– Убирайся из этого дома!
– Госпожа, прошу вас, не прогоняйте.
Отчаяние вдруг затопило ее, безжалостное, темное, жаркое. Урок тебе, дурочка, чтобы не забывала, что ты есть.
– Уберите его с глаз моих! – Вздернула подбородок высоко, чтобы не видеть умирающее платье.
Старший кухарь услужливо встрепенулся, отобрал поднос, сгреб мальчика за шиворот и потащил к выходу.
– Госпожа, – кухаренок тянул к ней обожженные ладони, худенькое личико его дрожало, – прошу вас, госпожа, мне некуда идти.
Кухарь вышвырнул его в коридор и обернулся, часто кланяясь.
– Не извольте беспокоиться, госпожа. Он больше вас не потревожит.
– Тебя тоже следовало бы отправить вслед за ним.
Лицо кухаря пошло красными пятнами.
– Простите, госпожа, – судорожно мял он фартук подрагивающими пальцами, – простите.
– Видимо, нужно взять на твое место кого-нибудь помоложе, – медленно цедила она слова, ни к чему торопиться, мертвое платье не нужно оберегать.
– Как прикажете, госпожа, – белое лицо угасло в поклоне.
Поднялась к себе, переоделась в ненавистное черное. Держала в руках невесомое, изуродованное – не было сил выбросить. Бархат грел ладони, мерцал тягучими переливами света.
В дверь постучали. Едва слышно, торопливо.
Кто? В такую-то рань. Кому она понадобилась? Оттерла слезы, приготовила лицо, тень улыбки легла на губы.
– Войди.
– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа.
Избранник? Ему-то что здесь надо? Взъерошенный какой-то, босой. Склянка в руке, вцепился так, что пальцы побелели.
– Чего тебе?
– Позвольте, я все исправлю, госпожа, – бросился к ней, потянул платье из рук. – Пятно еще можно вывести, у меня есть травы.
Не успела ничего сказать, просто разжала пальцы. Он подхватил его, бережно опустил на пол, насыпал из склянки что-то красное на пятно. Шипя, вздулась пена и тут же опала серыми хлопьями, он торопливо промокнул ее влажным платком.
– Все, госпожа, когда высохнет, пятна не будет.
– Сомневаюсь.
– Немного терпения, госпожа. Сейчас вы сами все увидите.
Влага медленно угасала на ткани. Флит недоверчиво покачала головой. Неужели оно исчезло? Святые, в это трудно поверить.
– Госпожа, не прогоняйте кухаренка.
– Вот, значит, в чем дело. – Она опустилась в кресло. – И, смыв пятно, ты надеешься, что я прощу мальчишку?
– Да, госпожа, – он положил ей на колени исцеленное платье. – Позвольте ему остаться, госпожа.
Бархат струился под пальцами. Вновь обретенное платье. Она усмехнулась.
– Почему ты просишь за него? Какое тебе до него дело?
– Никакого, госпожа.
Как же у него все просто, стер пятно, и словно ничего не было. Но как я смогу это забыть? Даже высохшее – пятно останется, оно будет там всегда. Прошлое не выбелить, не переписать.
– Хорошо, передай кухаренку, что он может остаться.
– Благодарю, госпожа. – Он так и стоял на коленях перед ней, теребя рукав исцеленного платья. – Вы очень добры.
– Домоправительница… – Недавно нанятая воительница, коренастая, неулыбчивая, возникла в дверях, чиркнула по Сенги взглядом темных, прищуренных глаз. Тот сразу вскочил, шарахнулся к стене.
– Что случилось, Казара?
– Это и есть избранник светлейшей?
– Да.
– У нее хороший вкус. Его можно одолжить?
– Нет. У нас так не принято, Казара.
– Надо же, в моей стране другие правила.
Тихонько вздохнула, была б моя воля, ты бы в своей стране и осталась. Неотесанная деревенщина. Одно на уме – прислужников тискать да жрать без меры.
– Я слышала, что у вас истребили всех мужчин.
– Можно и так сказать, домоправительница, – облизнула губы, ползая взглядом по Сенги.
Святые, а что если она потащит его на ложе прямо сейчас? Я не смогу ее удержать, как от букашки отмахнется.
– Но должен же кто-то вести домашнее хозяйство, работать на кухне, в поле. – Флит вскочила, стараясь заслонить избранника, но куда там, роста не хватило, Казара продолжала пялиться на него поверх ее головы. – Не хочешь же ты сказать, что этим стали заниматься женщины?
– Святые, как ты могла такое подумать? Женщина у плиты! Невозможно! Для этого есть мужчины. Их осталось мало, но работают они с особым усердием, – она с удовольствием помассировала кулак. – У них есть хороший стимул.
– Не думаю, что…
– Слушай, а может быть, я все же попользуюсь избранничком? Никто не узнает. Мы же взрослые девочки, никому не скажем. А?
Флит закоченела в улыбке. Светлейшая меня убьет!
– Нет, Казара. Любого другого, но не его.
– А мне хочется этого, – шагнула к Сенги, такая же высокая, как он. Бугры мышц туго прокатились под кожей, ухватила его за подбородок. – Какой глазастенький.
– Казара!
– Ладно, – вскинула ладони вверх, отступая, – не будем об этом.
Слава святым, она послушалась. Сегодня. А что будет потом, когда она освоится, поймет, что я не властна над воительницами? Святые, даже представить страшно.
– Ты свободна, Казара. Можешь идти.
– Ага, – раздумчиво кивнула и вдруг спохватилась. – Я что пришла-то, тебя спрашивал прислужник какой-то Рут. Ждет в гостевой, – выразительно потерла кулак и ухмыльнулась. – Такой таинственный, слова не вытянешь.
– Хорошо, сейчас спущусь.
– Ну так я пойду? – уперлась во Флит маленькими буравчиками глаз, пятерней массируя высоко бритый, квадратный затылок.
– Иди.
Ушла, гулко хлопнув дверью. Флит без сил опустилась в кресло. Только бы светлейшая не узнала.
– Благодарю, госпожа, – прошептал Сенги, не поднимая глаз, непрерывно откручивая и закручивая крышку склянки дрожащими пальцами. – Вы так добры. Благодарю.
Святые, даже не смогла улыбнуться. Он подумал, что я ради него так старалась. Как он все же глуп. Но как красив.
11
– Девочка моя, как хорошо, что ты заехала ко мне. – Лакл обняла дочь. – Когда?
– На днях. – Тин сорвала с головы хрупкую соломенную шляпку, стиснула в кулаке, золото кружева под пальцами ломалось, сыпалось на пол мятыми иглами. – На этот раз я приехала рожать к тебе. Можно?
– Что ты спрашиваешь, малышка, конечно, можно. Я всегда рада тебе.
Тин, закусив губу, оперлась на подлокотник дивана и осторожно села, капризная гримаска изогнула припухшие губы. Протянула матери беспокойные, маленькие ладони.
– Видишь, пальцы отекают, не могу надеть кольца. Хожу как нищенка, руки голые. Даже наперстия жмут.
– Потерпи, солнышко, – коснулась губами поочередно ее ладошек, сложила вместе, убаюкивая, – скоро все пройдет.
– Мне приснился плохой сон, Ла. – Глаза цвета пасмурного неба наполнились слезами. – С тех пор я места себе не нахожу.
– Что тебе приснилось, малышка?
– Это был мальчик, Ла! – отчаяние сломало ее лицо. – Снова мальчик!
Лакл нахмурилась.
– Это всего лишь сон, дорогая.
– Я убью его! Убью!
– Тише, девочка. Не нужно истерик, – качнула головой неодобрительно. Святые, неужели правда, неужели опять мальчик?
– Ла, я так измучилась. Этот огромный живот. Как он мне надоел. Я не выдержу это еще раз! Пусть у меня не будет наследницы, но третий раз на я на это не пойду!
– Давай отложим этот разговор. Сейчас ты не в состоянии…
– Ла, не говори со мной таким тоном! Я не прислуга!
– Тин, первая дочь Лакл, урожденная Клайэдоннэ, – опустила ресницы, усмиряя раздражение, бархатом, нежным бархатом укутала металл в голосе, – никто не оспаривает твоего права. Ты моя наследница. На тебе ответственность всего рода Клайэдоннэ.
– Прости, – она зябко поежилась и закрыла лицо руками. – Прости. Я стала такая злая. – Пальцы чуть раздвинула, подглядывая.
Лакл улыбнулась одними глазами, домашняя улыбка, как называла это особенное сияние Тин, предназначенное только ей, это был их маленький секрет, детский тайный знак, что шалость прощена.
– Ты проголодалась?
– Немножко. – Тин со вздохом уронила руки на колени. – А если честно, то очень. Мне все время хочется есть.
– У меня сегодня гости. Ты спустишься на ужин?
– Нет, только не это, никого не хочу видеть.
– Хорошо, я распоряжусь, чтобы тебе принесли сюда. – Коснулась ее щеки мимолетным, ласкающим жестом руки. – Только самое вкусненькое.
– Благодарю, Ла, – она улыбнулась, ухватила двумя пальцами затейливый цветок-заколку, и лавина шелковистых светлых волос рухнула на плечи. – Так хорошо дома. Так хорошо. – Она сладко потянулась, уже забыв о своих страхах. Гроза прошла, и вновь царственный, безоблачный свод небес сиял над ней. – Ла, а он действительно так хорош, как о нем говорят?
Лакл ухватилась за ручку двери, холодный металл неловко ударил в пальцы.
– Ты о чем? – У ручки оказался затейливый узор, две полоски то сливались в одну, то расходились. Интересно, столько лет вижу, а заметила впервые.
– О твоем избраннике, – Тин засмеялась. – Только не волнуйся, это простое любопытство.
– Он очень красив, – Лакл слегка повернула голову в ее сторону, – но упрям и своенравен.
– Что? До сих пор? Ты не смогла его вышколить?
Она посмотрела на дочь. Металл в пальцах нагрелся.
– Меня это забавляет.
– Да? – она чуть подалась вперед, недоверчиво разглядывая ее лицо. – Я хочу увидеть твое новое приобретение.
Лакл поковыряла узор коготком.
– Зачем?
– Ну не будь занудой, мне интересно.
– Ладно, – пальцы соскользнули с ручки. – Как я могу отказать тебе, звездочка моя. Сейчас я пришлю его.
– Ты очень добра.
Лакл в ответ слабо пожала плечами и вышла.
Поясница ныла, и это раздражало, бросила горсть подушек за спину, неловко утрамбовала кулачком. Волосы, непослушные, скользкие, упали на лицо жаркой волной. Святые, когда ж это кончится, надоело быть такой неповоротливой, такой…
– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа.
Откинула волосы назад, угрюмо глянула на вошедшего. Дорогой костюм, святые, ткань просто шикарная, покрой безупречен, а вот герб великоват, слишком ярко. И украшений нет, ни одного камешка, хотя сама ткань… Ух ты, а мальчик-то действительно красив.
Упрям и своенравен, говоришь, что-то тут не так, дорогая, у него лицо ангела. Хотя сколько их с такими личиками кочует из дома в дом. Лицедеи.
– Сядь сюда, – указала на противоположный конец дивана. – Как твое имя?
– Сенги, госпожа, – сел на краешек, мимолетно и беспокойно коснувшись ее взглядом.
Ну и глазищи, с ума сойти, даже мурашки по коже.
– Ты находишь меня безобразной, Сенги?
– Что вы, госпожа, нет. У меня и в мыслях не было…
– Ты позволил себе рассматривать меня.
– Простите, госпожа. Это вышло случайно, простите.
Внутри мягко толкнулось, она провела ладонью по животу. Успокойся малышка, не бей пяточкой, мы обе истомились от ожидания, но осталось совсем немножко. Девочка. Дочка. Наследница. Она улыбнулась. Все будет хорошо.
– Ла не удалось привить тебе хорошие манеры. А может быть, ты намеренно так делаешь?
– Нет, госпожа, я…
– Оставь. Правду все равно не скажешь, а слушать всякую чушь я не намерена.
– Простите, госпожа, – едва слышно прошептал он.
– Ты, наверное, с детства хотел стать избранником?
Что это тебя всего передернуло, красавчик? Правда глаза колет?
– Нет, госпожа.
– Ты лжешь, мужчина. Твоя красота – товар, который стоит дорого. Я не верю, что ты не думал о том, как бы повыгоднее продать себя. Чего-чего, а на это у таких, как ты, мозгов хватает.
Побледнел. Почему? Что нового я сказала?
– Нет, госпожа, я не лгу. Я никогда об этом не думал.
– Ложь, – она улыбнулась. – Все вы так говорите. Придумай что-нибудь новенькое.
Интересно, как он выкрутится? Лицедей будет красноречив и убедителен, а ангел… Вот уж не знаю, что будет делать ангел.
– Я хотел стать жрецом, госпожа.
Неожиданный ход. Лицедей оказался с мозгами. Одно очко в твою пользу, красавчик.
– С такой мордашкой не бегут в Убежище. Придумай что-нибудь другое.
– Я там вырос, госпожа. Я был учеником жреца.
– Ученик? – она захохотала. – Ты был учеником? Вот это да, с ума сойти, – отерла слезы ладошкой, – это ж надо.
– Позвольте мне уйти, госпожа.
Губы искусал до крови, какие мы чувствительные. И личико скорбное, будто умер кто. Негоже перед женщиной с таким безрадостным выражением сидеть.
– Не позволю. Ты мне еще не наскучил. Подай воды.
Он наполнил стакан доверху и протянул ей.
Святые, совершенный дикарь. Нужно было налить две четверти и подать на подносе. А он дает стакан, будто не боится случайного прикосновения. Нет, такой непростительной ошибки лицедей бы не сделал. Взяла стакан, понесла к губам, один маленький вежливый глоток, потом еще.
– Благодарю.
Он взял стакан, рукав чуть сдвинулся, обнажая красную полосу на запястье. Свежий след, она покусала губу, очень даже свежий. А почему меня это волнует, вдруг спохватилась, стирая с лица блуждающую улыбку.
– И как тебе живется у Ла?
– Хорошо, госпожа.
– По твоему лицу этого не скажешь.
Он испуганно вскинул на нее глаза и тут же опустил. Синие-синие. Тревожные.
– Простите, госпожа.
– За что простить?
– Я не знаю, как правильно вести себя с женщинами, госпожа. Все время делаю что-то не так.
Кто ж тебя так запугал, милый мальчик? Хотя, она медленно усмехнулась, всегда найдется учитель.
Напольные часы тихо вздохнули, и по комнате поплыли густые, тяжелые звуки. Она считала удары, как в детстве, загибая пальцы. Пробило шесть тактов.
– Как ты думаешь, я очень уродливо выгляжу с таким животом?
– Нет, госпожа, что вы. Материнство украшает женщину. Вы просто светитесь изнутри, госпожа.
– Ну нет, – усмехнулась, качая головой, – это солнце отражается от дверцы шкафа, все время бьет в глаза. Материнство – вещь полезная, но вряд ли это бочкообразное состояние меня украшает.
– Но, госпожа, это же чудо – ощущать внутри себя новую жизнь.
– Со стороны, может быть, это и кажется чудом. Потаскал бы такой живот, сразу бы по-другому заговорил.
– Чудо не дается легко, госпожа, – чуть слышно возразил он.
Еще одно очко в твою пользу, ангел. Никто другой не посмел бы противоречить женщине.
– Ребенок, по-твоему, чудо?
– Да, госпожа, это дар небес.
– Вне зависимости от пола?
– Да, госпожа.
– Твои слова достойны казни, избранник.
– Но это так, госпожа. Мальчики не знают матерей.
– Таков порядок. Они не могут наследовать.
– Это, наверное, счастье, когда о тебе заботится мать, госпожа. Видеть ее каждое утро, ловить ее улыбку, слушать ее. Почему мальчиков лишают матерей, госпожа?
– А зачем содержать бесполезное существо? Это не оправдывает себя. Для женщины рождение мальчика – позор. Ты предлагаешь держать его при себе как напоминание? Бред.
– Я не об этом, госпожа.
– О чем же?
– Почему все так, госпожа?
– Как так? Не понимаю.
– Почему все так несправедливо, госпожа?
– Несправедливо? Мужчины не заслуживают большего. Мы и так делаем для вас слишком много: даем кров, работу, приглядываем, чтобы не поубивали друг друга.
– А разве нельзя просто жить, госпожа? Между нами не так много различий.
– Между нами – бездна. И одним желанием ее не уничтожить. Так было и так будет во веки веков.
– Ну как ты тут? – золотым вихрем ворвалась Лакл в комнату, одним движением брови заставляя Сенги вскочить с дивана, устремилась к дочери, заслоняя. – Все хорошо, родная?
– Да, Ла, – улыбка против воли текла по губам. – Все хорошо.
– Ты еще здесь? – полуоборот головы в сторону избранника, легкий румянец на щеках. – Убирайся.
– Да, госпожа, – Сенги торопливо вышел.
– Ты так строга с ним. – Тин смотрела на дверь, и чудился высокий, стремительный силуэт.
– Закон предписывает…
– Ла, – перебила она, качнув головой, обрывая ненужные слова, – не надо, – взяла ее за руки, пальцы холодные, неподвижные, усадила рядом, – он ангел.
Лакл опустила ресницы и осторожно вздохнула.
– Девочка моя…
– А ты отрубила ему крылья.
Светлейшая подняла глаза. Смешинки сияли в зрачках, бродили по губам.
– Девочка моя, зачем же мне ангел в небе?
12
Ее раздражало все: рябенький, приторный рисунок обивки внутри кареты, пыльные занавески с тяжелой бахромой, стучащие о стекло растрепанными крыльями, платье вычурное и жесткое, с немыслимым количеством тончайших юбок, едва помещавшихся в тесном пространстве кареты, локоны, прихотливо обрамлявшие лицо и все время лезущие в глаза, и этот запах, которым отметила ее запястья и шею строгая домоправительница, самый модный в этом сезоне, но тошнотворно-сладкий, от которого не было пощады нигде. Но ты сама этого хотела, зло шептала себе, мечта сбылась, удачливая воительница стала светлейшей, вот оно, счастье, так что ешь его досыта.
Карета остановилась. Лекус, скверный мальчишка, полуприслужник-полуизбранник, распахнул дверь, согнувшись в поклоне, чтобы госпожа в случае надобности могла опереться о его плечо. Вздохнула, насколько позволил корсет, оживляя на лице рассеянно-задумчивую улыбку, чуть прихватила пальцами юбки и скользнула вниз, в летний, жаркий день.
Дом ослепительно белый, в бахроме увитых цветами балкончиков, стелил к ее ногам кружево мраморной лестницы. Заторопилась по ступеням вверх мимо почтительно кивающих воительниц, мимо стайки хохочущих нарядных девушек, мимо толстушки с коробкой булочек.
Двери сомкнулись за ней, и хозяйка заведения, осветившись умелой гостеприимной улыбкой, пошла навстречу сквозь анфиладу комнат, неся хрустящий шорох накрахмаленных юбок.
– Добро пожаловать, светлейшая Рут. Я рада тебя видеть.
– Взаимно, Теркс, – добавила льда в улыбку и чуточку высокомерия в тонкий росчерк брови, но не много, а в самую меру, ровно столько, сколько предназначено для хозяйки самого лучшего в городе заведения. – Светлейшая Инкрс приехала?
– Да, и ждет тебя. Я отвела ей лучшую комнату.
– С фонтаном? – Вспомнился мраморный бутон с неторопливыми струями, и не удержала детской, восторженной улыбки, такой не к месту, такой непростительно глупой.
– Да, – снисхождение вяло ожило на губах хозяйки.
– Мне так нравится эта комната, Теркс.
– Рада это слышать, светлейшая. И раз уж она тебе так нравится, надеюсь, ты найдешь дорогу сама.
Улыбка послушно легла на губы. Как она посмела? Она обязана проводить до дверей! Ах ты, облезлая кошка, ну подожди.
– Найду, Теркс, найду, – и так загадочно усмехнулась, наполняя голос бархатисто-развязными вибрациями, что хозяйка слегка переменилась в лице, тревожно воззрившись на нее, сомнение лапкой морщинок скользнуло по жемчужному, безукоризненному лбу. – Найду, – повторила, с удовольствием ловя далекую, тщательно скрываемую ниточку страха в ее глазах. – Не утруждай себя.
Прочь от нее, но не так быстро, а то подумает, что я убегаю. Вот и комната. Резко выдохнула, сбрасывая волнение, оглядела платье – все идеально, скользнула руками по прическе, ожерельям и медленно распахнула дверь.
Нет! Только не это! Запах сигаретного дыма, отвратительный, едкий, ударил в ноздри. О святые, только не это!
– Светлейшая Инкрс, – чуть присела, прижав подбородок к колким ожерельям, – ты звала меня?
– Да, дорогая.
Женщина на диване слабо кивнула. Взгляд из-под опущенных век, осторожный, холодный, пронзил насквозь. Безмятежность, словно печать на безукоризненно прекрасном лице, сияла мертвой звездой.
– Я слушаю тебя.
– Присаживайся, – указала та рукой с зажатой сигаретой на угол дивана рядом с собой, ядовитый дым оставил мягкий росчерк в воздухе.
«Что я ей, собачка? – возмущенно стиснула она зубы. – Еще бы посвистела. Сидеть рядом и дышать этой вонью, нет уж, наслаждайтесь сами».
– Благодарю, светлейшая, но…
– Не нужно церемоний, дорогая, – неожиданно сильно схватила та за руку и дернула к себе, насильно усаживая рядом. – У меня слишком мало времени, светлейшая Рут.
– Я слушаю тебя, светлейшая Инкрс. – Дым жег горло, щипал глаза и унижал, бесконечно унижал невозможностью избежать этого зловония. Она старалась тянуть воздух маленькими глотками, давя кашель и злость, укрыв ресницами слезящиеся глаза.
– Ты знакома с Лакл?
– Мы несколько раз встречались.
– Это значительно упрощает дело. – По губам зазмеилось отражение улыбки. – Значительно.
Едва удержалась, чтобы не отмахнуться от дыма.
– Какое дело?
– Ты видела ее избранника?
– Нет, не приходилось.
«Так я тебе и сказала, – злорадно усмехнулась про себя Рут, – видела я его, видела! А тебе не скажу. Лакл им гордится, словно редкой породы псом. Но он смазливенький, в этом ему не откажешь».
– Жаль, – Инкрс улыбалась почти нежно, почти искренне.
«Знает, – тоскливо заскреблось внутри, – она знает, что я его видела. Мерзавка». Холодные мурашки потекли по спине.
– Но я могу его увидеть, светлейшая Инкрс. Меня часто приглашают на вечера к Лакл.
– Это было бы очень кстати, светлейшая Рут.
– При чем здесь избранник Лакл?
Прекрасное лицо озарилось чуть смущенным, по-девичьи целомудренным светом.
– Говорят, он хорош собой, – легко потупилась она. – Весь город о нем говорит.
Если она еще и покраснеет, я расцелую ей руки. Святые, какое мастерство. А я-то, дурочка, считала, что прекрасно владею собой. Мне до нее так далеко, что, если буду бежать всю жизнь, не пройду и половины пути.
– Я слышала, у тебя четыре избранника, светлейшая Инкрс.
– Да, вернее, – хищное, капризное выражение облачком скользнуло по лицу, мимолетно исказив прекрасные черты, – сейчас три. Один недавно умер.
Да уж, умер. Весь город два дня носился с этой историей. Смаковали кровавые подробности. Гадюшник. Быть милосердным к умирающему врагу – это первое, чему учат юных воительниц, подарить смерть, когда не можешь подарить жизнь. Но здесь другие правила.
– Ты ищешь четвертого?
– Вовсе нет. С чего ты взяла?
– Твои вопросы, светлейшая.
– Ах, это, – безмятежность опять воцарилась на ее лице. – Нет, на будущей неделе я возвращаюсь в столицу. Ты бы не хотела составить мне компанию?
«Что ты задумала, Инкрс? Это слишком лестное предложение. Слишком большая честь для меня. Я для тебя лишь выскочка, которую ты хочешь использовать в своих интригах. Но вопрос в том, насколько выгодно мне будет участвовать в них».
– Это честь для меня.
– Хочу предложить тебе одно довольно спокойное местечко при дворе. Верховная подыскивает наместницу для Срединной провинции. Думаю, ты справишься.
«Святые, мир перевернулся. Так много? Так много и все мне? Этого не может быть. Я сплю или умерла?»
– Светлейшая, это так неожиданно.
– Ты отказываешься?
– Нет, – слишком поспешно сказала. Зло прикусила губу. – Нет, я согласна.
Инкрс улыбалась. Отечески нежно, заботливо, олицетворение добродетели. Только дымок сигареты ядовито змеится вверх.
– Вот и хорошо.
«Мышеловка. Она приготовила мне золотую мышеловку. Святые, но какова цена? Уж не хочет ли она…»
– Я не подведу, светлейшая Инкрс.
– Дорогая, я нисколько не сомневаюсь в этом. – Медленно выпустила дым из ноздрей. – Ах да, совсем забыла. Я хочу, чтобы ты доставила избранника Лакл в столицу.
От удивления у Рут отвисла челюсть.
– Но Лакл…
– Девочка, Лакл здесь ни при чем, – в прекрасной безмятежности появился намек на грозовые облака. – Для такого пустяка знать ее мнение нам не обязательно. Верно?
– Да.
Почему-то ярко вспомнилась домашняя мельничка, неторопливое движение жерновов и шорох перетираемых в порошок зерен.
– Вот адрес. Это пустой дом на окраине столицы. Оставишь избранника там, о нем позаботятся.
– Ты хочешь, чтобы я его выкрала?
Ядовитые молнии заплясали в зрачках. Инкрс погасила улыбку.
– Деточка, я что, говорю на птичьем языке?
– У Лакл самые лучшие на этом побережье воительницы.
– Это проблема?
«Святые, когда же у тебя кончатся эти поганые сигареты?»
– Для меня – нет.
– И? – многозначительно приподняла изящную бровь.
«Лакл меня убьет. Если узнает. А кто ей скажет? Вот эта змея первая в списке. Самый простой способ освободить тепленькое местечко, когда я стану ненужной. И лапки не замарает».
– Я все сделаю, – улыбка примерзла к холодным губам.
– Замечательно. – Инкрс выдохнула в лицо дым, усмехнулась. – Иди, ты свободна.
Рут вскочила и чуть не рухнула перед ней на колени, так затекли от неловкой позы ноги. Пришлось изобразить нечто среднее между реверансом и поклоном.
– Рада служить, светлейшая Инкрс, – прошептала она, давясь кашлем.
13
День угасал. Тени от оконных решеток, ажурные, розовые, тонули в матовых стеклах книжных шкафов. Она окунула в светотень босую ступню, красный блик омыл кожу, одел в сияющий сапожок. Глупо. Подобрала ноги и прижалась к теплой кожаной спинке кресла. Высокое, с огромными мягкими подлокотниками и круглой спинкой, наполненное множеством тайных щелочек, неприступное детское убежище, где никто не смел ее потревожить.
За что святые так наказали меня? За что? Кричащий сверток все еще стоял перед глазами. Красное сморщенное личико. Мальчик. Святые, как это несправедливо! Вместо долгожданной дочки это бесполезное существо. Святые, почему не вняли мольбам, почему опять обошли с благословением?
Ла прятала брезгливую гримаску, щадя. Куда его, родная, двумя пальчиками тянула за уголок тряпки, рассматривая влажное тельце, скажи, что ты решила? Не хочу его видеть, шептала сквозь прижатые к лицу ладони, пусть унесут, знать про него ничего не хочу. Не хочу! Успокойся, родная, гладила по руке и не могла укрыть сожаления в голосе, успокойся, я обо всем позабочусь, забудь о нем…
Разочарование. Она все время ловила его отблески. Слезы закипали на глазах от скорбных масок на лицах, от намеренно приглушенных оттенков платьев. Тихие, соболезнующие голоса за спиной, шорох острожных шагов, чтобы не побеспокоить, словно ее девочка, ее солнышко, ее доченька умерла.
Блик от открывающейся двери пугливой бабочкой метнулся по комнате. Сенги, вцепившись в ручку двери, испуганно застыл на пороге, не смея ни войти, ни уйти без приказа.
– Чего тебе здесь нужно?
Шелк. Черный шелк. Не слишком ли расточительно для избранника? Разглядывала его, жег зрачки алый герб, и все отвратительнее становилось на душе.
– Простите, госпожа. Я не знал, что вы здесь.
– Отвечай на вопрос.
– Госпожа Лакл позволила мне брать книги, госпожа, – спохватившись, опустил глаза.
– И что же ты с ними делаешь? Картинки смотришь?
– Читаю, госпожа.
– Ты умеешь читать?
– Да, госпожа, меня обучили в Убежище.
– Ах да, я совсем забыла.
Обида огненной лапкой вдруг оцарапала сердце. Ничего у меня не получается, даже избранника не могу себе выбрать. Святые, почему его нашла не я? Девочка, какая от него была бы красивая девочка. С глазами цвета неба. Девочка, дочка, моя дочка…
– Можно мне уйти, госпожа?
– Что? Нет. Подойди. Святые, какой ты высокий. – Она швырнула подушку на пол. – Сядь.
Он сел у ее ног, не смея поднять взгляд, обеспокоенно теребя книгу.
– Почему судьба ко мне несправедлива, избранник? – Она потянулась к нему, взяла его голову в ладони, приблизила к себе, заглянула в глаза. – Почему?
– Вам плохо, госпожа?
– Хочу понять, что я сделала не так? Почему святые покарали меня? Ты можешь мне ответить?
– Святые не карают, госпожа.
– У меня родился мальчик! Разве это не кара? Снова мальчик!
– Вы подарили этому миру новую жизнь, госпожа. Чудо рождения…
– Мне не нужен мальчик! Пойми ты! Мне нужна наследница, продолжательница рода, девочка, дочь. – Слезы быстрыми росчерками скользнули по щекам. – Понимаешь?
– Да, госпожа.
– Сенги, разве это много? Скажи! Почему твои святые отказывают мне в такой малости? Почему?
– Я не знаю, госпожа.
Она оттолкнула его и, зябко спрятав руки в рукава, забилась в угол кресла.
– Мне казалось, что если ты был учеником жреца, то… С чего я взяла, что ты можешь ответить на мои вопросы?
– Простите, госпожа. Я не умею говорить красиво. Мне бы так хотелось утешить вас.
– Тебе? – Она засмеялась, зло, коротко. – Ты задумываешься о смысле слов, которые произносишь?
– Я опять сказал что-то не то, госпожа?
– Избранник утешает только на ложе, да будет тебе известно.
Он растеряно глянул на нее, небо с болезненной, мертвой звездой в глубине распахнулось на миг перед ней, обожгло.
– Простите, госпожа. Я только хотел поговорить.
– Поговорить, – горько скривила она дрожащие губы, замолчала, уставясь в колкий отблеск, радужно бивший в глаза.
Солнце растворилось в кровавом зареве. Померкли тени. Сумрак задернул комнату пеплом.
– Хорошо, давай поговорим просто, без всяких… ну, на равных. Сможешь?
– Госпожа…
– Сейчас для тебя я просто Тин. Поговорим?
– Да… Тин, – он странно смотрел на нее.
– Хорошо. Мне всегда было интересно, почему ты не сбежал отсюда?
Он вздрогнул.
– Я поклялся, гос… Тин.
– Да брось. Не надо прятаться за слова. Я же вижу, что тебя просто мутит от замков Оанды.
– Я не могу получить свободу ценой горя других людей.
– Да плевать на все! Что тебе другие? Не понимаю.
– Вы бы хотели, чтобы разрушили ваш дом?
– Мой дом? Никогда. Я бы лично перерезала глотку каждому, кто осмелился бы только задумать это.
– Я тоже пытаюсь сохранить свой дом, Тин.
– Дом? – Она недоуменно нахмурилась. – Ты говоришь об Убежище?
– Да.
– Это разные вещи. Убежища часто разрушают. Почему тебя это волнует?
– Это все, что у меня есть.
– С десяток келий да кучка скопцов, невелико достояние.
– Большего мне не надо.
– А хочешь, я помогу тебе? Дам денег, расскажу как добраться до ближайшего Убежища. Какая тебе разница, где стать жрецом? Никто не узнает.
– И это говорите вы?
Она вдруг засмотрелась на его изменившееся, горящее лихорадочным внутренним светом лицо. Теперь я ее понимаю. Как бабочка к огню. Разве можно устоять?
– Хочешь?
– Вы искушаете…
– Нет, клянусь святыми, если ты согласишься, я помогу.
– Я…
– Да соглашайся же!
– Не могу.
– Ты мне не веришь? В этом все дело?
– Нет, я верю. Только я не смогу так. Не смогу предать. Это будет преследовать меня всю жизнь, поймите.
– Слова, – она передернула плечами, словно сбрасывая мерзкую букашку. – Ты просто боишься что-нибудь сделать, вот и все.
– Я боюсь не за себя.
– Да что ты все о других и о других! О себе подумай. Когда ты ей надоешь, ты уже никому не будешь нужен, даже своим жрецам. Эти праведники тебя даже на порог не пустят.
– Двери Убежища открыты для всех.
– Но не для избранников.
– Вы что-то путаете, – он встревоженно поднял на нее взгляд.
– Ты не знаешь? Не могу поверить, – она удивленно вздернула бровь. – Жреческие уставы нужно было до конца читать. Есть там особый пунктик про избранников. Могу даже процитировать: «…и бивать избранника камнями, и гнать нещадно от стен Убежища, дабы не поганила святой земли даже тень его».
– Это правда?
– Твой наставник не предупредил об этом, когда благословил на… – она чуть запнулась, – служение светлейшей?
Он покачал головой.
– Вот видишь. Никому нет дела до тебя. Подумай о себе. Тут недалеко есть Убежище. Скажешь, что был прислужником.
– Я не знал, святые, я не знал.
– Ну же, – встряхнула его за плечи, – сделай как я говорю.
Он поднял на нее полные слез глаза.
– Нет.
– Какой ты упрямый! Клянусь святыми, я помогу. Ты должен сделать это. Слышишь? Должен!
– Нет.
– Вот заладил! – она стукнула по подлокотнику кулачком. – Я же хочу как лучше.
– Нет, госпожа, это не так.
– Ты о чем?
– Вы хотите досадить госпоже Лакл. Но она не виновата в том, что у вас родился мальчик.
– Да как ты смеешь? – Она ударила его по лицу, яростно, неожиданно для себя. Изумленно уставилась на ладонь: «Святые, до чего я скатилась?»
– Простите, госпожа.
– Ты слишком многое себе позволяешь, избранник.
– Простите, госпожа.
– Хватит просить у меня прощения!
Он посмотрел ей в лицо и опустил голову. Черный шелк почти растворился в сумраке, лишь золото волос, угасшее, призрачное, казалось, излучало свет.
– Это у тебя мне нужно просить прощения, – тихо сказала она.
– Нет, госпожа, не вините себя, это ваше горе. Это оно заставляет вас так говорить.
– Если бы только это, – она усмехнулась. – Знаешь, впервые в жизни я ей позавидовала. Ее простому взгляду на жизнь, ее умению все перестраивать на свой лад, добиваться всего, чего она хочет. И ее избраннику, наконец. Глупо. В чужих руках и золото ярче.
– Тебе стоит только попросить. – Лакл сияющим силуэтом стояла в дверях.
– Ла? Я не слышала… Ты давно тут стоишь?
– Нет, родная, не беспокойся, я только вошла. – Лакл оперлась спиной о косяк. – Хочешь, я тебе его подарю?
– Ты меня оскорбляешь.
– Почему? Я же не слепая, вижу как ты на него смотришь.
– И как я на него смотрю?
– Ну вот, рассердилась. Звездочка моя, я хочу тебе только добра. Мне для тебя ничего не жалко.
– Знаю.
– Так в чем же дело?
– Не хочу.
– И все же подумай об этом, не отказывайся сгоряча. – Лакл шагнула в коридор и бесшумно закрыла за собой дверь.
– Я могу уйти, госпожа?
– Скажи, а ты бы кого из нас выбрал?
Он посмотрел ей в лицо, долго, внимательно. И она поблагодарила святых за ранние сумерки, укрывшие нежданный румянец.
– Смею ли я выбирать, госпожа?
– Отвечай.
– Я бы оставил все как есть, госпожа.
– Вот как. А я-то думала… – больно прикусила губу. – Убирайся.
14
– Неп-правда, я выпила чуточку, – смотрела на ступеньки, такие маленькие, верткие, никак не поймать ступней.
– Светлейшая, – воительница протянула ей руку, – хватит пялиться на лестницу, идем. Оставь свои пьяные капризы и выметайся из кареты. Мое терпение на исходе.
– Викл, что за тон? Я пытаюсь… ой… – запуталась в юбках и рухнула вниз, в качающуюся, наполненную мутным светом факелов пустоту.
Воительница не дала упасть, подхватила на руки.
– Какая ты сильная, – обняла за шею, прижалась крепко, зашептала в ухо жаркие, шаловливые слова.
Викл засмеялась, легко взбежала на крыльцо.
– Пойдешь сама или мне отнести тебя наверх?
– Я не настолько пьяна, чтобы меня носить. Отпусти.
– Мне не трудно.
– Не сомневаюсь, – вырвалась наконец из кольца неуступчивых рук, поправила платье, сбившиеся ожерелья, прическу. Воительница откровенно рассматривала ее, длинные насмешливые блики текли в кошачьих неподвижных глазах. – И что тебя так развеселило, старшая?
– Ты такая забавная.
– Неужели?
– Но такой ты нравишься мне еще больше.
– Викл, – вернула перстням нормальное положение – камнями вверх, проверила игру граней, ловя рукой свет факелов, – тебе не кажется, что ты переходишь все границы?
– Нет, светлейшая, – чуть склонила голову к плечу, метался влажный блик по черной коже костюма, размеренно, в такт дыхания. – Только те, которые ты мне позволила пересечь.
– Викл, – медленно провела ладонью по ее щеке, – девочка моя.
– Позволь мне сегодня…
– Нет, – накрыла ее губы пальцами. – Нет, родная. Я не хочу оскорбить тебя своей усталостью. К тому же я чуточку пьяна.
– Значит, будет он?
– Очень может быть. Еще не решила. Святые, – метнулась взглядом по небу, – уже утро?
– Да, ночь на исходе. Только что сменилась городская стража.
Утро. Не думала, что ужин так затянется. Потянула легонько, вытащила из сопротивляющихся ладоней пальцы, мне пора, шептала лишь губами, прячась под ресницами от ее взгляда, мне пора, старшая…
Уже сновали по коридору прислужники, раздвигая тяжелые шторы и распахивая окна. Утренний воздух путался в занавесках, качая пронизанную нежно-розовым сиянием, прозрачную ткань. Рванула на себя дверь его комнаты, не заботясь о тишине, слишком сильно – полотнище ударило о стену, вошла, неся с собой волну утренней свежести, окутанная светом новорожденного дня.
Но он спал. И даже когда она, намеренно громко стуча каблуками, прошла через всю комнату к его постели, Сенги не проснулся. Лежал на спине, поверх покрывала, одетый, словно только что прилег на мгновенье, с таким просветленно спокойным выражением лица, что у нее почему-то испортилось настроение.
Пнула одноногий столик у изголовья, тот опрокинулся и с грохотом ударился о стену.
Сенги испуганно открыл глаза.
– Госпожа, – торопливо вскочил, – да пребудет с вами свет звезд, госпожа.
– С каких пор ты спишь в одежде?
– Простите, госпожа, я ждал вас, – одернул рубашку, ладонью попытался разгладить помявшуюся ткань, – а потом…
– Где ты был? Тебя искали весь вечер.
– В саду, госпожа.
– И что ты там забыл?
– Расцвели звездные лии, госпожа.
Раздражение зыбким облачком окутало ее, царапало виски, прогоняя сон.
– И что с того? Там все время что-то расцветает или засыхает. Это не повод, чтобы уходить из дома без разрешения.
– Но, госпожа, я думал, что сад…
– Разве тебе не было сказано, что выходить из своей комнаты ты можешь только с моего позволения?
– Да, госпожа.
– Разве так трудно выполнить это правило? – она топнула каблучком. – Я хочу быть уверена, что найду тебя всегда, когда захочу. И мне надоело, что ты все время шляешься по саду и мозолишь глаза моим гостьям.
– Простите, госпожа. Я больше не выйду в сад без вашего разрешения.
– Очень на это надеюсь.
Но гнев уже рос в ней, тек ядовитой, слепящей волной по жилам, мешаясь с гулким током пьяной крови, рвался наружу в жгучем желании сделать кому-нибудь больно, чтобы в агонии страдающего существа раствориться горечью пепла, освободить ее, возвращая покой…
– Пойдем. Я подарю тебе прощенье под благословение святой Оанды.
– Как прикажете, госпожа.
– Прикажете, – скривилась она. – Когда же ты сам этого захочешь? Вон сколько твоих собратьев добивается этой чести. Двое даже передрались вчера под моими окнами, – усмехнулась она в его тревожно расширившиеся, чуткие зрачки. – Когда?
– У меня нет ответа, госпожа.
– Ты просто не хочешь признаться.
– Вам лучше знать, госпожа.
– Ты прав. Идем.
Спальни. Нетерпеливо распахивала двери и останавливалась на пороге, нет, не эта, не тот цвет, ей хотелось неба, его безбрежности, его чистоты. Да, эта подойдет. Сегодня это будет здесь. Нежный синий шелк опутывал стены, пол, потолок, струился по ложу, свисая пышными бантами у изголовья, наполняя комнату холодным, прозрачным сиянием. Сбросила платье почти брезгливо, словно его прикосновение тяготило кожу, улеглась, наблюдая, как он раздевается, ложится, стараясь не смотреть на нее.
Замки Оанды жадно всхлипывают, и он не может удержать болезненной гримасы, тут же каменея лицом под ее взглядом.
– Почему ты не смотришь на меня?
Он поворачивает голову и смотрит ей в глаза, серьезно, внимательно.
– Смотрю.
– Ты опять не добавляешь – «госпожа».
– Святая Оанда позволяет мне это.
– Ты несносен, – усмешка крадется по ее губам. – Но я прощаю тебя.
Он молчит, молчит и ждет, когда все закончится, свернувшись в далекой сердцевине души растерянным, пульсирующим комком, вновь и вновь воздвигая немые стены и прячась в их зыбких, холодных тенях. Но жадные, опытные пальцы касаются его, руша призрачные бастионы, выбрасывая в обжигающий свет, который пронизывает его жестко, насквозь, как игла, удерживающая мотылька. Свет течет, сжигая до пепла, и отзывается тело зыбким ответным огнем. Он презирает себя за это, но огонь все растет и растет, и нет больше сил сопротивляться этой сладкой муке, послушно растущей под умелыми, требовательными пальцами.
Она оседлала его, трепещущая, с блуждающей полуулыбкой, в бесконечном огненном танце, запрокидывая в чувственной, яркой судороге голову. Всадницей, горящей всадницей летела на долгой волне наслаждения, нагая, жаждущая, в сгустившемся тугом воздухе, с трудом утолявшем дыхание. И длилось время, растягивая мгновенья в столетия, рождаясь и умирая в круговороте горячих, ласковых звезд…
Потом, затихая, она лежала на спине, закинув за голову руки, и скользили по ее лицу сладкие-сладкие тени. Слушала, как старательно он пытается усмирить учащенное дыхание, и улыбалась.
– Сенги, тебе было хорошо?
Закусил губу, смотрел в потолок, молчал, только ладони рвались из колец Оанды.
– О чем ты думаешь?
– Ни о чем.
– Ты лжешь.
– Нет.
– Тогда скажи мне, избранник, – склонилась к нему, ловя обжигающую синеву пульсирующими, бездонными зрачками, – я красивая?
– Да.
– Как ты скуп на слова.
– Я не поэт.
– Не сравнивай себя с этими размалеванными прихлебателями. У них только деньги на уме. Заучат несколько фраз и шляются от дома к дому, – она брезгливо передернула плечами. – Была бы моя воля, всех бы отправила в поселения. На сборе урожая от них было бы больше пользы, чем в городе.
– Поэты умеют красиво говорить.
– Говорить? – она насмешливо приподняла бровь. – Да разве в этом дело? Конечно, умелая речь ласкает слух, и бывают моменты, когда очень хочется услышать что-нибудь приятное, – она медленно провела ладонью по его губам, – даже ложь. Мужчинам так нравится лгать. И самое смешное, что они уверены в том, что их ложь очень правдива. – Она вскинула подбородок особенным, капризным движением, тряхнув гривой растрепавшихся волос. – Глупцы.
– Вашей красоте не нужна ни ложь, ни правда.
– Неужели? Продолжай.
– Мне больше нечего добавить.
– Ты уверен?
– Да.
– Ты несносен и груб.
– Возьмите одного из тех, что умеют красиво говорить.
– Ты смеешь решать за меня?
– Вы требуете больше, чем я могу дать.
Она усмехнулась.
– Важно то, что я всегда могу взять, когда захочу.
15
Синее мелькнуло впереди, насторожилась, тенью потекла от ствола к стволу, не сводя глаз с яркого пятна, шелк костюма так неуместен, так лучезарен, словно неба кусочек запутался в тяжелой листве корневых побегов. Торопливая фигурка бежит, хрупкие, опаленные первой желтизной ветви ломаются от неловких движений, опадают на землю.
Да по такому следу тебя первогодка-воительница и с завязанными глазами найдет. На что же ты надеялся, упрямый мальчишка? Сбежал, не зная дороги, не умея запутывать следы. Зря тогда не упеленала веревками, чтобы и пальцем двинуть не смог, но как глянула на запястья – окровавленные, распухшие, не поднялась рука. Но не стоило так заботиться о чужой собственности. Не стоило.
– Торопишься? – выскользнула навстречу с небрежной светской улыбкой, кроткая, как ягненок.
Он замер, глаза огромные, лихорадочные, мечутся по ее лицу.
– Гос… госпожа Рут, – рвет голос частое, загнанное дыхание.
– Я приказала Лекусу ехать помедленнее, так что мы успеем догнать повозку быстрым шагом, – она смотрела с нежностью, как на тяжелобольного, почти застенчиво прикусив губу. – Пойдем, нам нужно торопиться.
– Я, – шагнул к ней, ободренный теплотой ее взгляда, – госпожа, прошу вас, отпустите меня.
– Что? – Изумление чуть не сломало идеально выстроенное выражение лица. – Отпустить?
– Госпожа, – порывисто прижал руки к груди, – прошу вас. Я должен…
– Мужчинам неведом долг!
– Госпожа, прошу вас. Я никому не скажу, что это вы увезли меня. Никто не узнает, поверьте мне.
Тень усмешки дорожной пылью осела на губах.
– Думаешь, я доверюсь твоему слову?
– Госпожа, клянусь…
– Что стоит мужская клятва? Вместо одной горсти слов – две.
– Госпожа, умоляю вас.
Вот почему… Он напоминает мне ее. То же упрямство, те же глаза. Только волосы цвета снега… Лес просторный, с тысячей звуков, запахов, движений, развернулся вокруг нее, потрясающе красивый, непостижимый, рвущийся вверх. Запрокинула голову, смотрела на небо сквозь просветы тревожных гудящих крон – сумеречное, торопливое, в прожилках багровых туч. Святые, как же я была слепа.
Громко, издевательски громко треснула ветка за спиной. Вздрогнула, едва удержалась, чтобы не оглянуться. Мозаикой сложились разрозненные знаки, которыми пренебрегла, отдавшись погоне. Как глупо. Медленно повернулась, звезда безмятежности сияла на лице, жаль, некому было оценить.
Дикая Кошка стояла напротив, молоденькая, насмешливая, сломанная ветка бродит в ловких пальцах, белые спирали на щеках мнутся в улыбчивом оскале.
– Подними руки, девочка, и я избавлю тебя от мечей.
– А дотянешься, малышка?
Вылиняла улыбка на черных губах. Кошка мягким округлым движением выдернула меч, принимая боевую стойку.
– Ты хочешь умереть?
– Ой, боюсь, – смеялась она ей в лицо, – положи ножичек на место, а то ненароком поранишься.
– Ах, ты, – рванулась было к ней, но замерла, остановленная коротким свистом.
Проступили из-за стволов вооруженные фигуры. Окружили. Разглядывали. Молчали. Обменивались знаками.
Много, слишком много. На этот раз не уйти. Святые, до чего же обидно умирать именно сейчас.
– Рут! Это ты? – вывернулась из-за спин худенькая фигурка, тысяча белых косичек облаком бьет по плечам. – Рут! Как я рада тебя видеть! – бросилась ей на шею, вцепилась крепко, обжигая лихорадкой прозрачных глаз.
– Юсиль? – что-то взорвалась внутри, но совсем не больно, только земля ушла из-под ног. – Ты здесь?
– Да, Рут, это я. Отдай им оружие.
– Никогда.
– Глупая, – тряхнула снежной головой, – тебя убьют.
– Еще посмотрим.
– Нет, Рут! Только не сейчас, когда я нашла тебя, – спирали крошились на ее щеках. – Прошу тебя.
– Что с тобой? Моя гордая и безжалостная Юсиль, ты научилась просить?
– Рут, – у нее перехватило дыхание, – прости меня. Дня не проходит с тех пор, чтобы я не пожалела.
– Ты даже научилась жалеть, Юсиль?
– Да! – отодрала ее ладони от рукоятей, сжала крепко-крепко, шептала черными, потрескавшимися губами как заклинание: – Рут, Рут, Рут…
Как во сне мечи заскользили из ножен, чужие легкие пальцы невесомо касались тела, разоружая, а она стояла, вдруг обессилевшая, потерявшаяся в осколках разбившегося мира…
– Рут, – бегут по щекам слезинки, вычерчивая дорожки в краске. – Я больше тебя никогда не потеряю.
– Я бы хотела, – голос подвел, сорвался на хрипоту, – чтобы именно ты убила меня.
– Что? – пошатнулась, как от удара. – Как ты…
– Мне хочется верить, что к последнему желанию приговоренной здесь прислушиваются.
– Нет! – отскочила, судорожно царапая рукоять. – Лучше я брошусь на меч на твоих глазах, чем сделаю это! Прошу тебя, не наказывай так!
– Это всего лишь услуга.
– Я не буду тебя убивать!
– Тогда это сделает другая.
– Зачем ты говоришь о смерти, Рут? Не мучай меня.
– Ты вольна уйти.
– Рут, ты совсем забыла меня? Да? – размазала краску на щеках, перепутались спирали, смешались в белые кляксы.
Заглянула в синеву, когда-то ядовитую, хлесткую, но не сейчас. Выцветшее, опаленное закатом небо тянулось к ней, моля, сожалея, робея.
– Я не смогу быть Кошкой, – губы непослушные, пересохшие уже не пытались вспомнить улыбку.
– Никогда. Я больше никогда тебя не предам, – шептала быстро, отчаянно, – никогда, Рут.
– Ты не слушаешь.
– Прости меня. Что?
– Девочки, сожалею, что вмешиваюсь, – Дикая Кошка, уютно устроившись на поваленном стволе, смотрела на них, сверкал в такт дыхания синий знак предводительницы на ее груди, – но мне интересно, откуда у тебя избранник Лакл?
Остро, так остро почувствовала пустые ножны.
– Он принадлежит мне.
– Понятно, – спрыгнула со ствола, подошла, высокая, хвост разноцветных косичек мотнулся за спиной, глаза в провалах краски неожиданно веселые. – Я благодарна тебе, воительница, за то, что ты не причинила вреда моим Кошкам.
– Ее благодари, – отвела взгляд, – не меня.
– Сестра, – повернулась к Юсиль, усмешка тает на черных губах, – я благодарю тебя.
– Нет! – вздернула подбородок Юсиль, загорелись в синеве привычные злые искры. – Не благодари, предводительница, я думала только о ней. Я… ой, – заметалась взглядом по Кошкам, застонала, потрясенная горькой догадкой. – Рут! Слышишь, я не хотела, я думала… Рут! Святые, какая я глупая. – Опустилась на землю, скрючилась, пряча лицо в ладонях. – Прости.
Улыбнулась, не следя за лицом, кривовато, горько. Малышка Юсиль, ты всегда была верна капризам своего сердца.
– Так что ты решила? – взгляд предводительницы бродит по избраннику, ухмылка тянет уголки губ вниз. – Ты станешь нашей сестрой?
– Это ее мечта, не моя.
– Что же мешает тебе попробовать? Погости у нас, присмотрись.
– А если я откажусь?
Молчит Кошка, окаменело лицо-маска, лишь в глазах разгорается огонь.
– Предводительница, – шепчет Юсиль, – отпусти ее.
– Что? – встрепенулась, перевела взгляд на Рут, тонут в зрачках жаркие, мертвые угольки. – Извини, о чем мы? Ах да. Не беспокойся, тебе не за что платить своей жизнью. Ты свободна.
Юсиль рывком вскочила на ноги.
– Правда?
– Да, сестра. И более того. Ты можешь уйти с ней, если она не захочет остаться с нами.
– С чего вдруг такая честь? – Ладони привычно ищут рукояти мечей, но не находят.
– Такова моя благодарность.
– И я могу уйти прямо сейчас?
– Как пожелаешь.
– И я могу забрать его?
– Да, – сверкнули зубы в насмешливом оскале, – но только после того, как мы возьмем с него свою дань.
Он вскинул голову, недоумевая, переводил взгляд с лица на лицо, пытаясь понять, о чем они говорят, денег у него отродясь не было. Смотрит на него госпожа Рут, странно смотрит, предчувствием беды веет от ее взгляда. Кошки вокруг тоже смотрят, голодные, пьяные от близости добычи, нетерпение дрожью бежит по коже, учащая дыхание…
16
Течет жара в шатре, тянется светлейшая взглядом к маленькому потолочному окошку, ловит лицом жалкую струйку прохлады. Не принося облегчения, мятый платок лишь царапает лоб.
– Погоня так и не утолила твой гнев? – смеется предводительница Диких Кошек, танцуют на щеках тонкие белые линии, тысяча косичек льется по голым плечам. – В твоем возрасте, всю ночь верхом. Стоило ли?
– Стоило, – терла кулаком поясницу, лицо стекленело в безмятежности. – Верни мою собственность. Я тут же уеду.
– Я не гоню тебя, живи сколько хочешь.
– Ты с ума сошла! Здесь? Среди Диких Кошек?
– Мало удобств, светлейшая?
– Лако, прекрати издеваться надо мной!
– Здесь нет имен! Ты знаешь закон.
– Да плевать мне на ваши законы.
– Я согласилась выслушать тебя, Лакл, – отшвырнула горсть косичек с плеча, – только потому, что в детстве мы были очень дружны. Не испытывай на прочность мое хорошее отношение к тебе. Детские воспоминания быстро тускнеют.
– Прости.
Поспешила с извинениями, мурашки скользнули по коже, и тут же раскаяние, запоздалое, ненужное, лизнуло шершавым языком, зря все это, зря, что я тут делаю? Что-то недосказанное, в глубине, касалось робкими щупальцами, требовало ответа, но мысль суетно бежала прочь, страшась разглядывать узоры догадок.
– Я решила сказать тебе, – сумрак копится в провалах глаз неподвижного лица, – это не в моих правилах, но я хочу, чтобы ты узнала.
– О чем?
– Мне заплатили, чтобы… – скользит кошачий блик в глубине зрачков, осторожный, цепкий, выжидающий. Склонила голову к плечу, словно прислушиваясь к внутренним весам: какая чаша перевесит.
– Что? – не выдержала долгой паузы, но тут же волна предчувствия накатила, накрыла с головой. – Да что же?
– Убить тебя.
Время остро застонавшей повозкой дернулось и остановилось. Словно это уже было когда-то, словно дурной сон. Безмолвие долгое, тяжкое распростерлось вокруг, и только где-то далеко-далеко медленные, тугие удары сердца, ниточка ритма, удерживающая все на своих местах.
– Интересно, – поправила прядь у виска, дрожь текла по пальцам, еще незаметная. – И много?
– Много, светлейшая, – лицо-маска кивает, змеями качаются белые спирали, ночь смотрит на нее провалами глаз. – Но я не знала, что убить нужно именно тебя.
– Это что-то меняет?
– Да, Лакл, – наклонилась вперед, попадая в узкую полосу света из потолочного окна, медленные блики запульсировали в зрачках. – Ты часть моего детства. Часть времени чудес. Я не хочу пачкать это кровью.
Рывком тронулась повозка, хромая в такт болезненным ударам крови в висках.
– Ты предлагаешь мне выкупить жизнь?
– Нет, – откинулась в сумрак. – Нет. Ты мне ничего не должна.
– Так не бывает, – страх стыл на ладонях липкой влагой, – я не верю.
Платок в руке раскаленным камешком жег ладонь. «Святые, где я ошиблась? Какой знак пропустила?» Веер лиц метался перед глазами.
– Кто тебе заплатил?
– Не знаю. Но с деньгами я получила еще кое-что, – сунула руку под шкуры, вытащила что-то маленькое, свет ударил в ладонь, вспыхнул радужным колким сиянием прозрачный камень в оправе. – Перстень. Узнаёшь?
– Нет. Белый камень. Это так дорого.
– Подумай, светлейшая.
Белый камень. Что-то было совсем недавно, даже не разговор, пара фраз. Шепчущиеся домоправительницы, коробочка в толстых коротеньких пальцах и лица одинаковые, восхищенные, с радужной поволокой в глазах.
– Домоправительница, не помню ее имени, та, что работает у Инкрс, на днях говорила что-то о платье, но я не слушала. Только ее слова: «белый к белому». – Обвела взглядом тесный шатер. – Это она. Инкрс.
– Думаешь?
– Больше некому. Никто не осмелится кроме нее.
– Надо же, вот так запросто выбросить целое состояние, – засмотрелась на игру граней. – Что же ты ей такого сделала?
– Сделала? – распахнулась вдруг запретная дверца надоедливого предчувствия, вырвалось болезненное эхо, зашлось набатом. – Нет! Я как раз не сделала!
– Чего же?
– Я не поехала в столицу.
– Ты смеешься? Из-за этого не убивают.
– Меня заманили сюда, заманили как голодную собачонку, дразня куском мяса на веревочке. Святые, какая же я… – заметалась по шатру, предчувствие беды перехватило горло, лишило воздуха. – Инкрс никогда бы не решилась на убийство, если бы не мятеж. Святые, почему я была так слепа? Почему? Я должна была предупредить верховную.
Опустилась на шкуры, не было сил следить за лицом, не было сил бороться с отчаянием. Предводительница склонилась к ней, схватила за плечи и встряхнула так крепко, что Лакл невольно вскрикнула.
– Прекрати! Надо бороться, светлейшая! Рвать зубами всех, кто стоит у тебя на пути, даже если этот путь будет последним.
– Мне страшно…
– Так сделай свой страх союзником! Обопрись на него, возьми его силы! Нельзя сдаваться до поединка. Если твой противник пытается ударить в спину, значит, он очень тебя боится. Слышишь? Где твоя ярость, Лакл? Где твой гнев? Неужели ты не ответишь на оскорбление?
– Отвечу.
– Мне не нравится твой голос.
– Отпусти, мне больно, – стиснула зубы до немоты в челюстях. – Отпусти!
Усмехнулась предводительница, опустила руки.
– Мои кони в твоем распоряжении, идем.
Лакл отодвинула полог шатра, день плеснулся в лицо, сияющий, шумный. Закрылась ладонью – как ярко. Черная фигура вдруг возникла на пути. Отшатнулась, уронила руку с лица. Но нет, померещилось, это всего лишь Викл.
– Мы едем в столицу, – улыбка никак не хотела задерживаться на губах.
– Как скажешь, светлейшая. Но…
– Что? – заторопилась за предводительницей. Куда там, не идет, летит, не поспеть за ней быстрым шагом. – О чем ты, Викл?
Чуть в стороне от лагеря распятое тело на земле, без замков, просто колья и веревки. Брезгливо отдернула взгляд. Ночные забавы Кошек. Дикарки.
Викл споткнулась. Удивленно обернулась к ней, ловя ускользающие, беспокойные тени в зрачках. Радость? Или это игра света?
– Что?
Воительница молчала, пряталась за ресницы, но что-то внутри нее бродило яростно, румянцем полыхая на щеках.
– Викл!
И сложилась вдруг мозаика, холод промозглый, неожиданный дохнул в лицо. Сенги… Заставила себя подойти. Смотрела на истерзанное, окровавленное тело. Ничего не чувствовала. Просто смотрела. Кровоподтек на лице, синюшные разводы от веревок, кровавые следы плетей по всему телу, разбитые, пересохшие губы… И грязь, грязь на коже, грязь кругом…
Предводительница возникла рядом.
– Извини, светлейшая, забыли отвязать.
– Он жив?
– А что ему сделается? – сверкнули жемчугом ровные зубы.
– Ты же знала, что он принадлежит мне.
– Мы не делаем исключений. Пойми.
– Ты – закон. Ты могла.
– Зачем? Это всего лишь мужчина, а мне хотелось порадовать девочек.
– Всех порадовала?
Засмеялась предводительница, расплескал колкие искры знак на груди.
– Нет, на всех его не хватило, даже зелье не помогло. Но многим перепало. Ты сердишься?
– Мне нужно в столицу, – иней на губах, льдинки жгут на выдохе. – Мало времени.
– Я приведу коней, – убежала в плещущуюся светотень, только жидкий огонь метнулся по косичкам.
Грязь… Холод студил кожу, полз медленной, ломкой волной по телу. Грязь… сколько грязи…
Он открыл глаза. Губы шевельнулись, тонкая струйка крови потекла по подбородку. Скорее догадалась, чем услышала мольбу о помощи.
Кусок мяса на веревочке. Как глупо, святые, так глупо попасть на вечную как мир наживку. Веер лиц и событий вновь распахнул перед ней длинную череду перьев-картинок. Где-то там был источник ее бед, знак судьбы, от которого отмахнулась, ступила не на ту тропу. Где?
Отпустила, бросила поводья своей судьбы, бродила слепая среди змей. Святые уберегли от страшного. Получится ли исправить ошибки? Хватит ли времени? Острие топора вдруг явственно почувствовала у шеи, острое, ледяное. Судорога узлом стянула живот.
– Светлейшая, – Викл тронула за руку, – что с ним делать?
Тянула воздух короткими глотками, дыша светом, вдыхая зной, холод уходил вглубь, но не отпускал, вымораживая душу.
– Что? – ступеньками взобралась взглядом к ее лицу. – Его… Оставь его здесь. Оставь Кошкам.
– Как скажешь, светлейшая, – ласковая звездочка взошла в зрачках, опалила лицо восторгом. – Не передумаешь?
Ветер гудел в кронах, большие пятна света метались по поляне, по распятому телу у ног. Отвела взгляд от него, давя тошноту.
– Нет, – медленно изучала рисунок ее лица, огонь жег изнутри, опаляя кожу румянцем, – он мне больше не нужен.
17
Толстушка Радол, хозяйка заезжего дома, журчала провинциальным выговором, щедро лучась улыбкой. Лакл кивала в ответ, удерживая приветливое сияние на лице. Усталость копилась на веках, тревожила тонкой нитью боли в виске. Хотелось отдохнуть после долгой поездки, но хозяйка все говорила, пряча за ресницами прозрачный, родниковый взгляд.
– Попробуй вот это, светлейшая, – протянула тонкий бокал с прозрачным вином. – Такого больше нигде не сыщешь.
– Благодарю, – пригубила холодную, переполненную пузырьками жидкость. Тающий, сладкий вкус на губах был нежен. Но почему-то закружилась голова, прокатилась по телу тяжелая, хмельная волна. – Твое вино, Радол, выше всяких похвал.
Поставила бокал, стекленея в улыбке. Странно сильно подействовало вино, комната померкла, теряясь в зыбком мареве, но тут же все прошло, только краскам вокруг так и не вернулась яркость. Лакл растерянно потерла виски, обвиняя во всем усталость.
– Идем, светлейшая, я покажу тебе мои винные погреба. – Радол ухватила в кулаки юбку, тяжело встала. – Верховная щедро вознаградила тебя за преданность. Что ж, эти земли теперь твои, и я хочу, чтобы ты знала, что на них находится.
Лакл послушно поднялась с кресла. Винный погреб страшил затаившейся ночью, но не смела отказаться. Брела через жаркий, пыльный внутренний двор, из последних сил удерживая осанку. Ей хотелось что-то сказать, но слова никак не складывались, рассыпаясь в бессмысленные осколки. Искала взглядом Викл, не находила, чужие лица кругом. Ухмыляющиеся. Разве она выглядит смешно? Где же Викл? Где мои воительницы? Почему они так задерживаются?
– Сюда, светлейшая, – хозяйка приняла факел у воительницы, шагнула в низкий проем, – следуй за мной.
Лакл стиснула зубы. Ночь плескалась внизу, тянулась щупальцами теней, давила тяжелыми сводами. Только не смотреть вверх, не смотреть. Окунулась в холодное сплетение теней, пошла вниз, слепо нащупывая ступеньки. А Радол уже ждала, вздернув факел вверх. И что-то неприятное плещется в ее лице, но, может, это только мерещится в неясном свете?
– Как здесь холодно, – светлейшая зябко поежилась, разглядывая нескончаемые ряды бутылок, лежащих наклонно, горлышком вниз, на специальных полках.
– Вино должно созревать медленно, дорогая. Жара его погубит.
Что-то шевельнулось во тьме. Лакл пугливо дрогнула. Прислужник с огарком свечи в руке вышел из бокового прохода, брел мимо. Тени танцевали на его лице, выплетая причудливую вязь, и что-то в нем показалось знакомым. Она беспокойно вгляделась, тревожась и почему-то боясь узнать.
– Сенги? – отшатнулась, пыталась унять перепуганное сердце.
Он остановился.
– Да, госпожа.
– Мне сказали, ты умер, – прошептала, теряясь от его неподвижного взгляда.
– Ты знаешь его? – Радол перебросила факел в другую руку, надвинулась, нависая. – Да?
– Знаю. Он был моим избранником, – торопливо прошептала она.
– Так забирай свою собственность, – скривилась Радол и ушла в темноту. – Мне чужого не надо.
– Да, я возьму. Благодарю, Радол. – И замерла растеряно, не зная, что делать дальше.
– Идемте, госпожа, – Сенги приподнял свечу повыше, все лицо в страшных тенях, – я провожу к выходу.
Лакл, стараясь держаться в центре увертливого светового пятна, все прибавляла шаг. Взлетела по ступеням, жаркий день плеснул в лицо, обнял теплом, стирая страхи. Она замерла на пороге, задыхаясь, глотая горячий воздух.
Двор был пуст. Две воительницы в ленивых позах замерли под навесом. А Викл все нет. Почему же так долго? Заметалась взглядом вокруг, но только Сенги рядом. Похудевший, в старой, неухоженной одежде. Грязные, спутанные волосы, и уже не горит в них солнце, словно пеплом присыпаны.
– Госпожа, вам нужно прогуляться, чтобы согреться. Идемте, – уставился он расширенными, лихорадочными зрачками, – там очень красиво.
– Да? – у нее опять не было сил отказаться. Он, конечно же, прав, прогулка поможет ей. – Хорошо.
У распахнутых ворот умолкли воительницы, и опять в лицах что-то странное, но она все не могла сосредоточиться, чтобы понять эту перемену.
Огромные кроны платоидов шумели над головой, щедро источая целительный аромат. Светлейшая шла по тропе, вдыхая терпкий запах, и постепенно прояснялось в голове, растворялась пелена, возвращая миру краски. Могучие кроны рокотали в небе, и хотелось идти вот так, ни о чем не думая, долго-долго, до полного изнеможения.
Впереди мелькнуло синее, и открылось озеро в кольце огненных полевых цветов. Небо светилось в его водах, источая покой. Лакл остановилась на пригорке, засмотревшись.
– Ты был прав, здесь красиво.
Обернулась и потрясенно замерла. Как могла не заметить этого раньше? Его лицо, ожесточенное, словно выжженное изнутри мучительной болью, горело ненавистью. Она растерянно попятилась, пугаясь. Громко треснула под ногой ветка. И вдруг прояснилась сумятица произошедшего.
– Эликсир! – прошептала, содрогнувшись от догадки. – В вине был эликсир послушания.
– Да, госпожа.
– И ты знал? Знал и воспользовался? – Вгляделась в страшно бледное, неподвижное лицо. – Заставил прийти сюда. Но зачем?
– Я должен вас убить, – тонкое жало стилета блеснуло в его пальцах.
– Нет! – отшатнулась, лихорадочно заметалась взглядом вокруг, мучительно надеясь увидеть Викл.
– Они не придут, – словно подслушал он ее мысли. – Их обманули поддельным письмом. Воительницы ждут вас в соседнем уделе.
– Сенги, я не верю, – ненужные слезы текли по щекам. – У тебя доброе сердце. Сенги…
– Хватит, – он шагнул к ней, поднимая кинжал. – Замолчите!
– Сенги, – умоляюще сложила ладони, – я хочу знать за что? Ты не можешь отказать в последней просьбе.
Он нахмурился, опустил руку.
– Вы не сдержали слова, – его лицо мучительно надломилось, – разрушили Нагорное Убежище и приказали убить всех, кто там был.
– Нет! Сенги, нет. – Потянулась к нему, опаленная надеждой. – Тебя обманули. Я подарила жрецам земли. Сразу же подарила, как оставила тебя. С Убежищем ничего не случилось, поверь мне.
– Меня предупредили, что вы так скажете, – криво усмехнулся он, а глаза были полны слез. – Я вам не верю.
– Но это правда! Сенги, я была там совсем недавно. Твой наставник пригласил меня в честь какого-то праздника.
– Праздник? – он покачал головой. – Ложь вас не спасет.
– Да нет же! Мне еще подарили медальку. Кажется, был какой-то особенный праздник.
– А цвета флагов помните? – Он странно смотрел на нее, словно желая, чтобы она оказалась права. – Всего три флага, но каждый год разное чередование цветов.
– Флаги? Да, что-то там было, – лихорадочно напрягала память, вспоминая цвет узких полотнищ на площади. – Нет, не три, было больше. Их было пять.
Он побледнел еще больше.
– А цвета?
– Сейчас. Я вспомню. Четыре, нет, два желтых и три красных. И первый флаг короче остальных, – радостно улыбнулась, что вспомнила все правильно. – Я была там, Сенги. Я правда там была.
– Праздник святой Локс, – прошептал едва слышно. – Раз в десять лет вывешивают пять флагов. Вы не могли об этом знать.
Отшвырнул кинжал, опустил голову, потерянно сгорбившись.
– Простите, госпожа. Я был готов совершить непоправимое.
Светлейшая обессиленно привалилась к стволу. Ноги все еще дрожали.
– Кто хотел моей смерти?
– Я не знаю ее имени. – Он посмотрел в ее лицо, мечась расширенными, болезненными зрачками. – Простите, госпожа. Я поверил лжи.
– Тебя так легко обмануть, – удрученно качнула она головой.
– Я долго не верил, но они показали могилы.
– Глупый, показать можно что угодно. – Лакл глубоко вздохнула, прогоняя дрожь, успокаивая лицо. – Она все рассчитала. Месть обиженного избранника выглядит лучше, чем убийство сторонниками мятежа.
Мучительная гримаса скользнула по его лицу.
– Мне нет прощения. Я вас предал, госпожа.
– Нет, – она тепло улыбнулась. – Если бы это было так, я бы давно уже была мертва.
Вдали коротко пропел горн, выплетая мелодию погони. Светлейшая вздрогнула, стиснула задрожавшие пальцы. Воительницы Радол! Они идут сюда. Идут, чтобы убедиться в ее смерти. Святые, как обидно. Не убежать, не спрятаться. Даже пытаться не стоит, от воительниц не уйти.
– Почему? – запрокинула она к нему голову, вгляделась в измученное лицо. – Почему ты так добр ко мне? Я отняла у тебя все. Почему, Сенги?
– Разве может быть иначе, госпожа? Я сильнее, я не могу причинить вам боль.
– Святые, какой же ты глупый.
И вдруг осела на траву, горько расплакалась, уткнувшись в ладони.
– Госпожа, что с вами? – испуганно прошептал он. – Что я сделал не так?
– Я не хочу умирать! Не хочу! – стиснула злые кулаки она. – Воительницы Радол идут сюда, Сенги. И нет спасения.
Он тревожно огляделся.
– Соседний удел рядом, госпожа. Там, за озером. Идемте.
– Ты не понимаешь, от них не уйти.
– Ваши воительницы ждут вас там. Мы успеем. – Он протянул руку. – Идемте, я помогу.
Испуганно уставилась на его ладонь.
– Сенги, я…
– Не время соблюдать законы, госпожа.
Она глубоко вдохнула и, словно падая с обрыва, уцепилась за его руку. Так идти было легче, он почти волок ее, не давая упасть, иногда обнимая за талию, помогая обойти ямы, и каждый раз она коченела от прикосновения его рук. Огненные цветы путались, ломались под ногами, а ей казалось, она бежит сквозь пламя.
– Давай отдохнем, хоть чуть-чуть, – попросила она, едва дыша. – Я больше не могу.
– Нужно идти, – он оглянулся и беспокойно нахмурился.
– Что там? – повернулась она, вглядываясь пугливо. Далеко, у самого начала озера, цепь черных силуэтов текла по кровавым цветам. – О нет! У меня совсем не осталось сил!
Он подхватил ее на руки, и она, давя невольный вскрик, испуганно ухватилась за его шею. Сердце загнанно билось где-то в горле, а она боялась пошевелиться, оглушенная его дерзостью. Не могла понять, отчего не вырывается, не рвет его лицо ногтями. Просто лежала в его объятьях, дрожащая и слабая, прижимаясь лицом к плечу, вслушиваясь в торопливые шаги.
До леса оставалось совсем немного, когда он неожиданно споткнулся, но тут же выровнялся.
– Что? – обеспокоенно заглянула она в лицо.
– Все хорошо, – но тут он закашлялся, и кровь потянулась из уголка губ.
– Сенги!
– Это только стрела. Но не волнуйтесь… я… смогу…
Он шел все медленнее, но, лишь войдя в лес, выпустил ее из рук и обессиленно осел на землю.
– Уходите, госпожа, спасайте себя.
– Нет! – стиснула кулаки. – Встань немедленно! Я приказываю!
Удивленно глянул на нее и стал тяжело подниматься, цепляясь за ствол.
– Оставьте меня. Я вас только задержу.
– Заткнись! – прорычала чуть не плача. – Я слишком ненавижу тебя, чтобы позволить умереть не от моей руки.
Он тихо засмеялся, но вдруг притянул ее к себе, закрывая собой.
– Что? – прошептала она, коченея от ужаса, но уже заметила проступившие из-за стволов черные фигуры.
– Не бойтесь, – он прижал ее к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание.
Свист порвал тишину, и тут же метнулись мимо стрелы, вонзаясь в черное, разрывая цепь. Лакл вывернулась из его рук, обернулась, ловя пятна знакомых лиц, слепо пошла к ним сквозь путаницу веток. Воительницы окружили, успокаивающе касались плеч, говорили что-то ободряющее. Выскочила навстречу Викл, кровоточащие губы на бледном, злом лице ломались в улыбку.
– Почему ты так долго? – прошептала Лакл, не замечая слез.
– Я тоже рада тебя видеть, светлейшая. – Усмехнулась, оттерла слезы с ее щек тыльной стороной ладони. – И все же ты его нашла.
– Сенги! – спохватилась она, бросилась назад.
Он сидел на земле, неловко привалившись к стволу поваленного дерева, зажимая рану на плече. Рукав был темен от крови. Она опустилась на колени, взяла его лицо в ладони, вгляделась в распахнутую, ускользающую синеву глаз.
– Я не позволю тебе умереть.
– Это не в твоей власти, – он потянулся к ее лицу, коснулся щеки дрожащими пальцами. Она не отстранилась, лишь больно прикусила губу. – Я всегда мечтал это сделать.
– Как трогательно, – фыркнула за плечом Викл. – Светлейшая, его раны не смертельны, так что не стоит над ним так причитать.
– Он спас мне жизнь.
– Это ценно, звереныш, – ухмыльнулась она и бесцеремонно отодвинула Лакл в сторону. – Позволь мне заняться твоим избранником, светлейшая, если ты хочешь, чтобы он жил.
