Наталья Корсакова
И МИР ЕЕ – ВОЗМЕЗДИЕ
1
«Святая Оанда, имя твое выбито на скрижалях памяти нашей.
Ты подняла нас с колен, вернув этому миру совершенство.
Ныне прошлое навсегда вычеркнуто из летописи дней.
Мы свободны…»
Юноша коснулся выпуклой, шелковистой вязи орнамента на буквах. Мастерство необычайное. Каждая страница – картина, засмотреться можно, краски яркие, живые, словно вчера положенные. Сейчас так не пишут, мельчат, строчка к строчке, тесно, без украшений, бумага нынче дорога.
Расточительство, сказал тогда наставник, так не беречь бумагу, поля чуть не в ладонь, а буквы-то, буквы большущие, а укручены завитушками так, что читать сложно. Не жрецами писано, беспокойный слог, невнятица. Сожги!
Но не поднялась рука бросить в огонь древнюю книгу. Спрятал, читая тайком. Только книга разочаровала. Не было в ней мудрых высказываний старцев, лишь странные легенды о святой Оанде. Истории, одна другой причудливее, грозили страшными карами неведомым врагам. И ни слова о величайшем подвиге святой Оанды: о сотворении этого мира у истоков времен.
Он приоткрыл окно, совсем немного, чтобы утренний, наполненный уже осенней прохладой воздух не выстудил комнату, и осторожно, стараясь ступать по приметной трещинке, где половицы не скрипели, подошел к кровати. На этот раз приступ лихорадки был особенно долгим, наставник бредил всю ночь и лишь перед рассветом затих в тяжком сне. В этом году болезнь вернулась рано, обидно рано, ведь еще не было осенних ветров.
Где-то протяжно затрубил рожок. Юноша встревоженно замер, метнулся взглядом по лицу наставника, но тот лишь слабо застонал сквозь сон, корябнул пальцами грязную суконку одеяла и затих. Осень. В стылом воздухе звуки становятся ярче, пронзительнее. Ругая себя за оплошность, вернулся к окну и осторожно приладил перекошенную раму обратно. Слава святым, не заскрипела.
Напротив, под кособоким соломенным навесом, собирались поселяне, зубоскалили, шумели, готовясь к встрече с хозяйкой. Сенги покачал головой. Странные обычаи. Так не похоже на Убежище. И люди здесь странные. Смотрят, словно кусают. Наставник говорил, что жрецов уважают, но почему же?..
И староста… Юноша невольно поежился. Пришел сегодня на рассвете, навис сумеречной тенью, перепугав до смерти. Сегодня праздник, говорил староста, не таясь, в голос, работы отменены, госпожа приезжает. Умоляю, тише, вскочил с постеленной на полу накидки, оглянулся, ловя звук дыхания, наставник только что уснул, прошу вас тише, шептал ему, боясь заглянуть в темные провалы глаз. Приходи, ученик жреца, уголок рта кривился в непонятной ухмылке, приходи утром…
Сон зыбкий, мучительный, отступал, сползал тяжким шершавым куском весеннего снега, обнажая остро-остро вспыхивающую где-то под сердцем колкую струнку боли, еще кроткую, еще щекотную. Старик улыбнулся ей, прислушался к ласковому биению, и радость, тихая, безбрежная радость наполнила его. Как хорошо, прошептал он, слава святым, болезнь отступает. Ликование росло в его груди, и казалось, еще мгновенье, он сорвет с себя тяжелое одеяло, выбежит прочь из этой душной коморки, смеясь…
Боль вдруг шаркнула огненным коготком по сердцу, окатив волной дурноты. Почему, удивился он, почему? Сумерки потянулись к нему вязкими, жаркими щупальцами, и мысль тревожной, суетной птицей забилась на границе сознания, он напрягся, потянулся к ней, но она сочилась сквозь пальцы колючими, ускользающими искрами, а у него не хватало сил собрать их воедино.
Старик открыл мутные, воспаленные глаза и непонимающе уставился в пустоту. Рожок протрубил снова. Болезненная судорога прошла по лицу жреца.
– Осень, – прохрипел старик, – она зовет…
– Что? Что вы сказали? – Сенги подбежал к кровати, взял в ладони жаркую тяжелую руку.
Старик вздрогнул, плеснулось в зрачках узнавание.
– Сенги, как хорошо. Это всего лишь сон. – Его лицо прояснилось, он улыбнулся слабой, вымученной улыбкой, но тут же с растущим беспокойством оглядел комнату. – Где мы? Что это за место?
– В поселении, что недалеко от моста.
Жрец со стоном закрыл глаза. В поселении. Сенги все же притащил его сюда, пренебрег запретом. Упрямец. Стало быть, звук рожка ему не почудился. Началась осень. Это время года, несмотря на десятилетия, проведенные в Убежище, он ненавидел до сих пор, и до сих пор оно отзывалось в нем тупой, грызущей болью, не знающей пощады.
– Ты не должен был меня сюда привозить.
– Наставник, я не мог вас там оставить, начался дождь, – юноша нахмурился. – Я знаю, вам не нравится останавливаться в поселениях, но вы и так два дня не приходили в себя.
– Сенги, ты не понимаешь, – качнул головой старик. – Мальчик мой, ты всю свою недолгую жизнь провел в Убежище и даже не догадываешься о мире, что лежит за его стенами.
– Я не заметил особой разницы, – обидчиво вздернул он подбородок.
– А что ты мог заметить? Мы вышли из Убежища всего две недели назад. Что ты мог увидеть?
– Вы преувеличиваете, наставник.
– Нет. Осень… Нам нельзя здесь оставаться. Началась осень, – торопливо заговорил жрец, сопротивляясь растущему, мучительному жару. – Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Я очень долго жил в городе, и осень была для меня проклятьем.
– О чем вы?
– Сенги, тебе нужно уйти. – Он сел, цепляясь слабыми пальцами за спинку кровати. – Отправляйся в Убежище. Ты знаешь дорогу. Не медли. Я догоню тебя.
– Я не могу вас оставить. Когда вы поправитесь…
– Ты должен!
– Я не могу.
Старик обессиленно закрыл глаза, порыв, давший ему силы, вдруг истощился, и он тяжело опустился на жесткое ложе.
– Не спорь со мной. Ты должен уйти. Еще есть время.
Ученик лишь тревожно покачал головой.
– Осень, – взгляд старика бродил по прошлому. – Осень… Я встретил ее осенью… Святая Оанда, как она была прекрасна… Осень, была дивная, долгая осень… Она стала моим проклятьем…
Он умолк, тяжело и прерывисто дыша. Нет, только не сейчас. Не сейчас. Он должен его уберечь. Череда призрачных образов закружила вокруг, освобожденная болезнью, тянула в страшную глубину, налипая тяжкими тоскливыми каплями. Старик боролся изо всех сил, стараясь не упустить из виду слабую, сияющую точку, тревожный маячок на границе яви и небытия, не дающий провалиться в забытье.
– Сенги, мальчик мой, уходи, обещай мне, что уйдешь. Обещай мне.
Лицо юноши страдающе исказилось.
– Наставник, не беспокойтесь, – он беспомощно погладил его по руке, стараясь унять непонятную тревогу, – вы скоро поправитесь. К тому же я обещал старосте…
– Что? Что ты сказал?
– Да не волнуйтесь так. Тут есть смешной обычай: когда приезжает хозяйка поселения, все должны ее поприветствовать. Староста просил, чтобы я пришел, раз мы здесь остановились.
Жрец вздрогнул.
– Нет, только не это! Сенги, – потянулся он к юноше дрожащей, слабеющей рукой, – нет! Ты не должен туда ходить.
– Я обещал.
– Святые, да услышь меня!
– Вы всегда учили меня быть благодарным.
– Прошу тебя, – он судорожно вцепился в его руку, крепко сжал горячими, потными пальцами. – Сенги, мальчик мой, я умоляю тебя, уходи. Нет, я приказываю тебе уйти, как твой наставник. Я имею право.
– Я обещал, – голос юноши упал до шепота, – я должен.
– Нет, мальчик мой, послушай меня, уходи!
Почему он так настаивает? Сенги всмотрелся в родное, измученное болезнью лицо. Почему, святые, почему простая благодарность хозяйке так его тревожит?
– Не понимаю, наставник.
– Я потом все объясню, не медли.
– Нет, сейчас. Я хочу разобраться.
Старик опешил.
– Неужели тебе мало моей просьбы? Ты обязан беспрекословно…
– Мое ученичество закончилось.
– Но ты еще не жрец, Сенги, а я все еще твой наставник.
– Вы по-прежнему обращаетесь со мной как с ребенком, а я хочу принимать решения сам.
Старик застонал.
– Да нет же, нет! Сенги! Я горжусь тобой. Я хочу тебе добра, хочу помочь, хочу уберечь.
– Да от чего уберечь? От чего?
– Мальчик мой, не хмурься, я всегда буду тебя так называть, сколько бы тебе ни было лет. Мальчик мой, я всю жизнь оберегал тебя… святые, как жарко… осень, Сенги, началась осень… этот мир не так прекрасен, каким кажется из-за стен Убежища. Я не хотел, чтобы ты даже знал о нем… может быть, это ошибка… идеал чистоты… понимаешь… оградить от всех горестей… Сенги… Здесь так жарко, дай воды. Благодарю. Какой странный привкус. Что это?
– Травяной настой.
– Сенги, я же просил воды.
– Вас снова лихорадит. Вам нужно поспать.
– Ну вот, меня укоряешь, а сам принимаешь решения за меня, – жрец вымученно улыбнулся. – Но ты покраснел. Это хороший знак.
– Простите, наставник.
– Мальчик мой, ты еще так молод… Я… Какое сильное зелье… язык заплетается… Сенги, прошу тебя… – Его глаза закрылись, голос, едва слышный, прерывистый, еще звучал сквозь наваливающуюся дремоту, повинуясь страстной воле старика: – Не ходи… прошу…
2
Длинные нити ветвей серебряной кроны платоида вяло шевелились в горячем медлительном токе воздуха и, подчиняясь этому неторопливому, словно прибой, движению, текла по доскам крыльца прихотливая вязь сияющей светотени. Солнечные пятна бродили по узкому неподвижному полотнищу родового вымпела, раскинутому на перилах, горел алый бархат, источая кровавое сияние, танцевали в горячем воздухе, сплетая гибкие тела в причудливые узоры, златотканые драконы.
Светлейшая Лакл, устало сутулясь в жестком кресле, раздраженно терла висок, пытаясь избавиться от сонливости, ногти болезненно впивались в кожу, это чуть-чуть бодрило, но ненадолго. Цепочка поселян текла мимо крыльца, выплескивая к его подножию согбенные, лепечущие что-то приличествующее ее приезду мужские фигуры.
Их лица, изможденные, выжженные до черноты жестким летним солнцем, старые, совсем юные, грязные, уродливые, перечеркнутые шрамами, сливались в бесконечную ленту. «Ненавижу, – тоскливо подумала она, без всякой злости, на нее уже не было сил. – Почему они идут так медленно, так невыносимо медленно?» Веки тяжелые, непослушные требовали покоя, копили песчинки.
Солнечное пятно незаметно перебралось на серебряный подол платья и ощутимо пекло колени. Лакл слегка повернула голову, скользнула по утянутым с шеи до пят в черную, лоснящуюся кожу гибким фигурам воительниц, застывших вокруг. Уловила вопросительный взгляд старшей, нет, отрицательно качнула головой, ничего, пусть все остается как есть, не хочется шевелиться, не хочется. Сонливость окутывала ее, сотканная из скользящих теней на нагретых солнцем досках крыльца, из терпкого, густого аромата листвы, сочащегося вниз по могучему шершавому стволу платоида, из усталости от долгой ночной дороги, когда сон бежит, потревоженный движением повозки.
Поселяне шуршали у ног, горбясь в поклонах, таращились на платье. Но что они понимали в переплетении древних узоров? Тайный смысл, заложенный в каждой линии, в каждом завитке, гордой летописью провозглашавший историю древнего рода Клайэдоннэ, был им недоступен. Они ничего не могли оценить. Ничего. Ей вдруг стало жалко себя, такую уставшую после долгой дороги, такую нарядную, но перед кем, такую одинокую.
И тут же всплыло отчаянное, бледное лицо Торца, залитое слезами, обрюзгшее, рыхлое тело, дрожащее в рыданиях. «Ты постарел, Торц, – сказала она ему тогда, – растолстел. – Он корчился у ее ног, нелепый, жалкий. – Я не хочу тебя больше видеть, уходи». А он все не мог поверить, все пытался перевести в шутку ее слова, вплести их в прелюдию игры, так безотказно действовавшей когда-то.
Да, когда-то выражение его глаз, жгучих, наглых, с ускользающей злой смешинкой в черной глубине, привлекло ее, но все меняется, глаза выцвели, волосы поредели, тело заплыло жиром. Уходи, ты свободен, она смеялась его упрекам, капризно-искусственной ревности, нет, я еще не нашла нового избранника, нет, но ты мне больше не нужен…
Еще одно сияющее пятно жарко возникло на плече, неприятно ярко вызолотив тяжелые пряди темно-рыжих волос. Заморгала, ослепленная, недовольно поерзала на узком сиденье, пятно чуть сдвинулось. Может, все-таки передвинуть кресло? Скосила глаза в поисках тени, взгляд, оступившись, упал на шуршащую у ног толпу. И показалось, небо обрушилось на нее, осеннее пронзительное небо. Вздрогнула, теряясь в тревожных толчках головокружения, лицо смутным овалом дрожало в зрачках, и только глаза… Его глаза, распахнутые, доверчивые. Ток гулкий, жаркий пронзил ее тело, сладкой истомой угасая в груди. Неужели, о святые, неужели?
Он склонился перед ней.
– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа. – Золотом вспыхнули волосы, попадая в солнечный свет. – Мы благодарны вам за приют и кров.
– Откуда ты? – едва слышно прошептала она, удивленная, зачарованная.
Уже шагнувший со ступеней, он остановился и внимательно посмотрел ей в глаза. Святые, изумилась она, он смотрит как на равную. Как он смеет?
– Я из Нагорного Убежища.
Жрец?! Нет, только не это. Прикусила губу, больно, до крови. Разочарование ядом сочилось вместе с кровью.
– Зачем ты пришел на приветствие? Здесь не место таким, как ты.
Голос, послушный инструмент, звучал ровно, с положенной долей насмешки, кровь соленым облачком – на языке. Жрец. Святые, это так оскорбительно.
– Это дань уважения. – Пятно света танцевало у его босых ног. – Мой наставник тяжело заболел, госпожа. Нам пришлось остановиться в вашем поселении, но вы не беспокойтесь, как только он поправится, мы сразу же уйдем.
– Оставайтесь сколько потребуется. – Солнце в его волосах вдруг ослепило. Откинулась на спинку кресла, туго напряглись корсетные струны платья, воздуха для вдоха только на горсть, чуть-чуть, чтобы не задохнуться. – Куда вы идете?
– Мы возвращаемся в Убежище после поклонения мощам святой Локс.
– Святой Локс? Мощи? – повторяла она пустые, ничего не значащие слова, пыль на губах, нечем дышать.
– Да. Таков обычай, – торжественно подтвердил он.
– Какой обычай?
– На тридцать шестой день осени я должен стать жрецом. Перед этим принято просить благословения у святых. Мой наставник выбрал святую Локс.
Качнулся золотым кружевом мир. Потянулась вперед, жесткие подлокотники болезненно ударили в ослабевшие пальцы.
– Так ты не жрец?
– Нет, я всего лишь ученик жреца, но мое ученичество уже подходит к концу.
Ученик! Жизнь мягко толкнулась в жилах. Ученик! Ветер, почти летний, шальной, ударил в лицо запахами опаленного на солнце луга. Она вдохнула его, потянула жадными нервными ноздрями, до озноба, до головокружения, глоток за глотком, ненасытно.
– Как твое имя, ученик?
Ключевой водой текло на языке слово «ученик», вторило ему вкрадчивое эхо внутри, отражалось на губах угасающей полуулыбкой, копилось внутри теплым, щекочущим комком.
– Сенги.
– У тебя очень древнее имя. Оно означает «дающий обет».
– Я знаю, – он застенчиво улыбнулся.
Она улыбнулась в ответ, не вспоминая об этикете, не выверяя положенный изгиб губ, босоногой продрогшей девчонкой потянулась к нему, словно к огню, истосковавшись по теплу.
– Хочешь, я пришлю твоему наставнику знахаря?
– Не беспокойтесь, госпожа. Знахарь уже приходил.
– Может быть, прислать еды?
– Благодарю, не нужно. Наша пища очень проста, и ее достаточно.
Неуч, легко усмехнулась, он смеет отказываться. Да, не торопятся жрецы преподавать мирские законы своим ученикам.
– Значит, вам ничего не нужно?
– Нет. – Он покачал головой. – Я пойду?
– Торопишься?
– Наставник один, я тревожусь за него.
– Но ты же сам сказал, что ему нужен покой. Пусть поспит. А мы между тем побеседуем.
– Скоро полдень, а солнце ранней осенью еще опасно, нельзя держать их там долго, – он кивнул в сторону поселян, сгрудившихся в прозрачной тени платоида. – Вы должны позаботиться о своих людях.
Должна? Он смеет учить меня? Чуть не вскочила с кресла, но с трудом сдержалась, стекленея в полуулыбке.
– Ты прав, – заставила себя кивнуть, превозмогая судорогу мышц шеи, покосилась на непроницаемые лица воительниц, слишком непроницаемые, чтобы не заподозрить ускользающую усмешку. – Подожди в доме, я скоро освобожусь, и мы продолжим разговор.
Он растерянно покачал головой.
– Но я должен идти.
– Сенги, я всего лишь предлагаю тебе стать моим гостем и разделить скромную трапезу. Неужели будущий жрец может быть столь жестоким?
– Жестоким? Но…
– Ты отказываешь мне в духовном общении? И это в самое тяжелое для меня время, когда мне так необходима поддержка. Как ты…
«Святые, что я делаю? Мне, которой достаточно только знака, чтобы его отвели в мои комнаты, зачем мне его согласие? Зачем, святые?»
Он порывисто шагнул к ней, неверно истолковав мучительную гримасу на ее лице.
– Нет, как вы могли подумать? Я не могу отказать, что вы. Если помочь вам в моих силах…
– Да, – полувсхлип и слезы, совсем немного, чтобы чуть увлажнить глаза, но не размазать грим, – да, это в твоих силах.
– Я только боюсь, что…
– Не нужно слов, иди в дом, – спрятала она в дрожащей тени ресниц жадный блеск зрачков. – Становится жарко.
3
Он ждал ее у дверей комнаты, так и не решившись войти. Высокий, ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
– Входи, – сквозь распахнутые, затянутые тончайшей белоснежной тканью окна тек пронизанный солнцем воздух, и она шла сквозь его вдруг сгустившиеся мерцающие волны почти на ощупь, слабея с каждым шагом, остро, до трепета болезненной жилочки в животе, ощущая его взгляд. – Садись, – обессиленно махнула рукой в сторону маленького столика с ледяным кружевом переполненных фруктами ваз. – Не стой на пороге.
Он любопытно окинул комнату взглядом, равнодушно пропустив призеркальный столик с небрежно разбросанными драгоценностями, большое ложе на возвышении, стайку изящных мягких кресел, сбившихся вокруг стола, напряженно замершую фигурку светлейшей Лакл на краешке дивана, и лишь картина на стене, огромная, древняя, тревожным пятном пылающая на стене, привлекла его внимание.
Светлейшая больно закусила губу. Неуч! Ничтожество! Будто меня здесь нет. Надо же, через всю комнату поперся к этой дрянной картинке и посмел повернуться ко мне спиной! Она медленно выдохнула, утишая растущий гнев.
– Кто это? – Мятежная, рвущаяся навстречу фигура женщины в черных, льнущих к телу одеждах потрясла его. Гневное, неестественное бледное лицо, огромные черные глаза, снежное пламя волос, разметавшихся в порыве ветра, белые пальцы, стискивающие четыре огненных, широких кольца, – охватил одним взглядом. – Кто это?
– Святая Оанда.
– Это имя мне знакомо, – он отступил на шаг, жадно вглядываясь, – но я не знаю об этой святой ничего. В Убежище редко говорили о ней. Почему она такая сердитая? Она же святая, она должна улыбаться.
Скривила губы. Должна. Женщина никому ничего не должна.
– Святая Оанда – символ возмездия.
– Да? – удивился он. – А что означают эти кольца?
– Кольца? – Светлейшая невольно покосилась на ложе. – Ну, это… Ты сядешь или нет? Невежливо заставлять меня выворачивать голову при разговоре.
– Простите, – он виновато улыбнулся, сел напротив, по-детски уложив руки на колени, – но картины – такая редкость, что я просто забыл обо всем.
Забыл. Как мило. Холодом опалило лицо, маской стыла на коже приветливость.
– Да, когда-то живопись не считалась бездельем.
– А почему вы не отдадите ее в какое-нибудь Убежище?
– Зачем?
– Это же святая. Ей там место.
– Ты считаешь, что я недостойна иметь изображение святой в своем доме?
– Нет, что вы, я не это имел в виду, – он покраснел. – Я хотел сказать, что там больше людей смогут ее увидеть.
– Сомневаюсь, что жрецы захотят взять эту картину.
– Почему?
– Эта святая у них не в чести.
– Госпожа, такого не может быть. Святая есть святая. Вы что-то путаете.
– Я никогда ничего не путаю, – надменно вздернула она подбородок. – Но я отдам эту картину твоему наставнику, если он захочет взять ее, хорошо?
– Да, – сияние медленно умирало в его глазах.
«Вот ляпнула не к месту, – запоздало спохватилась она, – зачем напомнила про наставника? Непростительно. Святые, я совсем тупею рядом с ним».
– Значит, решено, – бодро хлопнула в ладоши. – Эта картина будет моим подарком.
Он кивнул, тонкая морщинка залегла меж бровей упрямым лучиком.
Взвизгнул щенок, неловко угодивший кому-то под ноги, заскрипел подъемник колодца, и тишина вновь воздвигла свой царственный замок, безмолвные, прозрачные стены – крепче брони.
– Пить хочешь? – Она плеснула в узкий бокал вина. – Попробуй.
Он отхлебнул как воду, большим жадным глотком, и закашлялся до слез.
– Это вино, глупенький. Оно не прощает спешки.
Нахмурился и отодвинул бокал.
– Жрецы не пьют вина. Вы должны были предупредить меня.
Несносный мальчишка, когда же ты прекратишь напоминать мне о долге?
– Но теперь ты хотя бы знаешь его вкус.
Отпила из своего бокала, сладкое тепло согрело горло, слегка закружилась голова. Откинулась на спинку дивана, медленно поглаживая кончиками пальцев бархатную обивку.
– Скажи, а какое у тебя в Убежище было занятие? Ну, кроме молитв и прочей еру… то есть обрядов.
– Я носил воду из горного источника.
– А, вот в чем дело, – она улыбнулась безукоризненно и искренно. – При взгляде на тебя мне подумалось, что жрецы вдруг занялись физическим воспитанием своих учеников. Но было бы смешно подозревать их в этом. Не правда ли? – Уловила тень обиды, затмившую его лицо, и тут же прикусила язычок. – Но не будем об этом. Лучше скажи, есть ли что-нибудь, что заставит тебя отказаться от желания стать жрецом?
– Нет, – он серьезно посмотрел на нее, оторвавшись от изучения узора на скатерти. – Я готовился к этому всю жизнь.
– Зачем же тебе становиться жрецом? – Она чуть подалась вперед, не отпуская его взгляд, погружаясь в распахнутую, доверчивую синеву, теряя и обретая себя в тяжких ударах собственного сердца. – Ты так красив, Сенги, и я подозреваю, что даже не догадываешься об этом.
Он покраснел.
– Я… мы… наставник сказал…
– Так это он, этот несчастный скопец, заморочил тебе голову? Да?
– Я готовился к этому всю жизнь, – тихо повторил он.
– Жизнь? И это ты называешь жизнью? Все время слушать нравоучения убогих кастратов и не иметь никакого представления о… – она медленно усмехнулась, – скажем, о других сторонах жизни.
– Стать жрецом – это большая честь, – еще тише пробормотал он.
– Честь? – она захохотала. – Честь!
Святые, он верит в это всем сердцем. Бедный мальчик. Но, в конце-то концов, что он видел в жизни кроме Убежища и кучки мудрствующих скопцов?
Сенги вскочил.
– Вы… вы… – его голос сорвался, – вы же ничего не знаете. Зачем вы так?
Задрала голову, поперхнулась смехом, закашлялась.
– Извини, я не хотела тебя обидеть. – Неуютно было под его взглядом, так неуютно, что казалось забавным. – Да сядь же, я сверну себе шею.
Он сел на самый краешек кресла, возмущенный, с пятнами румянца на щеках, до хруста стиснул пальцы.
– Сенги, – смех бился в горле, покусала губы, унимая, на лицо – маску раскаяния, в голос – бархат и печаль, – Сенги, я сожалею, что невольно оскорбила тебя. Я так мало знаю о… жизни в Убежище. Прости меня.
– Хорошо, – заглянул он ей в глаза, – я прощаю вас. Только вы больше не должны говорить так.
Не должна! Опять это слово. Нет, я убью его! Мужчина смеет мне указывать! Взорвалось внутри, ударила по жилам огненная волна гнева. Ничтожество, маленькое убогое ничтожество, да что он о себе возомнил?
– Не буду, – процедила она сквозь сведенные злостью челюсти.
– Почему вы так плохо относитесь к жрецам? Вы же их совсем не знаете.
– А это имеет значение? – она отхлебнула из бокала, жадно, много. – Тебе-то что?
– Я хочу, чтобы у вас в душе был мир.
– Ого, как трогательно. Но тебе это не по зубам, как, впрочем, и никому другому. Мужчине не дано понять женщину.
– Почему? Вы такой же человек, как и я.
– Да, две руки, две ноги, – усмехнулась она, гнев растворялся в горечи, – но есть и отличия, не правда ли?
– Разве они так значительны, чтобы не суметь понять друг друга?
Что со мной? Кажется, я привыкаю, что мужчина смеет так смотреть на меня, не опуская взгляда, как на равную. Но святые, какие же у него синие глаза.
– Сколько тебе лет, ученик жреца?
– Какое это имеет значение? – он дернул плечом. – Восемнадцать.
– Ты так молод.
– Ну и что, это ничего не меняет.
– И много ли ты женщин видел в своей жизни?
– Несколько, не помню, я не считал.
– И со сколькими тебе удалось поговорить?
Он сосредоточенно разглядывал ножку бокала, хмурясь и теребя уголок скатерти.
– Только с вами.
– И вот, поговорив со мной чуть-чуть, ты заявляешь, что познал душу женщины?
Опять уставился, святые, у меня кружится голова от его взгляда.
– Я так не говорил.
– Это иносказательно, я имела в виду, что ты совсем не знаешь женщин, чтобы судить о них.
– Так же как и вы о жрецах, – упрямая морщинка глубоко легла меж бровей.
– А вот тут ты заблуждаешься. У меня есть некоторый опыт общения со жрецами. Но не будем о них. Налей-ка мне лучше вина, мой бокал пуст.
Отхлебнула немного, потом еще и еще, сладкое тепло, расширяясь, заструилось по телу. «Я пьянею, – подумала она, – но от вина ли?» Желание росло в ней, и не было сил ему сопротивляться. Она закрыла глаза, унимая дрожь.
– Что с вами?
– Мне нужно прилечь, – она шагнула прочь, в пронизанное солнцем пространство, слепо опустилась в упругое скопление подушек на ложе, – я ехала всю ночь, и, святая Оанда, я так устала. Подай мне покрывало, я хочу укрыться. Да, это. Постой же, не уходи, присядь здесь. Расскажи мне о своем Нагорном Убежище…
Он невесомо сидел рядом, на самом краешке ложа, и рассказывал. Она смотрела в его лицо, на свободную, гордую посадку головы, на легкие жесты рук, рисующие что-то в воздухе. Смотрела, вслушивалась в звук его голоса, не понимая смысла слов и не стремясь их постичь. Лежала, укутанная по самое горло, и грелась кошкой в сиянии, исходящем от него. И нарастало внутри что-то истомленное, огненное, растекалось по жилам шелком слабости.
Протяни руку, и дотронешься. Рядом. Только коснись. И вдруг заробела, как девчонка, побоялась прервать его, предчувствуя, что так говорить с ней он не будет уже никогда. Никогда. Ну и пусть. Теперь он мой. Мой!
Легким, кошачьим движением опрокинула его на спину, положила ладонь на грудь, туда, чуть выше сердца, где расстегнулся ворот рубашки.
Он умолк, обеспокоенно посмотрев ей прямо в глаза.
– Почему ты так хочешь сбежать от меня? – Блики света отражались в ее зрачках странно и влажно. – Не торопись, – невесомо провела по его щеке подушечками пальцев, – мой ученик.
– Госпожа, – удивление в его голосе было бесконечным, – почему?
– Молчи, – она легко коснулась его губ подрагивающей ладонью. – Хочу тебе показать кое-что. – Нетерпеливо дернула, завела его руки вверх. Глухо клацнули замки, и бархатистые витые ленты туго охватили его запястья. – Ты знаешь, что это такое? – Смотрела, как он пытается высвободиться, царапая кожу о край металлических пластин. – Святая Оанда, помнишь ее? Ты хотел узнать о ней. Это замки святой Оанды.
– Замки? – переспросил он, все еще не догадываясь, все еще не понимая. – Но зачем?
– Святая Оанда, сотворившая мир, оставила нам их, ибо не один мужчина не смеет коснуться женщины. Ну же, вспомни, я не верю, что ты не слышал о них.
Растерянность в его глазах сменилась ужасом.
– Нет, – прошептал он, – нет, прошу вас…
Она сильно ударила его по лицу, до крови разбив губы перстнем.
– Молчи, – страшные пульсирующие зрачки приблизились, лишая воли, лишая сил, – молчи! Два кольца, помнишь, ты спрашивал о них, здесь еще два. – Наклонилась к его ногам, жестко сомкнулись, обтянутые бархатом, стальные ленты на щиколотках. – Это и есть ритуальные замки святой Оанды, мой ученик.
– Прошу вас, не надо…
О святые, какие бездонные глаза, как небо. Сладкая судорога прошла по ее телу. Рванула шнуровку, нетерпеливо вырывая петли, и платье упало к ногам. Нагая, гибкая, шагнула к нему, не сводя жадного, страшного взгляда. У него потемнело в глазах и сердце вдруг забилось в горле тяжело, часто, судорожно.
Она сорвала с него одежду, нетерпеливо, грубо, любуясь его поджарым, мускулистым телом, чуть прихваченным до пояса загаром, ладонями пыталась унять его дрожь, вжимая в подушки, шепча что-то бессвязно-ласковое.
Тяжелые, шелковистые пряди коснулись его лица, запах разгоряченной, нагой плоти лип к коже смрадной, вязкой жижей. Он забился в путах, распятый, беспомощный, почти не осознавая происходящее, только стучала в голове отчаянная, лихорадочная мысль: так не должно быть, не должно, не должно…
Пальцы, бесстыдные, жесткие, впивались в его тело снова и снова, не ведающие отказа, чуткие, опытные, алчные, распаляя ответный, мучительный огонь. Он хотел закричать, но лишь беззвучно хватал воздух потрескавшимися, разбитыми губами.
Так не должно быть… не должно…
4
Лакл сладко потянулась всем телом, до истомы, до легкого сердцебиения. Халат тончайшего изумрудного шелка туго натянулся, холодя кожу. Погрузила ладони в медную пену волос и замерла, медленно вдыхая утренний, стылый воздух, впрочем, слишком холодный, чтобы наслаждаться им, стоя босиком у распахнутого окна. Зябко передернула плечами и торопливо вернулась на ложе, облачко подушек обняло, согрело.
…Шелк, да, именно этот оттенок, текли по телу ласковые, щекотные волны, именно этот, темно-синий, под цвет глаз. Нежная ткань под пальцами льется, холодит. Портниха одобрительно кивает, хороший вкус, светлейшая. И герб, вот здесь, на груди, нет-нет, сделай побольше, да, алым с золотом, пусть все видят – собственность рода Клайэдоннэ. Улыбка течет по мягким, влажным губам портнихи, все будут видеть, светлейшая, все…
Дверь ударила о стену, плеснув в глаза ярким бликом. Воительница, смуглая, с раскосыми ярко-зелеными, дерзкими глазами, отчеркнутыми рваной каштановой челкой, слегка кивнула, застыв на пороге.
– В чем дело, Киана? – Радость угасла свечой, задутой ветром.
Приглушила зеленое ресницами, шагнула в сторону. Втащила за шиворот Сенги, ударила, ставя на колени, замерла рядом, довольные искорки плещутся в смешливых, кошачьих глазах.
Что это? Лакл ошеломленно вгляделась, темно-синий костюм, который она только вчера подарила, был помят и изорван.
– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? – Стиснула бахрому подушки, холод тек по лицу.
– Он хотел сбежать, светлейшая.
– Что… – судорога перехватила горло, – что ты сказала?
– Сегодня. На рассвете.
Солнце, пронзительное, слепящее, било навылет, расчерчивая комнату рваными полосами. Там, в их пронзительном единении, – сгорбленная фигурка на коленях, далеко, невыносимо далеко.
– Иди. Ты свободна.
Бесшумно отступила Киана в полупоклоне, царапая смешливым взглядом, читая ее лицо, скользнула за порог, опять острый блик ударил по глазам.
– Как ты посмел? – Слова горьким ознобом текли по горлу.
– Вы не вправе задерживать меня здесь.
– Ничтожество! Я подарила тебе такую роскошную одежду. Во что ты ее превратил?
– Она мне не нужна.
– Цвет не понравился? Скажи какой, и я куплю!
Он дернулся как от удара.
– Верните мою одежду.
– Ты будешь носить то, что дам я.
– Я все равно убегу, – едва слышно прошептал он.
– Неужели? – Холод ядом ожег губы.
Яркая полоса света легла на его лицо, золотом вспыхнули волосы. Шелк горел, темно-синий, глубокий, ускользающий из пальцев.
– Наставник сказал…
– Наставник? Ты видел его?
– Да. Он приходил вчера. – Он смотрел на нее, плохо различая сквозь бьющий в лицо свет, только золотой силуэт на фоне ложа. – Вы должны меня отпустить.
Лакл шагнула к нему, свет и тень расплескались у ног ослепительными лепестками. Схватила за волосы, резко дернула назад, заглянула в глаза.
– Должна? – Спазм перехватил горло.
– Да, госпожа.
Она наклонилась к нему, вспыхнули огненным ореолом волосы, бросая на застывшее, страшное лицо горячие тени.
– Отпустить? – Холодные пальцы сжались сильнее.
– Я хочу… – Мурашки потекли по спине, перехватывая дыхание, но он все равно шептал, цепенея под ее взглядом: – Хочу стать жрецом.
Черная волна захлестнула ее, тяжелая, бесконечная, наполнила каждую клеточку стылым бешенством, тугой жадной ночью потянулась к ней сквозь тревожные струны света.
– Пойдем. – Она шагнула прочь, рвались у ног ослепительные струны, растворялась в крови черная волна.
– Я должен…
– Заткнись! – Ложе стылое, наполненное сумраком, обожгло ладонь. – Иди сюда.
Фигурка в перекрестии света дернулась, заметалась радужная волна по алому гербу, часто-часто, в такт дыханию.
– Я не привыкла ждать! Иди!
Он вскочил с колен, глаза огромные, неподвижные, как у загнанного зверя.
– Ну же. Чего ты ждешь? Иди сюда!
– Нет.
Голос едва слышный, как выдох, упал шуршащим листком, и смысл не сразу дошел до нее. Что он сказал? Ночь холодной волной гнева взорвалась внутри. Он посмел отказать?
– Я не привыкла требовать то, что любой мужчина обязан мне дать! – Она сорвалась с ложа, не чувствуя боли от вонзившихся в ладони ногтей. – Ты, которому я оказала великую честь, назвав своим избранником, посмел пренебречь мною? Да что ты о себе возомнил?
Кошачьим стремительным движением замахнулась, но он невольно поймал ее руку, крепко стиснул запястье, не ощущая своей силы. Пальцы его дрожали.
– Людей бить нельзя, – прошептал он едва слышно.
Она ошеломленно ахнула. Он прикоснулся к ней! Мужчина посмел прикоснуться к ней! Святая Оанда, да как он посмел? Рассвирепевшей кошкой рванулась к нему, целясь в лицо алым вихрем отполированных когтей. Он чуть оттолкнул ее, почти увернувшись, отмеченный лишь одной кровавой царапиной. Лакл запнулась о халат и, растерянно взвизгнув, рухнула на пол, увлекая за собой хрупкий столик. Оглушительно взорвались осколками тонконогие вазы, мягко сыпля фруктами, разметалось багряными пятнами вино из серебряного кубка.
Старшая ворвалась в комнату, настороженная, дикая, скачущим взглядом охватив всю комнату. Бросилась к Лакл, помогла встать.
– Светлейшая, что случилось?
Молчала, ее пальцы на талии, чуткие, заботливые, не отпускали. Рукоять меча больно врезалась под ребра при каждом вдохе, но шевелиться не хотелось.
– Он толкнул меня.
– Паршивый звереныш!
– Викл! – остановила, удержала. Зачем? Удивилась себе. Что ей этот мальчишка? Одним больше, одним меньше. Этот шелк…
– Как скажешь. – Стиснула рукояти мечей, отступила. – Как скажешь, светлейшая.
– Простите, госпожа, это вышло случайно, – он ломал пальцы, мечась взглядом по ее лицу, – я не хотел. Простите меня.
Лакл скривилась.
– Ты посмел прикоснуться ко мне.
– Это случайно, простите.
– Заткнись. – Викл не сдержалась, ударила, сбила с ног. – Придержи язык за зубами, звереныш.
Меч потек из ножен, лунный, тусклый клинок. Нет, шевельнула бровью, нет, Викл, не сейчас. А что изменится? Что? Мальчик у ног скрючился от боли, кусает губы, чтобы не застонать. Он будет моим или умрет.
– Отведи его вниз.
– Зачем, светлейшая?
– Мы будем обсуждать мой приказ?
– Светлейшая, если убить, так можно и во дворе.
– Он мой избранник, Викл!
– Сомневаюсь, что это поможет, – нехорошо прищурилась та. – Вряд ли тебе захочется, чтобы его силком каждый раз укладывали на ложе.
– Викл, ты забываешься!
– Я слишком хорошо тебя знаю, светлейшая.
– Викл, отведи его вниз. – Всмотрелась в ее лицо, спокойное, хищное, с высокими скулами, тонким нервным ртом. Ведь забьет же насмерть, оставлю без присмотра, и забьет, как беспомощного кутенка. – Викл!
– Да, светлейшая.
– Не покалечь его.
– Я постараюсь.
– Викл!
– Обещаю, светлейшая, – с трудом разжала та сведенные яростью челюсти.
– Помни о своем обещании, старшая.
– Я помню, светлейшая. Тебе не нужно повторять дважды.
5
Факел плевался искрами, Викл недоверчиво косилась на него и отводила руку в сторону, подальше от лица, с тихим мстительным удовольствием вонзая шипящее пламя в провалы дверных проемов. Факел возмущенно швырялся кусками огня, источая смрадный, черный дым, но все же освещал грязные клетушки, заставленные старыми, поломанными бочками, трухлявыми скелетами ящиков и прочим хламом. Викл цедила сквозь зубы ругательства и шла дальше, пинками распахивая толстые, медлительные в скрипучем движении двери, ища пустую комнату.
Сенги беспокойно смотрел ей вслед. Коридор впереди был полон изломанных, пляшущих теней. Позади – ступеньки с ярким квадратом двери наверху. А если попытаться убежать сейчас? Успеют ли догнать?
Что-то с грохотом вылетело в коридор и тяжко ухнуло о стену, ссыпалось в груду осколков. Викл появилась следом, поманила рукой. Шагнул к ней, не смея перечить, в сумрачное переплетение теней, а свет позади с каждым шагом все дальше.
Комнатка с прелой соломой в углу, низкий потолок в пятнах копоти, огрызок ржавой цепи на стене. Сенги остановился посередине, жег спину взгляд кошачьих яростных глаз.
– Я нашла тебе клетку, звереныш, – голос воркующий, низкий, пронизанный искорками злости. – Нравится?
Он обернулся. Стояла напротив, ладони на рукоятях мечей, взгляд прицелом арбалета, скользит, почти ощутимо царапая.
– Нет.
Вздернула бровь, ухмыльнулась, жестко искривились тонкие, искусанные губы.
– Ты забываешь добавлять «госпожа», – процедила сквозь зубы, стиснула пальцы до хруста, сдерживая нарастающий, бешеный зуд под кожей.
– Так говорят только рабы, – шептал он, и коченело все внутри от мучительного ожидания удара.
Расхохоталась, белые зубы, как у скалящегося зверя.
– А ты кто, звереныш?
– Я ученик.
Зло дернула ртом.
– Ты то, чем назовет тебя женщина. Понял?
Свело от ненависти плечи, и отпустила, сбросила со звенящего тела оковы, метнулась вперед, к испуганным, таким отвратительно синим глазам. Податливое тело под костяшками ломается, оседает на пол, нет, звереныш, не закрывай лицо локотками, я хочу видеть твои глаза, хочу видеть твои слезы. Боль – великий учитель, звереныш, ты будешь самым преданным ее учеником.
Отскочила в сторону, выдернула из держателя факел, вцепилась в древко изо всех сил, ища опору, ища защиту от себя самой. Пламя так близко у лица, что обжигает зрачки.
– Я дала слово. Слышишь, звереныш? – Мышцы затекли, ползла по телу жгучая судорога. – Ты не умрешь.
Он шептал в ответ имя наставника, словно заклинание, разрушающее все беды. Шепот гас в каменном мешке, стены пили его, поглощая без остатка, нависая, давя. Воительница смеялась, поигрывая факелом, остро вспыхивали белые зубы, влажно тек по черной коже костюма сияющий блик. Если бы можно было умереть усилием воли, он бы умер, но лишь лежал у ее ног, размазывая по щекам непрошеные горькие слезы.
Время, всегда щедрое и просторное, теперь разделилось на два отрезка: тьму и свет. Тьма была скорлупой ореха, непроницаемой, мертвой, страшной, где время замирало, сочась шуршащими мгновеньями, осыпаясь в бесконечную пустоту. Свет вдруг врывался в нее, трепетный, яркий, невыносимо яркий, от которого слезились глаза, врывался под оглушительный скрип двери и вкрадчивый голос воительницы:
– Ты еще не сдох, звереныш?
Брезгливо швыряла еду на пол. Каждый раз он торопливо вскакивал, зная, что ей нравится, когда ее встречают стоя. Она рассматривала его, ненавидяще каменея лицом, иногда била, просто так, для порядка. Задавала глупые, смешные вопросы. Он отвечал односложно, боясь пропустить это слово – «госпожа». Не всегда получалось. Это нелепое слово часто терялось. Но Викл напоминала, и долго еще после ее ухода, когда стенки скорлупы смыкались, горело на коже это напоминание.
Однажды пришла госпожа Лакл. В сияющем платье, с уложенными в причудливую прическу волосами, только нежные завитки у тонкой, длинной шеи. Странно и долго смотрела на него, теребя кружевной платочек. Не задавала вопросов. Молчала. Молчала и смотрела. И ему хотелось провалиться сквозь землю, только бы не видеть этого взгляда.
Лицо холодное, точеное, неподвижное. Статуя. Разжала непослушные губы и спросила:
– Чего ты хочешь?
– Вернуться в Убежище, госпожа.
– Это не тот ответ, который мне бы хотелось услышать.
– Другого у меня нет, госпожа.
– Я могу сделать с тобой все, что захочу.
– Да, госпожа, я знаю.
Опять замолчала. Вдруг отяжелевшей рукой потянулась к виску, зажала болезненно забившуюся жилку. Колко заметались радужные искры по ожерелью в такт участившемуся дыханию. У нее подкосились колени, запрокинулась голова с жадно ловящим воздух ртом. Потолок. Он полз на нее, давил чудовищно тяжкой каменной плотью, отбирая дыхание. Она крепко стиснула веки, перепуганной бабочкой слепо раскинув руки.
Что-то возникло рядом, ударило в пальцы, задержало падение. Привалилась, отчаянно цепляясь, ослабевшая, дрожащая, боясь открыть глаза.
– Сейчас все пройдет… сейчас. Этот потолок… так низко… сейчас все пройдет, – шептала, борясь с животным, безотчетным ужасом. Сердце билось о ребра часто-часто. Осмелилась, приоткрыла глаза, изумленно охнула: – Ты? Ты посмел… Руки прочь!
– Вы упадете, госпожа, – тихо сказал он, отступая.
Она беспомощно покачнулась, потеряв опору, и испуганно уцепилась за него, неловко ткнувшись лицом в плечо.
– Нет, помоги мне. Я никому не скажу, что ты прикасался ко мне. Я обещаю.
– Благодарю, госпожа.
– Как я ненавижу эти маленькие комнатки, Сенги. Они как могилы. Тесные, холодные, жуткие.
– Да, госпожа, я знаю.
– Я задыхаюсь, Сенги… я умираю…
– Нет, госпожа, – он бережно обхватил ее за талию и повел к двери, – сейчас вам станет лучше. Вот и дверь. Обопритесь о стену, я…
Дверь вдруг распахнулась, Викл, словно ударившись, замерла на пороге, судорога прошла по лицу страшным ломким огнем.
– Звереныш, – полувыдох-полувсхлип, падает рука вдоль тела, соскользнув с дверной ручки, – как ты смеешь…
Медленно потянулась к ней светлейшая, слишком медленно, не удержать молнию ладонью, только волна воздуха задевает пальцы.
– Нет, Викл, нет!
6
Он открыл глаза. Желтые тени кружили вокруг. Среди них возникло алое. Приблизилось. Звуки приятные, тихие. Опять звуки. Громче, настойчивее. Что это?
Алое прояснилось, обрело очертания платья. Женщина. Знакомое лицо. Какие красивые волосы, как огонь.
Больно. Почему так больно?
Женщина говорит, вопросительные нотки проскальзывают в бархате голоса. Он слушает голос, и золотые тени быстрее начинают кружиться вокруг. Наставник. Слово повисло в тишине тревожно-радостным шариком. Наставник. Он чувствует всю важность этого слова, тянется сквозь вязкую, непослушную память к ласковому сиянию, но не хватает сил вспомнить. Кружатся вокруг золотые тени, и голос шелковой нежной паутиной все ткет и ткет бесконечный узор…
Тишина. Свеча у изголовья. Золотой туман сочится вокруг нее, водянисто дрожа радугой. Дрогнуло пламя, что-то темное потревожило туман. Голос. Далекий. Знакомый. Кто? Что-то больно отзывается в груди, жарко-жарко. Наставник. Светлячок в ночи, причудливый одинокий огонек, маленький, ничтожный, но без него так трудно жить.
Имя. Да, кивает он, я слышу, наставник. Фигурка у постели вздыхает, горбится, зябко пряча руки в рукава, оседает у ног. Слова, обретая смысл, текут сквозь туман. Госпожа хочет разрушить Убежище. Лицо у жреца дрожит, безжизненное, измученное, золотые полоски текут по щекам. Почему? Горестно взлетают к груди рукава, скользит черная ткань к локтям, обнажая стиснутые кулаки. Земли, на которых стоит Убежище, принадлежат ей. По праву владения она может изгнать нас. Почему, шепчет он, танцуют вокруг золотые тени, холодом, жутким холодом веет от них, почему?
Жидкое золото заливает лицо старика, дрожит каплями на подбородке. Прости меня, мальчик мой, я не уберег тебя, прости. Если ты останешься с ней, она подарит земли Убежищу.
Пляшут ледяные тени, все теснее смыкается круг. Подарит? Молчит жрец, только вздрагивают плечи.
Круг несется быстрее, сливаются тени в воющие слепящие жгуты, опадая в черную бесконечную сердцевину, он смотрел в нее, и ему не было страшно, только холодно, так холодно, что хотелось смеяться. Он улыбнулся, не плачьте, наставник, все так просто, но почему же так холодно? Он смеялся. Визжала летящая чернота, швыряясь ледяными искрами, тянула вниз.
Сенги! Голос в страшной дали шепчет, шуршит звуками, тревожит, мешает. Что мне сказать госпоже? Сказать, повторяет он, смех перехватывает горло, зачем говорить, она знает, и вы знаете, зачем говорить? Сенги, далекий голос рвется, крошится ненужными звуками, Сенги…
Золотое рвет стены воронки, бьет в лицо мягкий холод воды, текут по лицу щекотливые капли, обрывая смех. Осыпается хоровод теней беззвучным снегом к ногам женщины. Говори, стегает острой лозой бархатистый голос, говори, жрец, я хочу знать, что он сказал. Не надо, госпожа, шепчет Сенги, я скажу…
Лицо прекрасное, неподвижное склоняется к нему, искры текут в зрачках, говори, губы ткут сверкающий узор, и он не может оторвать от них взгляд, немея. Говори! Подарите земли Убежищу, госпожа. А что я получу взамен, ученик? Туман колкой пылью тянется вверх, тонет в тени ее лицо. Все, что хотите, госпожа. Все? Лицо-тень еще ближе, жгут провалы глаз, ты сказал – все? Да, госпожа. Клянись всем святым, что у тебя есть! Поглощает свет туман, растворяется лицо-тень, гаснет в месиве пыли. Слова падают во тьму с немеющих губ, кровавой печатью жгут имена святых…
7
Он спрыгнул с повозки, жадно вдохнул холодный воздух. Горы так близко, что казалось, рукой коснуться можно. Ютка, огненно-рыжая, почти девочка, тоненькая, надменная, перегородила дорогу конем, ткнула меч в горло.
– Куда собрался?
– Госпожа, позвольте подняться на этот холм.
– Убежать хочешь?
– Я дал слово, госпожа. Вы знаете.
– Слово, – презрительно фыркнула, – слово мужчины, что оно стоит?
– Прошу вас, госпожа, позвольте. Мы ехали целый день, и я хотел всего лишь немного пройтись.
– Ладно, – бросила меч в ножны, – иди, но только так, чтобы я тебя видела, избранник.
– Благодарю вас, госпожа. Я не доставлю вам хлопот.
Трава жемчужно-аметистовая, пряная, еще хранившая в узорчатой сердцевине капельки росы, беззвучно ломалась под каблуками. Он спешил, почти бежал к вершине холма, только бы не окликнули, только бы не позвали назад.
На лысой вершине лишь ветер. Подставил ему лицо, повернулся навстречу и смотрел сквозь тугие порывы, не отрываясь, в дрожащей пелене слез, на изломанную линию гор.
Голос. Ее голос острой иглой меж лопаток перехватил дыхание. Не захотела оставить игрушку, сама вскарабкалась следом.
– Вам идет это платье, госпожа, оно восхитительно.
Слова пустые, никчемные срываются с губ, но Викл требовала, чтобы он говорил их. Каждой женщине это приятно, зло шипела от его непонятливости, просто говори, и всё. И он говорил, каждый раз боясь, что госпожа поймет, что он с трудом может отличить одно платье от другого, поймет, что он ничего не смыслит в приемах укладки волос, поймет, что он лжет. Но госпожа лишь улыбалась в ответ, чуть-чуть, словно самой себе, и теплела в глазах черная звездочка, разглаживалась на лбу тонкая морщинка.
– Отсюда хороший вид. – Она крутанулась на каблучках, поворачиваясь. – Смотри на меня.
Опять. Тошнота подкатила к горлу. Смотрел в прищуренные кошачьи, жгучие глаза, боясь пошевелиться, только мучительно пытался изобразить улыбку, госпоже нравилось, когда он улыбался, но губы не слушались, складывая свой упрямый узор.
Она смотрела, окутанная ветром, и разгорались в зрачках жадные, черные звезды.
– Зачем ты сюда пришел?
– Горы, госпожа, мы все дальше уезжаем от них.
Смеялась в ответ, не отпускала взгляд.
– Горы видно из города. Ты привыкнешь.
– Я в этом не уверен, госпожа.
– Пройдет время, и сам не захочешь уезжать. – Усмешка текла в звездной черноте. – Поверь мне.
Вылетела нежданно на вершину всадница, осадила нервного скакуна. Путает ветер тысячу разноцветных косичек, блестит умащенное, чуть прикрытое шкурами тело.
Оглянулась госпожа, побледнела.
– Ты?!
Выгнулась в седле всадница, смеялось лицо, исполосованное черными линиями, на щеках мялись белые спирали. Заговорила, незнакомый язык, каркающие звуки. Госпожа хмурилась, кусала губы, рвала кружево на рукавах.
– Уходи, – бросила она сквозь зубы Сенги, – иди в свою повозку и не смей покидать ее.
Ютка уже летела навстречу, осадила жеребца рядом, неспокойно металась взглядом вокруг. Всадницы пронеслись мимо, гортанно и протяжно крича. Загорелые, лоснящиеся тела льнут к нечесаным гривам лошадей. Белые спирали на щеках, черная краска вокруг глаз, как пустые глазницы.
– Кто это, госпожа? – он удивленно проводил их взглядом.
Презрительно сплюнула.
– Дикие Кошки. Дань собирают. За проезд. Совсем обнаглели. И нечего на них пялиться, – ударила рукоятью меча в спину, – лезь в повозку.
Внутри сумрачно, плотная ткань почти не пропускает свет. Душно. Пыльный запах соломы щекочет ноздри. Топот копыт приблизился и вдруг смолк, разом, как обрубленный. Короткие ножи вспороли ткань полога в разных местах, ворвались на повозку смеющиеся Кошки. Шаловливые пальцы ощупали Сенги, заломили руки за спину, туго перетягивая запястья кожаной петлей. Выволокли из повозки, бросили лицом вниз к ногам предводительницы.
– Нет, – шипит светлейшая, падают на землю белые лохмотья кружев. – Ты не посмеешь!
Молчит Дикая Кошка, мягким сапожком переворачивает Сенги, разглядывая.
– Нет, – повторяет светлейшая, – нет.
Викл наклоняется к ней, шепчет что-то. Нервно вздрагивают ноздри светлейшей.
– Поединок, – говорит она, – поединок. Ты не смеешь отказаться.
Молчит всадница, не сводит глаз с Сенги. Неподвижны узоры на щеках, прячется огонь в провалах глаз.
– Хорошо, – кивает предводительница, звенят обереги в косичках, – пусть будет поединок.
– Так дай же, – торопит светлейшая, – дай знак начала, солнце уже высоко.
Смеется Дикая Кошка, сверкают зубы в оскале.
– Не подгоняй меня, светлейшая. Ты же знаешь, я этого не переношу.
Оборачивается к воительнице Лакл, смотрит в глаза.
– Ты должна победить!
– Я лучшая, ты забыла, – улыбается Викл, ветер теребит высоко затянутый на затылке хвосте.
– Да, ты лучшая, – кивает светлейшая, – подари мне победу, старшая.
– Я не подведу.
Друг против друга: Викл и Кошка. Плетут узор поединка, глаза в глаза, солнце обжигает острие мечей. Танцует Кошка, пронизывает воздух меч, не успевает дотянуться до черной фигуры. Смеется Кошка, ускоряет танец, но вновь и вновь только воздух режет клинок. Лишь однажды встретились мечи, и опять отступила воительница, выжидая.
Закричали что-то Дикие Кошки, запрыгали, подбадривая подругу. На мгновенье отвлеклась, отвела взгляд, но летел уже навстречу клинок…
Кровь сквозь пальцы жаркими толчками уходит. Оступилась, рухнула в траву, расплескались тугие косички веером вокруг головы. Молчали Дикие Кошки. Хмурилась предводительница.
Посветлело лицо госпожи и тут же холодом равнодушия задернулось. А за ее спиной танцевали в горячем ветре сияющие и недостижимые вершины гор.
8
– Она так сказала? – Стакан холодил пальцы, но пить не хотелось. Ничего не хотелось. Только вспороть душу, вытряхнуть этого маленького злого червячка, который грызет и грызет, и нет от него спасенья.
– Да, госпожа.
– Надо же, согласилась, – кривая усмешка ломает губы. – Не ожидала.
– Госпожа, я могу идти?
– Звереныш, ты так ничего и не понял.
– О чем вы, госпожа?
– О награде за поединок. – Поставила стакан на столик. – Светлейшая подарила мне ночь с тобой. Ты сам принес ее согласие. – Пальцы теребят бахрому на ножнах. Подарила. Уступила на одну ночь. Светлейшая, зачем? Что я тебе сделала? – Ложись.
Он не шевельнулся, просто стоял и смотрел, неприятно смотрел, как смотрят на умирающего. Ненависть остро царапнулась в груди, и забилось в сжатых до боли пальцах только одно – убить, убить, убить. Но нельзя, опять нельзя, даже избить нельзя. О светлейшая, за что? Что я тебе сделала?
– Ты слышал, что я сказала?
– Да, госпожа.
Обошел ее, словно мебель, потянулся к пуговицам рубашки неловкими пальцами. Не сдержалась, ударила, сбила с ног, завыла тихонько от непереносимой тоски. За что ты меня так, светлейшая? За что?
Он корчился у ее ног, жалкий, слабый, ненавистный. И хоть бы раз закричал, взмолился о пощаде. Нет. Только смотрел. Так и не научился опускать глаза перед женщиной. Но светлейшей нравится. Это ее забавляет. Стиснула до сладкой судороги рукоять меча. Отвращение яркое, тошнотное вдруг накатило, не перенести.
– Убирайся! Убирайся, звереныш! И передай светлейшей, что я отказываюсь от награды.
– Я передам, госпожа. – Он встал, ухватился за спинку ложа, едва держась на ногах.
А она улыбнется и скажет: я знала. Да, она знает. Злые слезы вдруг покатились по щекам. Она улыбнется. Улыбнется ему, зверенышу. Ему. Гнев и ненависть гремучей смесью выплеснулись в кровь. Хорошо же, светлейшая, хорошо.
– Плевать! – Метнулась к столику, стиснула бутыль в ладони, вязкие капли потекли в стакан. – Плевать на все. Она согласилась. – Отхлебнула жадным большим глотком, передернула плечами, отвратительный вкус. Подошла к Сенги. – Пей, – больно ударила по губам стаканом. – Пей!
Он с трудом проглотил горький напиток.
– Это яд, госпожа?
Викл расхохоталась.
– Слишком большая честь для тебя.
– Я могу уйти, госпожа?
– Нет. Сейчас ты ляжешь. Туда. И живо.
– Да, госпожа, как прикажете.
Мир сузился до размеров комнаты, ласковый, жаркий. Викл зажмурилась, что-то освободилось в ней, огонь пробежал по жилам темной безумной волной. Сорвала оружие, сбросила костюм. Воздух мягко коснулся горячей кожи. Замки Оанды показались такими забавными, и как она раньше этого не замечала.
– Сейчас подействует, звереныш, – она склонилась над ним, обжигая зрачками. – Подожди немного.
Ее голос вдруг наполнился цветом и рассыпался по комнате радужными, шкодливыми пятнами, они бродили по стенам, касались ее лица, текли с губ. Сенги восторженно следил за ними, и предчувствие чего-то необыкновенного вдруг наполнило его, щекоча смешливыми, теплыми искорками.
Она провела рукой по его груди. Каскад ярких ощущений обрушился на него. Он застонал. Викл засмеялась, и смех ее был хрустальным. Он засмеялся в ответ. Хрусталь слился в мерцающую радугу, замкнул их тела в шепчущий, звенящий круг, пронзая невыносимо-блаженной мукой неутоленной жажды…
Лакл ворвалась в комнату, громко хлопнув дверью. Медленно наливалась гневом, разглядывая их просветленные, спящие лица, ломались ногти, впиваясь в ладони.
Всю ночь! А она была уверена, что… Ошеломленно ловила его блуждающую, спокойную улыбку, и холод бил в виски.
– Викл, уже день на дворе!
– Что? – Бессмыслие плескалось в сонных глазах.
– Ты хочешь лишиться службы в моем доме?
– Службы? – Смутное воспоминание отразилось на лице. – Что-то случилось?
– Ты что напилась? – Лакл окинула комнату взглядом. – И это лучшая моя воительница.
– Воительница? – Разум, еще шаткий, затеплился в ее зрачках. – Светлейшая… – Глянула на Сенги, и отвращение мучительной судорогой смяло лицо. – Я сейчас. – Она торопливо принялась одеваться, не сразу сообразив, что мечи лучше надевать поверх костюма. – Прошу простить меня, светлейшая.
– Ты пила зелье? – Она увидела полупустой пузырек, и сразу отпустил холод, угас под целительной волной догадки.
– Кажется, да.
Сенги открыл глаза и улыбнулся.
– А вот и ты. Странно, что ты так задержалась. Иди сюда, – и так распахнуто-ласково улыбнулся, что у нее подкосились колени.
– Он тоже?
– Ну да. – Викл наконец справилась с одеждой. – Мы очень хорошо провели время.
– Вижу.
– Ну что же ты, – опять позвал он, – иди ко мне.
Светлейшая отвернулась, зло стиснув зубы. Это не он, это зелье. Святые, но почему для этого нужно зелье, почему он не хочет сказать это сам?
– Заткнись, Сенги, ты пьян, – рявкнула Викл.
– Ты пила зелье. Я не думала…
– Что, светлейшая?
– Не важно.
– Нет, это важно. – Отшвырнула сапог, встала перед ней, босая, растрепанная, тревожными зрачками пожирая ее лицо. – Это важно, светлейшая.
– Викл, я…
– Ты думала, я не посмею? Да? – Она вымученно ухмыльнулась. – Видишь, я смогла. – Вздернула подбородок, мотнув растрепанной гривой. – Смогла!
Светлейшая приподняла бровь.
– И что?
– А то! – выкрикнула зло и вдруг, словно сломалось что-то внутри, задрожала. – Что я говорю?! Прости меня, прости, – она рухнула на колени, ткнувшись лицом в жесткие, золотые узоры платья Лакл, и жалко разрыдалась. – Я совсем сошла с ума. Прости меня. Я ненавижу его. Он отнял тебя у меня. Прости меня, прошу. Я глупо сделала, но я совсем отчаялась, ты не замечаешь меня. Избегаешь.
– Нет, – Лакл погладила её по голове, невесомо касаясь волос. – Это не так.
– Правда? – Викл подняла заплаканное лицо, отчаянно мечась глазами. – Скажи мне.
– Он всего лишь мужчина, – ее пальцы скользнули по влажной щеке, нежно, бережно. – И мой избранник. Но не более, глупышка, не более. – Пальцы скользили, лаская. – Не придумывай больше, чем есть на самом деле. Тебя мне не заменит никто.
– Правда? – робко улыбнулась Викл.
– Правда-правда, – Лакл улыбнулась тоже.
– Ты не сердишься на меня? – Викл поймала ее ладонь и прижала к губам. – Скажи, – шептала, целуя пряно пахнущие, тонкие пальцы.
– Разве на тебя можно сердиться?
– Значит – нет?
– Значит – нет.
– Ты возвращаешь мне жизнь, – потянулась к ней, сияя мокрыми глазами. – Благодарю.
– Глупышка.
