Глава 10
Когда я очухался, вокруг меня говорили по-немецки.
– Курт, а ты его не пришиб ненароком?
– Никак нет, господин обер-лейтенант! Вон смотрите – очнулся!
– С чего ты взял?
– Глаза под веками зашевелились. Я до войны санитаром в дурдоме работал, научился симуляцию различать!
– Это тебя в дурдоме научили так прикладом орудовать? – В голосе обер-лейтенанта послышалась насмешка.
– Да за такие дела эту тварь вообще до смерти прибить надо! – злобно ответил Курт. – Он наших парней поубивал, сволочь! И к вам подбирался!
– Я не уверен, что это он, – задумчиво сказал обер-лейтенант. – Уж очень молод для такого… И убить голыми руками троих опытных бойцов? Да так, что мы, сидя в тридцати метрах, ничего не услышали? Он ведь явно не солдат, хотя и одет в униформу, – знаков различия нет. Сапоги и ремень на нем офицерские, оружие нестандартное – «Парабеллум», выпущенный в начале века, и новейшая русская автоматическая винтовка.
– Да он это, он, больше некому было! – упорствовал Курт.
После последних слов мне в бочину знатно прилетело носком тяжелого ботинка. Ойкнув от неожиданной боли, я открыл глаза. Надо мной стоят не двое, а четверо – здоровенные молодые парни. Стоят так, что не дотянешься, да и оружие держат на изготовку – рыпаться бесполезно, даже будь я совершенно здоровым и не связанным. А тут и головная боль от любого шевеления, и скрученные за спиной руки. Полный набор, короче… Вот ведь вляпался! Судя по «кнохензакам» и «хоккейным» шлемам – это давешние десантники, устроившие засаду.
– Курт, ты поаккуратней! – небрежно приказал стоявший слева от меня немец, обладатель изящных усиков, которые сейчас терялись в густой черной трехдневной щетине, покрывавшей щеки и подбородок. Судя по голосу, это и есть обер-лейтенант. – Прибьешь щенка, кого мы допрашивать будем?
Однако! Если смотреть на изменившееся положение солнца, в отключке я провалялся довольно долго. И немцы так спокойненько стоят, выстрелов и прочих звуков боя не слышно… Это что же – диверсанты разгромили нашу колонну и теперь спокойно выясняют, кто почикал их людей?
– У нас еще один пленный есть! – набычился мстительный Курт – огромный даже на фоне остальных немаленьких бойцов, рыжий детина со сломанным «боксерским» носом. – Тот даже настоящий комиссар!
– Комиссар, похоже, не жилец! – хмыкнул офицер. – И тут без твоего участия не обошлось – он, похоже, сдаваться шел, а ты ему пулю в грудь влепил. Так что с мальчишкой не очень усердствуй – нам ведь надо выяснить, что в этой сбежавшей колонне везли!
Ага! Значит, пока я по лесу бегал, колонна сбежала! И бросили меня на съедение этим двуногим крокодилам? Ну, в принципе сам виноват – тоже мне, супермен, герой-одиночка, одним махом семерых побивахом! Я хоть кого-нибудь предупредил, что во фланг засаде захожу? Нет… Ну и чего тогда на своих пенять? У них приказ – добраться из пункта «А» в пункт «Б». По возможности целыми и невредимыми. Засада? Отбились и дальше поехали. Потеря молодого, но перспективного юноши? Ну что же делать? Война…
Ладно, раз остальные выбрались, то и я уж как-нибудь выкручусь… Не впервой! А вот, интересно, что там за комиссар такой сдаваться шел? Уж не Жиленков ли? С него станется! Вот хоть убейте, не верю я, что, если предателям, вроде Власова, обеспечить все условия для нормального служения своему Отечеству, они так и останутся добропорядочными гражданами. Не попади Власов в окружение – предал бы чуть позже в другом месте.
– Только я его больше не понесу, господин обер-лейтенант! И так почти два километра от места засады тащил! – заявил Курт. – Пусть топает собственными ножками!
– А если не сможет сам идти, все-таки ты его здорово по башке прикладом приласкал, то что? – с академическим интересом спросил офицер. – Все равно не понесешь?
Последняя фраза была произнесена с некоторой толикой угрозы, и Курт это сразу понял и дал обратный ход:
– Понесу… Но перед этим очень тщательно проверю его способность ходить самостоятельно!
Обер-лейтенант задумчиво кивнул и скомандовал:
– Сворачиваем привал! Поднимайте пленных!
Десантники вокруг бросились врассыпную, подбирая с травы рюкзаки.
– Эй, падаль, вставай! – Курт решительно приступил к реабилитационным мероприятиям, активировав процесс регенерации ударом ботинка по ребрам.
Я всем своим видом изобразил полное непонимание и одновременно слабость здоровья, близкую к обмороку (что в принципе являлось правдой). На здоровяка моя пантомима не произвела особого впечатления, и он занес ногу для повторного удара. Остановил его воспитательно-оздоровительный порыв окрик командира:
– Курт, я же тебе говорил: аккуратнее с мальчишкой! Он у нас один остался – комиссар, похоже, все-таки сдох!
Рыжий, ворча себе под нос страшные ругательства (в основном «свинскую собаку» поминал всуе!), наклонился, схватил за воротник и легко, одной рукой, привел меня в вертикальное положение. Я ощутимо качнулся, но Курт держал крепко.
Одного взгляда хватило, чтобы обозреть окрестности – мы находились на небольшой полянке в лесу, явно не там, где немцы устраивали засаду. Значит, все-таки здоровяк не обманул – мое бренное тело приволокли сюда на своих фашистских загривках. Ну, судя по внешнему виду, на их драгоценном здоровье такая прогулка никак не сказалась – вон как носятся, словно ездовые лоси во время гона. Да на таких крепышах строевой лес трелевать можно! Временный лагерь десантники свернули всего за пару минут. Собственно, сворачивать было особенно нечего – запихнули в рюкзаки какие-то шмотки или свертки, прикопали под дерн пустые консервные банки (они тут и перекусить успели, сволочи!).
В паре метров от меня на траве лежало тело в защитной гимнастерке и синих бриджах. На рукавах ярко выделялись большие красные звезды. Грудь лежавшего перетягивали окровавленные бинты, лицо искажено гримасой. Присмотревшись, я опознал в умершем комиссаре Жиленкова. Выходит, не ошибся я… История предательства повторилась, хотя и по-другому. Мало того – хозяйственные гансы не постеснялись снять с покойника добротные хромовые сапоги.
– Стой, гаденыш! – снова ласкает мой слух своим утробным рыком Курт и встряхивает меня за воротник, словно описавшегося щенка. – Ты человеческий язык понимаешь или только свой тарабарский?
Вот, кстати, вопрос: мне продолжать немтырем прикидываться или?.. Ну, если рассуждать логически: а чего я буду облегчать проклятым фашистам выполнение задания? Они хотят узнать, что везли в колонне, – так пусть напрягутся, чтобы меня допросить! Мне же лучше – при дурном русском парне они будут, не стесняясь, свои планы и действия обсуждать, авось я что-нибудь интересное узнаю.
– Нихт фертштеен, – тихонько пробормотал я, но Курт, скотина, услышал.
– Ага, голос прорезался! – злобно прокомментировал рыжий. – Давай, топай помаленьку, а то прибью!
Десантники выстроились в колонну по одному, меня поставили в середину и бодро двинулись куда-то на запад. Предложенный ими темп я смог поддерживать только первые пять минут. Потом ноги сами собой начали заплетаться, голова немилосердно болела, я спотыкался на каждом шагу. Но бывший санитар дурдома оказался неумолимым конвоиром – как только меня заносило в сторону от траектории, рыжий мощным пинком возвращал «беглеца» на маршрут.
Но долго так продолжаться не могло – минут через пятнадцать головокружение стало настолько сильным, что я болтался из стороны в сторону, каждые пять секунд получая корректирующую оплеуху. Наконец перед глазами вспыхнули яркие белые круги, и сознание радостно устремилось в блаженную пустоту, где не было места окрикам и пинкам поганого рыжего мудака…
…Они подходили неторопливо, перешучиваясь и хохоча. А зачем им спешить? От попавшей в засаду санитарной колонны до ближайшей боевой части – почти километр. Да и часть эта сейчас занята отражением атаки с фронта, вряд ли там обратят внимание на несколько взрывов в тылу.
Что же вы так медленно, суки? Пальцы, удерживающие предохранительный рычаг гранаты, свело судорогой. Может быть, я зря так рано выдернул кольцо? Нет, не зря! Эти твари, судя по ухваткам, слишком опытные, чтобы дать мне лишнюю секунду. А шанс у меня будет всего один, и, чтобы он реализовался, надо максимально уменьшить количество телодвижений. Просто разжать пальцы прижатой к груди руки, и тяжелая «эфка» рванет, скосив все живое в радиусе десяти метров.
А сейчас мне необходимо как можно убедительней прикинуться трупом. Что в принципе не так сложно – нижнюю часть тела я уже давно не чувствую, ледяная волна почти подобралась к сердцу. Ноги перебило еще утром, на передовой, а два осколка в грудь я получил уже здесь, пять минут назад. Глаза залиты кровью из глубокой царапины на лбу, рассеченном при падении из кузова грузовика. Я полагаюсь только на слух, хотя в ушах звенит после контузии.
Метрах в двадцати щелкнул пистолетный выстрел. И сразу после него раздался смех:
– Gdje si cilj, Tomo? U kugli?
– Ovi puževi nema jaja, Branko! Oni nisu ljudi!
– Stop talking! Accelerated!
О, а это еще кто тут по-английски раскомандовался? Выговор гнусавый… Американец? Значит, эта диверсионная группа еще более опасна, раз им придали настоящего американского инструктора, к тому же офицера – переводчик, говорящий на английском с жутким акцентом, называет его «господин второй лейтенант, сэр». Невелика птица, второй лейтенант, но в Сербской Крайне и такие «звери» – редкость. Они как-то все больше дистанционно воевать наровят – разбомбить с большой высоты или крылатой ракетой с крейсера пульнуть. А зачисткой на «земле» усташи занимаются.
Щелкнул еще один контрольный выстрел – уже совсем близко, метрах в десяти. Еще чуть-чуть подожди, Игорь, капельку… Пальцы онемели… Смогу ли я их разжать? Да, мать твою, куда я денусь!
– Hej, Tomo, izgleda – Ruski!
– Izvrsno! Sada za zabavu stvari!
О, это уже про меня – заметили нашивку добровольческого батальона.
– Don`t shoot! – вмешался американец, переводчик сразу продублировал команду.
Томо и Бранко, обиженно сопя, словно дети, у которых отобрали любимую игрушку, подошли ближе и встали где-то за головой. Где этот чертов янки, чего он задерживается, сволочь? Ага, вот наконец-то еще шаги! И гнусавый голос…
– He's alive?
Господи, помилуй мя, грешного! Пора… Разжимаю пальцы… Щелчок выпавшего предохранительного рычага.
– Граната! – вопит кто-то из хорватов.
Но вместо ожидаемого взрыва раздается длинная, на пол-ленты, пулеметная очередь. На меня валится чье-то тело, упираясь рожком автоматного магазина в живот. Блин, хорошо еще, что не в причинное место! Судя по запаху, это американец – сомнительно, что от простых боевиков будет пахнуть дорогим лосьоном после бритья. Тело второго лейтенанта дергается в агонии, но через несколько секунд обмякает, придавливая меня всем весом к земле.
А над головой явно разрастается бой – к первому пулемету присоединяются еще два, к ним в придачу десяток автоматов. Похоже, что хорватскую РДГ прихватили со спущенными штанами… Томо и Бранко орут, как сумасшедшие, им уже не до смеха.
Прикрывающий меня труп американца несколько раз вздрагивает от попаданий пуль, голоса хорватов смолкают. Замолкают и пулеметы. Я прислушиваюсь… Ага, вот и шаги! Эти, в отличие от диверсантов, торопятся. Сразу несколько человек приближаются ко мне, откидывают в сторону, словно куклу, тело инструктора.
– Гарик, братуха, ты живой?
Борька? Откуда он здесь взялся? Он же должен быть на «передке», отражать танковую атаку.
– Очнись, друже, очнись!..
Мне на лицо льется теплая вода…
– Очнись же ты, сволочь!
Чего это Борька по-немецки заговорил?
С трудом открываю глаза. Передо мной противная до тошноты небритая харя рыжего Курта. Чтоб ему, козлу, сдохнуть побыстрей!
– Курт, я же тебе говорил: аккуратней с мальчишкой! А ты что устроил, балбес? – рявкает офицер.
– Виноват, господин обер-лейтенант! – негромко сознается рыжий. – Похоже, что он нашей скорости не выдержал. Если хотите его живым до базы довести – сбавьте темп!
– Ладно, пойдем потише, а то заморим щенка! – нехотя приказывает офицер. – Нам, в общем, уже недалеко осталось. Встали все!!! Вперед!
Курт рывком поднял меня на ноги и повел, придерживая за плечо. На этот раз шли действительно небыстро. Но даже и такой темп был для меня, мягко говоря, неподходящим. В принципе, самым подходящим способом передвижения в моем физическом состоянии являлся перенос бренного тела на носилках. Но поскольку немцы – грубые твари, носилок не предоставили, приходилось шевелить ногами.
К счастью, обер-лейтенант не обманул – даже с черепашьей скоростью мы дошли до цели через полчаса. Базой десантники назвали временный лагерь в лесу. Впрочем, этот лагерь оказался оборудован с немецкой педантичностью – здесь стояли три прикрытые маскировочной сетью палатки, выровненные по линейке. А за ними небольшое сооружение из жердей, в котором каждый мог легко опознать туалет типа «сортир». И я очень удивился, не обнаружив здесь посыпанных песочком дорожек и маленьких цветочных клумб. Впрочем, будь у немчуры чуть больше времени, непременно появилось бы и то и другое. И еще куча всего, включая полевой публичный дом.
Обменявшись приветствиями с обитателями базы, офицер нырнул в среднюю палатку. Я обессиленно присел прямо там, где меня остановил Курт. Рыжий покосился, но промолчал, только сбросил под ноги рюкзак и поудобней перехватил винтовку. Впрочем, остальные солдаты из группы обер-лейтенанта тоже почему-то остались на месте, всего лишь сняв рюкзаки. Даже не присели! Это что же у них за дисциплина такая железная? Наши бы после окончания долгого марша уже курили бы и тайком распивали водку с оставшимися в лагере приятелями, на ходу обмениваясь новостями.
А впрочем, ни хера это гансам не помогло – мы все равно победили! Я усмехнулся, окинув Курта насмешливым взглядом, и принялся оглядываться по сторонам. В целом ничего интересного, кроме красиво стоящих палаток и походно-полевого сортира, здесь не было. Мало того – местные, так сказать, жители, вылезшие посмотреть, кто это тут приперся, уже убрались восвояси, и территория базы снова оказалась пуста. Только бродил вдоль воображаемой «линейки» часовой. Я припомнил, что по пути сюда никаких постов не видел. Это не означало, конечно, что их не было – наверняка были, причем в количестве больше одного, но я их не заметил. Здорово замаскировались, козлы!
Офицер не появлялся довольно долго – минут десять я наслаждался отдыхом, постепенно восстанавливая силы. Для фотосессии на плакат, рекламирующий здоровый образ жизни, мне, конечно, не дотянуть, но хорошенько въехать кому-нибудь в рыло я уже готов.
– Курт, тащи сюда пленного! Все остальные – разойдись! – скомандовал обер-лейтенант.
И только сейчас десантники начали снимать снаряжение. А рыжий толкнул меня в палатку. После солнечного дня там царила темнота. Только у дальней стенки горела небольшая карбидная лампа, освещая столешницу самодельного стола.
– Действительно, совсем молодой! – раздался высокий, как у оперного певца голос. И в круг света от лампы попали рукава мундира. А затем показалась и грудь. Ого, а этот тип при полном параде – даже ленточка какого-то ордена в петличке видна. – Развяжите ему руки и посадите к столу.
Курт, поморщившись, но не осмелившись перечить прямому приказу, достал нож и разрезал на мне веревки. Машинально потирая запястья, я сделал несколько шагов и присел на нечто вроде табуретки, сделанной, как сортир и стол начальства, из жердей.
– Что у него с собой было, Карл? – говоривший чуть подался вперед, и в световое пятно попало сухое костистое лицо с длинным раздвоенным подбородком.
– Вот, господин гауптман, его документы, – обер-лейтенант выложил на край стола мой комсомольский билет, удостоверение кандидата и конверт с деньгами.
Капитан молча развернул «корочки» и принялся их внимательно изучать. Видимо, с русским языком он не дружил, поскольку на чтение нескольких строчек потратил минут пять. Все это время Курт возбужденно дышал за спиной, ожидая, видимо, некоего откровения, после которого меня можно вывести в расход. Но команды «фас» так и не прозвучало.
– Очень интересно! – своим неприятным голосом (я всегда ненавидел теноров) сказал капитан, аккуратно пересчитав купюры из конверта. – По крайней мере, по возрасту он реально не комбатант – ему еще семнадцати лет нет. Но при этом состоит в организации юных коммунистов и учится в специальной школе.
Здоровяк за спиной разочарованно вздохнул – прямо сейчас убить меня не выйдет.
– Какое при нем было оружие, Карл? – продолжил капитан.
Обер-лейтенант выложил рядом с документами мой «Парабеллум» в кобуре и трофейный нож в чехле. А Курт, немного повозившись, украсил всю эту кучу, положив сверху «АВС».
– Ого! – высокое (по местным меркам) начальство соизволило удивиться. – Вы правы, Карл, набор странный!
Первым делом капитан принялся возиться с винтовкой. Видимо, «живьем» такое оружие ему видеть никогда не приходилось, поэтому затеянная им за каким-то хреном неполная разборка заняла около четверти часа. Потом наступил черед пистолета – с ним капитан управился гораздо быстрей, чувствовался немалый опыт. Нож не вызвал особых манипуляций – его просто достали из ножен, покрутили перед носом и убрали. Все это время я провел с максимальной пользой – незаметно напрягал и расслаблял мышцы, постепенно приводя себя в нужный тонус.
После этого капитан кивнул, и Курт аккуратно снял оружие со стола. Впрочем, уносить не стал – просто положил рядом у стеночки. И замер в ожидании дальнейших приказаний.
А капитан, поставив на стол локти и умостив свой раздвоенный подбородок (который очень украсила бы большая бородавка с пучком торчащих из нее волос) на сцепленных ладонях, принялся сверлить меня взглядом. Я в ответ начал рассматривать его ухо. Говорят, это очень неприятно для изучаемого субъекта – смотрят вроде бы на тебя, но как будто сквозь.
– Кто ты есть такой? – внезапно рявкнул капитан, устав ломать об меня глаза. В его исполнении это прозвучало так: «Кьто ти эст тьякой?»
– Простой советский человек! – пожав плечами, ответил я.
После такого ответа немец завис секунд на тридцать.
– Имя? Звание? Номер части? – После нестандартного начала допроса капитан решил вернуться к регламенту. Ну и правильно: орднунг – это же наше все!
– Игорь. Школьник. Школа номер сто семьдесят пять, – монотонно сказал я, перенося взгляд с уха немца на его переносицу. Кто-то мне рассказывал, что при таком направлении взгляда глаза кажутся предельно честными.
– Что ти сказаль? – Капитан выглядел озадаченно. Зачем-то снова раскрыл лежавший на столе комсомольский билет, а потом растерянно посмотрел на обер-лейтенанта. Но тот только пожал плечами – видимо, владел русским не лучше своего командира.
– Я говорю: имя – Игорь. Звание у меня – школьник. Номер школы – сто семьдесят пять, – терпеливо повторил я.
– Так ты не солдат? – догадался капитан. Он даже улыбнулся радостно: мол, какой я молодец, сумел перевести такие сложные фразы чужого языка.
– Нет, конечно! – Я скорчил гримасу, призванную убедить немцев, что крайне удивлен таким предположением. – У нас в армию берут с восемнадцати лет, а мне еще семнадцати нет.
– Но ты в униформе! – зачем-то тыкая в меня пальцем, видимо для убедительности, сказал капитан.
– Я?!! – делая вид, что только заметил на себе гимнастерку и бриджи, удивленно выкатываю глаза. – В униформе?!! А, так вы имеете в виду это обмундирование?
– Да! – подтвердил капитан. – Bekleidung!
– Так это мне красноармейцы дали, когда моя одежда обгорела, ага! – словно о чем-то само собой разумеющемся сказал я.
– Обгорела? Когда и где?
– Дык третьего дня, на станции! Бомбежка была, пожар, я тушить помогал, одежда обгорела!
– Ich nichts verstehen… – пробормотал капитан и снова взглянул на обер-лейтенанта, ища поддержки.
– Was sagt er? – поинтересовался обер-лейтенант Карл.
Капитан честно попытался воспроизвести по-немецки ту ахинею, что я нес.
– А офицерские сапоги и автоматическое оружие ему тоже красноармейцы дали? – усмехнулся Карл. – Держу пари, он скажет, что нашел все это в лесу!
Даже в темноте было видно, что лицо капитана пошло красными пятнами.
– Ти вздумаль со мной играть? – угрожающе произнес он и тут же решил блеснуть знанием русских идиоматических выражений: – Мьеня на мьякине не проведешь!
– Куда вас провести? – недоуменно спросил я.
Это стало последней каплей – немец с силой шарахнул по столешнице кулаком. К сожалению, самодельный стол явно не был предназначен для таких нагрузок – подломилась одна из жердей, служащих столику ножкой, и все сооружение рухнуло прямо на меня. Однако это происшествие никак не повлияло на шанс сбежать: немцы, мать их арийскую во все дыры, оказались ребятами тренированными – стоящий за спиной Курт мгновенно зафиксировал меня, положив здоровенные ручищи на плечи, а Карл сделал шаг в сторону, открывая себе директрису стрельбы, и откинул клапан висящей на животе кобуры. В довершение всего в палатку на шум прибежали еще два десантника. Их капитан и заставил вынести обломки стола. Пока они возились, я ногой придвинул к себе большую и острую даже на вид щепку, прикрыв ее подошвой сапога.
Некоторое время после происшествия мы просидели молча. Офицер, злобно зыркая на меня исподлобья, глубоко и часто дышал, старательно пытаясь обрести душевное равновесие. И все-таки справился с гневом – кивнул подчиненным, и Курт убрал с моих плеч свои кулачищи, а обер-лейтенант прекратил лапать кобуру. Ай, маладца!
– Что ти делаль в лесу с оружием? – продолжил допрос капитан.
– Дык это, това… гражда… господин офицер, я по нужде в лес пошел. Ну, по-маленькому!
Бедный капитан снова растерянно посмотрел на Карла. И я решил «прийти к нему на помощь»:
– Отлить пошел! Тоже не понимает? Пи-пи делать! Не сечете? Пись-пись!
– А! – обрадовался капитан, услышав знакомые звуки. – Sie gingen zu urinieren!
– Нет! – я решительно помотал головой. – Не уринился я! С малолетства этим не балуюсь! Просто поссать пошел! А тут вокруг стрельба, военные бегают. Один из них винтовку обронил. Я подобрал и за ним – вернуть хотел, вещь-то казенная. А мне кто-то сзади по балде ка-а-а-ак стукнет! Ну, я натурально с копыт – бряк! Очухался, а тут эти хари усатые вокруг!
– Was sagt er? – снова поинтересовался обер-лейтенант.
– Er sagt, dass er in den Wald gegangen, um zu urinieren. Dann begannen die Dreharbeiten. Gewehr fiel jemand aus dem Militär. Er hob, – пожав плечами, мол, за что купил, за то и продаю, ответил капитан.
– Er lügt! – убежденно сказал Карл.
– Ja, liegend Bastard, – согласился капитан, побарабанил пальцами по колену и вдруг неожиданно заорал: – Что ти дьелаль в марширен колонне? Говорить!
– В какой колонне? – Я недоуменно посмотрел по очереди на всех немцев. – Я просто по лесу шел, а тут стрельба… А потом…
– Sei still! – бросил офицер, а здоровяк Курт немедленно отвесил мне мощный подзатыльник, от которого я слетел с табуретки. В голове звенело, перед глазами все плыло, но я собрался с силами и, незаметно подобрав с пола припрятанную щепку, сунул ее за голенище сапога.
– Vorsichtig, Feldwebel! – брезгливо поджав губы, сказал капитан. Дождавшись, когда рыжий буквально «подберет» меня с пола и умостит на табуретке, командир продолжил по-немецки, обращаясь к обер-лейтенанту: – Карл, а вы уверены, что он из колонны, которую вы обстреляли? Кто-нибудь видел, как он вылез из машины и зашел в лес? Вы ведь сами сказали, что он появился как-то уж очень быстро – вы едва успели обменяться с русскими парой очередей.
Обер-лейтенант бросил взгляд на Курта и принялся задумчиво разглаживать усики.
– Нет, господин капитан, никто не видел его входящим в лес. И Курт действительно засек его почти сразу после начала перестрелки, еще и пяти минут не прошло.
– И вы, Карл, по-прежнему будете настаивать на версии, что именно этот молодой человек выскочил под обстрелом из какой-то машины, очень быстро пробежал через лес прямиком к вам, убил голыми руками трех ваших солдат и после этих подвигов так бездарно подставил свой затылок под приклад фельдфебеля? – сказал капитан с видом Шерлока Холмса, указывающего инспектору Лестрейду на явные косяки полицейской версии случившегося.
– Нет, господин капитан, после ваших слов я уже не буду поддерживать это предположение! – технично ушел в сторону Карл. – Но даже если этот парень и не ехал в той колонне, он все равно слишком странный для простого школьника!
– А вот тут, Карл, я с вами полностью согласен! – кивнул капитан и, вздохнув, признался: – Но я слишком плохо владею этим варварским языком, чтобы нормально его допросить. Тут нужен настоящий специалист. И еще: вы обратили внимание на его фамилию?
– Простите, господин капитан, нет… Я не читаю на русском, – в свою очередь сознался обер-лейтенант.
– Его фамилия Глейман! – усмехнувшись, сказал капитан.
– Как? Глейман? – Карл внимательно посмотрел на меня. – На еврея он не похож! Неужели он… немец?
– В том-то и дело, дорогой Карл, в том-то и дело, – с улыбкой ответил капитан. – Это старинная саксонская дворянская фамилия. Если мне не изменяет память, было такое баронство где-то на границе Саксонии и Тюрингии.
«Блин! Еще один знаток генеалогии на мою голову! – подумал я. – Тоже вербовать будет?»
– Возьмем парня с собой? – уточнил практичный Карл.
– Не думаю, что это хорошее предложение… – снова начал массировать свой раздвоенный подбородок капитан. – Нам еще несколько дней предстоит действовать в тылу противника, мальчишка будет нам обузой. Да и шальная пуля… Когда следующая доставка груза, не напомните?
– Сегодня в шестнадцать тридцать, господин капитан! – без запинки ответил обер-лейтенант. – Но мы хотели вывезти раненых!
– Ефрейтор Штюкке скончался три часа назад, – бесстрастно проинформировал офицер. – Так что к эвакуации готов всего один раненый. Сколько людей может взять «Аист»?
– В перегруз – двух пассажиров.
– Унтер-офицер Вюрст ранен в плечо, вторая рука, по его собственным заверениям, вполне действует. Вот он-то и проследит за нашим пленником. Все, Карл, вы свободны!
Курт привычно схватил меня за воротник и рывком привел в вертикальное положение.
– Фельдфебель! С мальчишкой обращаться аккуратно! – негромко скомандовал капитан. – Он должен дожить до беседы с командованием. Накормите его и… прочее!
– Так точно, господин капитан! – гаркнул здоровяк Курт. Прямо над ухом гаркнул, чуть не оглушил, скотина.
«Бережно» пихая в спину, фельдфебель вытолкал меня из палатки. Яркое солнце резануло по глазам, заставив зажмуриться. И в этот момент я споткнулся о колышек у растяжки и полетел на землю, под громкое ржание немцев, обрадованных бесплатным зрелищем. Курт, тварь такая, еще и по копчику носком ботинка засветил, вызвав новый взрыв смеха. Со всех сторон посыпались фекально-генитальные солдатские шуточки, заставив меня скрипеть зубами от ярости. Но я сдержался, не ответил, хотя парочка соответствующих моменту фраз и висела на языке. Ничего, юмористы, будет и на нашей улице праздник… Победы!
Приказ командира «накормить и прочее» бравый фельдфебель творчески доработал. Отведя меня за палатку, усадил на землю и вывалил прямо на затоптанную траву у ног содержимое банки с мясным фаршем. Ну да, чего унтерменша баловать, правда? Тарелка для него – слишком большое удовольствие, да и мыть ее потом… А консервная банка может, при некоторой ловкости, заменять собой оружие. «Приборов» вроде ложки или вилки мне тоже не предложили.
– Жри, свинская собака, пока я добрый! – хмуро сказал Курт и для наглядности сплюнул рядом с малоаппетитной кучкой эрзац-тушенки.
Угу, сейчас! Так наверну, аж за ушами трещать будет! Собственно, есть мне совершенно не хотелось – похоже, что завтрак в офицерской столовой оказался настолько плотным, что вполне мог заменить и обед, а может, и ужин. Да если бы я даже и умирал от голода, не стал бы жрать руками с земли фрицевские подачки. Поэтому я тоже сплюнул. Только прицельно – точняком в напоминающее по внешнему виду собачье дерьмо угощение. Обиженный в лучших чувствах (как же – проявил неслыханную щедрость и доброту!), фельдфебель замахнулся для удара, но в процессе могучего замаха вспомнил первую часть командирского приказа: обращаться аккуратно. Ограничившись «легким» пинком, опрокинувшим меня на спину, Курт добавил разок ногой по ребрам и решил, что на этом воспитательный процесс можно завершить. Подозвав какого-то рядового десантника, рыжий гамадрил наказал «стрелку Камински» следить за «свинской собакой» в оба глаза и гордо удалился, с чувством добросовестно выполненного долга.
Стрелок Камински почти пять минут рассматривал меня, словно экзотическую зверушку в зоопарке. Видимо, видеть вблизи страшных жидокомиссаров ему еще не доводилось. Потом ему это надоело – рогов и хвоста на мне не обнаружилось, и стрелок присел в тени палатки, положив карабин на колени.
Тут уже пришла моя очередь оглядеться. К сожалению, осторожное, одними глазами, с совсем небольшим поворотом головы, обозревание окрестностей не принесло никакого облегчения – пути побега были надежно перекрыты. И хотя до ближайших зарослей от моего текущего местоположения было всего ничего – полтора десятка метров, преодолевать их пришлось бы под огнем минимум трех карабинов. Ладно, утро вечера мудреней… В смысле, поживем – увидим! С этой мыслью я, бесцеремонно переместившись в тенек (стрелок Камински дернулся, схватив карабин, но сразу успокоился), устроился поудобней и задремал.
Сквозь сон я отчетливо слышал разговоры десантников, обсуждающих свои «боевые» подвиги во время недавнего посещения публичного дома в Варшаве. Описания сексуальных похождений разнообразием не отличались – в рассказах менялись только размеры задниц и сисек да количество половых актов за сеанс. Носители великой европейской культуры, бля… Из состояния полусна-полуяви меня вывел очередной дружеский пинок тяжелым ботинком. Этак у меня скоро на боках живого места не останется. Разлепив глаза, вижу над собой ненавистную фигуру бывшего санитара дурдома.
– Вставай, – лениво произнес Курт, примериваясь отвесить еще один пинок.
Не собираясь давать мудиле лишний повод выместить на мне злобу, я торопливо вскочил. Солнце уже начало клониться к западу. И именно с того направления ясно слышалось жужжание самолетного двигателя. Судя по тональности звука – небольшого. Однако самого самолета видно не было. Движок вдруг взвыл на высоких оборотах и смолк. Сел или упал? Судя по упорядоченной суете десантников, посадка прошла штатно. Вот ведь суки! Хорошо устроились в нашем тылу – даже с регулярным авиасообщением.
Направляемый твердой рукой фельдфебеля, я поплелся на «лесной аэродром». Он находился всего в ста метрах от базы. Пришли мы аккурат в тот момент, когда небольшой самолетик, размером примерно с «У-2», только с одним крылом, силой «пердячего пара» нескольких десантников загоняли под деревья. Я с удивлением посмотрел на поляну – и как это он тут умудрился сесть? Тут же от кустов до кустов метров сто?
Загнав самолет в укрытие, фрицы дисциплинированно выстроились рядом, ожидая, видимо, отдельного приказания на разгрузку. А летчик даже не покинул кабины! Ну да, он ведь совсем к другому подразделению относится, какое-либо участие в разгрузке и погрузке в его обязанности не входит. Наш бы летун непременно вылез, чтобы ноги размять, с пехтурой шутками переброситься, покурить, оправиться… Ан нет! Представитель «небесной гвардии» все-таки соизволил выбраться наружу. Чего это он? Ну, понятно – дверь грузового отсека открыл и зафиксировал, чтобы десантники своими грубыми руками не оторвали чего-нибудь. Затем летчик, невысокий худощавый мужик среднего возраста, неторопливо отвязал крепежную сетку и вальяжно отошел в сторону, показав жестом, что доступ к грузу свободен.
– Приступить к разгрузке! – скомандовал Курт, доставая из кармана блокнот.
Фрицы довольно бестолково кинулись к самолету и принялись вытаскивать из него зеленые ящики. Вот тоже странность – наши бойцы, при всей врожденной безалаберности и раздолбайстве, организовали бы живую цепочку и по ней быстро перекидали бы весь груз. Но немцы лезли в отсек по одному и так же по одному неторопливо относили ящики к густым кустам лесной малины. При этом их маршрут пролегал мимо меня и фельдфебеля. Нас аккуратно обходили, как трудолюбивые муравьи на своей тропе огибают упавшую шишку.
Поняв, что мы мешаем разгрузке, Курт толкнул меня в сторону, но сам остался на месте, что-то записывая в блокнот. Судя по тому, что он периодически тормозил кого-нибудь из солдат и читал маркировку на ящиках, таким образом фельдфебель вел учет прибывшего груза. Почему этого нельзя было сделать после окончания разгрузки, когда ящики сложат в укромном уголке, – бог знает! Или тут знаменитый немецкий орднунг дал сбой, или мне попались какие-то неправильные немцы.
Я машинально сделал несколько шагов назад, чтобы не топтаться на пути солдат, и вдруг сообразил: меня никто не контролирует! Руки не связаны, рядом никто не стоит. Видимо, своим «покладистым» поведением мне удалось убедить злобного фельдфебеля в своей полной безвредности. Так… этим стоит воспользоваться! А как? Бежать? Я огляделся. Нет, далеко не уйти: и место достаточно открытое, и часовой топчется в зоне прямой видимости. Делаю еще несколько осторожных шагов в сторонку. Теперь от часового меня прикрывают деревья, а от Курта – куст малины. Если я сейчас присяду, то кустарник полностью скроет меня от всех. Еще раз осторожно оглядевшись, торопливо сдергиваю штаны и присаживаюсь. Теперь, если меня и обнаружат, решат, что унтерменш не нашел другого места, чтобы посрать.
Судя по какой-то показной неторопливости, до конца разгрузки у меня есть еще минуты две-три, хотя там всего-то и было, что десяток ящиков и пяток небольших, килограммов по десять, мешков. Как раз хватит времени на то, чтобы подтащить поближе валяющийся буквально в метре от меня плоский ящичек и заглянуть в него. Маркировка мне ничего не говорит, но надо попытать счастья – вдруг да найду нечто полезное для побега. Ура, он не заколочен, тут удобные щеколды-фиксаторы, их можно просто откинуть! Приоткрываю крышку… Опаньки! Да тут давешние небольшие цилиндрики размером с граненый стакан – гранаты неизвестной мне конструкции. Их тут до хрена – штук двадцать пять, не меньше. Каждая вставлена в отдельную ячейку. Быстро вынимаю парочку и торопливо сую… Блин, куда их засунуть? За пазуху не выйдет – с меня сняли ремень, все выпадет. В штаны? Карманы будут оттопыриваться! Гимнастерка навыпуск поможет частично их скрыть, но все-таки стремно. Да, мать же твою, Игорь! Тебя и без того могут в любой момент грохнуть, с хрена ли тут думать? А где взрыватели? У нас их кладут отдельно, а здесь как? Нет ничего похожего! Они их что, прямо снаряженными перевозят?
Сую гранаты в карманы, надеваю штаны и аккуратно поднимаю голову над кустом. Разгрузка застопорилась, «умаявшиеся» (всего от пары ходок!) солдатики отдыхают, Курт увлеченно строчит в блокноте (письмо любимой муттер он там пишет, что ли?). Мой маневр, похоже, остался незамеченным. Теперь бы еще отойти без происшествий… Делаю несколько шагов, ссутулив плечи, чтобы пола гимнастерки максимально прикрыла карманы. И… буквально натыкаюсь на одного из солдат, с сопением прущего какой-то мешок.
– Raus an die Seite, Welpe! – рявкает фриц.
– Как скажешь, гражданин начальник! – улыбаюсь я, потихоньку сдвигаясь все дальше и дальше, пока не оказываюсь за спиной Курта.
Фух! Теперь можно стереть с лица холодный пот и заняться инвентаризацией трофеев. Только очень быстро – самолет уже практически пуст, ящики уложены в неаккуратный штабель, десантники таскают мешки. С крупой или взрывчаткой? Да не один ли хрен? Сейчас я им тут устрою локальный армагеддец! Понять бы еще принцип действия притыренных девайсов, а то придется кидать сие технологическое чудо, как простой камень. Незаметно извлекаю гранату из кармана и внимательно разглядываю. Кроме кольца, каких-либо других привычных устройств на корпусе нет – ни предохранительной скобы, ни усиков чеки. Так как ее взвести? Просто дернуть за кольцо, и все? Впрочем, «колотушка» приводится в действие аналогично, только там за шарик дергать надо. Ну, начнем?
– Hey Welpen! Herkommen! – окликает меня Курт.
Резко оборачиваюсь, сунув ладонь с зажатой гранатой за спину. Чего этому гондону понадобилось? Засек мои телодвижения? Сомнительно – он бы орал на порядок громче. Ага, вот в чем дело – разгрузка закончилась, началась погрузка: в самолет неловко залезал десантник с рукой на перевязи. Наверное, тот самый пораненный в плечо унтер-офицер «Колбаска». Летчик молча показал солдату, как сесть, и сам полез в кабину. К моноплану быстрой походкой подошел обер-лейтенант. Передав в руки Вюрсту продолговатый брезентовый сверток (моя «АВС»?) и небольшой бумажный пакет, Карл сунул голову в кабину и что-то сказал летуну. Тот недовольно скривил губы, но кивнул. Неохота пленного перевозить? Чует жопа, что хрен близко! Похоже, что ждут только меня… Блин, а ведь это шанс! От всех сразу мне не отбиться, даже при наличии гранат и тут же подобранного оружия. А вот угнать самолет – это зачетно! Быстро убрав гранату в карман, покорно лезу в «салон». Вюрст немедленно наводит на меня пистолет. Уж не мой ли «Парабеллум»? Он самый – вон и царапина от осколка видна. Ну-ну, болезный, недолго тебе баловать осталось!
В кабине особо не разгуляешься – «Аист» явно в грузовом варианте: сидений нет, места хватает только для двух человек. Или лечь рядышком прямо на пол, или сесть. Так мы и сели – друг напротив друга, практически упираясь подошвами сапог. Причем унтер сел спиной к пилоту, а меня сообразили посадить в самый торец салона, чтобы подальше от органов управления. А здесь еще и крыша покатая, мне слегка согнуться пришлось, размещаясь. Лишняя страховка – из такого положения быстро не прыгнешь. Да какой там «прыгнешь» – отсюда и выбраться-то будет затруднительно.
Десантники дружно наваливаются и выкатывают «Аиста» из-под деревьев. Раздается визг электростартера, винт несколько раз проворачивается вхолостую, из патрубков вылетают клубы сизого дыма, движок ревет, моноплан начинает быстро набирать скорость. Всего-то несколько десятком метров – и уже отрыв. Хороший самолетик!
Унтер, собака страшная, так и сверлит меня глазами, не опуская направленного в живот пистолета. Он чего, реально собрался всю дорогу так просидеть? Причем видно, что чувствует он себя хреново – бледный весь, пот по лицу течет, морщится периодически – видимо, рана беспокоит. Но стоически, как и положено настоящему арийцу, терпит. Пока самолет набирал высоту, я заметил, что «Парабеллум» Вюрст держит как-то неуверенно. Сказывается ранение, или он не привык к такому оружию? Возможно, и то и другое. Пистолет в правой руке, левая на перевязи… А может, он как раз левша, потому и хват для него непривычный?
Как бы там ни было, но буквально через минуту унтер действительно устал держать оружие на весу и положил руку со «стволом» на бедро. Чтобы еще больше успокоить противника, я согнул правую ногу, усиленно делая вид, что у меня чешется коленка. Из такой позы напасть на немца стало еще затруднительней, зато пальцы оказались в паре сантиметров от спрятанного в голенище деревянного «кинжала». Чтобы его достать, нужна одна секунда. А для атаки… немного больше. Но мне сейчас поможет пилот!
Вюрст слишком рано расслабился. Не обратил внимание, видимо, что солнце светит ему в лицо, а следовательно, мы пока летим на восток. Наверное, взлететь сразу в правильном направлении рельеф местности не позволил. Или ветер дул в другую сторону. Однако какими бы соображениями наш «воздушный извозчик» ни руководствовался при взлете, ему вскоре предстояло развернуться, если только он изначально не планировал добраться до Киева и там сдаться советскому командованию. Что сомнительно, правда?
Вираж наш пилот заложил крутой. И неожиданный. Неожиданный для унтера, но не для меня. Вюрста настолько сильно качнуло в сторону, что он буквально влип в борт самолета. Причем левым плечом! Взвыв от боли в ране, немец выронил пистолет и попытался выпрямиться, но не успел – в довершение беды «Аист» столь же резко начал снижаться, и я, используя силу инерции в качестве дополнительного источника ускорения, буквально вылетел из своего закутка и рухнул на вражину. Длинная острая щепка легко, как горячий нож в масло, вошла «колбаснику» чуть ниже уха, под край челюсти, перебив, похоже, кроме яремной вены и трахею – немец, захлебываясь собственной кровью, захрипел и почти сразу обмяк.
Чуть было не выдернув «нож» из раны (привычка – не оставлять же каждый раз клинок в теле врага!), подбираю свой «Парабеллум» и первым делом машинально проверяю наличие патрона в патроннике, слегка оттянув затвор. Екарный бабай и мать его Залупа!!! Патронник пуст!!! Этот придурок целился в меня из незаряженного оружия! А я-то время для нападения подбирал… Когда можно было на старте его зарезать и пару гранат в остальных сволочей швырнуть!
А куда это мы с таким ощутимым снижением летим? Ну, куда – понятно: развернулись носом на запад. В этот момент пилот выровнял машину на небольшой высоте. Ага, скорее всего, он триста метров набрал, чтобы развернуться без опасения, а теперь до ста метров опустился – так его на фоне земли заметить труднее.
Ого! Так мы практически назад летим! Вон и знакомая поляна показалась! Я бы, может, и не узнал это место, да и палатки маскировочной сеткой накрыты, но трудно не заметить полдесятка десантников во главе с рыжим Куртом. Стоят уроды, грабками нам машут на прощание… Решение пришло мгновенно – рукояткой «Парабеллума» разбиваю боковое стекло и выбрасываю вниз сразу оба «мини-термоса», не забыв выдернуть кольца. Высоковато, конечно, они в воздухе сработают, но, может, хоть кого-нибудь осколком заденет – и то радость! Получи, фашист, гранату!
К моему удивлению, гранаты долетели до самой земли. Блин, так они ударного действия! Первая рванула на изрядном расстоянии от фрицев, зато вторая вызвала такой мощный взрыв, что самолетик подкинуло, как бумажный! Ни хрена себе – такого эффекта я не ожидал! Кто мне удачу наворожил, бог или дьявол, но, похоже, удалось попасть точняком в штабель с боеприпасами! А там таких ящичков, в который я шаловливые ручонки запустил, штуки три было. А в каждом по двадцать пять гранат! Да и взрывчатку немчуре наверняка завезли – как без нее диверсантам? Вот и поплатились!
Высовываю голову в разбитое окно и гляжу назад. Дым относится ветром, и картина разрушений предстает во всей своей неприглядной красоте: огромная воронка, вокруг нее упавшие деревья и кусты. Тел вообще не видно, но сомнительно, что из группы провожающих хоть кто-нибудь выжил.
Пилот, наконец, обернулся, чтобы посмотреть, что же происходит за его спиной. В тот же момент в его висок уперлось дуло пистолета.
– На дорогу смотри, – посоветовал я. – А то врежемся куда-нибудь.
– Ты… чего? Ты кто? Что ты делаешь? Что произошло? Где унтер?
Судя по граду бессвязных вопросов, летчик в шоке. Мало того что затурканный пленный вдруг оказался вооружен, так еще и заговорил «по-человечески», на хорошем немецком языке.
– Отвечу по порядку, – усмехнулся я, надавив стволом, чтобы заставить пилота развернуть голову. Он все-таки сообразил, что разговаривать, не глядя, куда летишь, чревато на такой низкой высоте катастрофой. – Я советский диверсант, захватил твой самолет, унтер убит. И если ты попытаешься хоть что-то сделать без моего прямого приказания – мозги вышибу. Доступно объяснил?
– Вполне, – буркнул пилот. – Вышибешь мне мозги – разобьешься!
– О, да ты, я смотрю, уже оклемался! Не переживай, не разобьюсь – я умею пилотировать легкие самолеты.
Я практически не врал. Может, чутка преувеличивал… Когда-то, в далекой юности, мне довелось заниматься в кружке планеризма. Крутым планеристом, конечно, не стал, но удержать самолет в воздухе, тем более такой легкий, как «Аист», смогу. Вот взлететь или приземлиться – это вряд ли. Так мне такой изыск и не потребуется – могу довести машину до нужного места, а там прыгну с парашютом. Парашют тут есть, и пользоваться я им умею.
– Так что, мой дорогой небесный гусар, ты мне не особо и нужен. Осознал?
– Да… – кивнул летчик после долгой паузы.
– Предпочтешь легкую смерть почетному плену, скажи сразу, не будем время тянуть! – Для убедительности я лишний раз ткнул пилота «Парабеллумом» в затылок. – Ну, как поступим? Смерть или плен?
– Плен, – только через минуту ответил летчик и тяжело вздохнул.
– Правильный выбор! – похвалил я. – Тогда давай, набирай высоту и разворачивайся на восток! Только плавненько, не вздумай резкие виражи крутить! Я за кресло крепко держусь, пистолет у твоего виска, и спустить курок много времени не займет!
Летчик послушно набрал высоту в триста метров и начал неторопливо разворачиваться. Я проверил положение солнца – вроде все правильно, летим в нужном направлении.
– Ты знаешь, где находится Киев? Он тут неподалеку должен быть.
– Знаю… – печально сказал летчик.
– И какой-нибудь советский аэродром по соседству с городом тоже знаешь?
– Да, – односложно ответил пилот, но после небольшой паузы добавил: – Я часто летал в вашу страну, работал в гражданской авиации на линиях Берлин – Киев, Берлин – Харьков и Берлин – Смоленск.
– Ого, да ты просто находка для шпиона! – восхитился я. – Вот и давай, раз дорогу знаешь, вези меня в Киев.
– Нас собьют! Сейчас главный аэропорт Киева используется как база вашей авиации. Там полно зениток!
– Бомбер бы сразу сбили, а нас-то за шо? – усмехнулся я, но тень сомнения мелькнула: а ну как действительно собьют, не глядя. «Наши шутить не умеют!» – как говорилось в одном старом анекдоте. – Набери еще метров двести, чтобы нас издалека видно было! И это… пистолетик свой мне передай. Аккуратно, двумя пальчиками…
Немец снова тяжело вздохнул, но команду выполнил: отдал мне оружие и начал набирать высоту.
Ого! Испанская «Астра»! Надо же, какой редкий «ствол» в наших краях! К тому же довольно потертый, явно им активно пользовались. Хм, летун-то непрост! И до войны по СССР полетать успел, изучая будущий ТВД. А наличие такого пистолета намекает на…
– Слышь, гастелло, а ты в Испании в составе легиона «Кондор» не бывал?
– Да, я служил в «Кондоре», – после традиционной длинной паузы признался летчик.
– Герника, которую в щебенку раскатали, твоя работа?
– Ну… – замялся немец. – Я там не один был…
– Так ты, выходит, бомбардировщик! А чего тогда воздушным таксистом работаешь? Или воевал плохо?
– Да я… я… – даже задохнулся от гнева пилот. – Я Железным крестом за храбрость награжден!
– Герой-орденоносец, стало быть. Значит, накосячил где-то? – Пилот современного немецкого сленгового слова «reinfallen» не понял. Пришлось «перевести»: – Проштрафился?
– Я был ранен в Испании. Два осколка от зенитного снаряда в ногу. Кость складывали по частям. Признали ограниченно годным… – с очередным тяжким вздохом сообщил летчик.
– А сейчас ты по какому ведомству проходишь? Люфтваффе или абвер?
– Абвер, – сознался летчик, но тут же добавил: – Но я никакой не шпион! Просто мотаюсь, обеспечиваю всем необходимым группы…
– Чего замолчал? Группы диверсантов ты патронами и взрывчаткой обеспечиваешь, так ведь?
– Да…
– Ладно, не куксись! За это у нас не расстреливают! Наоборот, с тобой теперь будут обращаться бережней, чем с адмиралом Канарисом!
– А когда наш адмирал успел попасть в плен? – Пилот настолько прифигел от моего модернизма, что даже повернул голову, чтобы взглянуть в глаза.
– На дорогу смотри, гастелло, указатель пропустишь! – рассмеялся я. – Не успела еще ваша канарейка к нам попасть. Но ведь война не завтра закончится, все еще впереди, так ведь? Тебя зовут-то как?
– Адольф, – почему-то смутился летун.
Мне опять стало смешно. Если у него еще и фамилия Шикльгрубер…
– Имя, звание, номер части? – спародировал я давешнего безымянного капитана.
– Адольф Мюнге, капитан, вторая разведывательная эскадра.
– Ладно, Адик, не ссы, прорвемся! – Последние слова я произнес на русском.
Глава 11
Летели мы в принципе недолго – всего, по моим ощущениям, полчаса.
– Ваши истребители! – неожиданно сказал «герой-орденоносец».
– Где? – Я привстал и посмотрел в лобовое стекло.
– Вот там! – Немец показал пальцем куда-то в синюю даль.
Приглядевшись, я заметил три крохотных точки.
– А с чего ты взял, Адик, что это истребители? Да еще и определил, что это советские истребители?
– Летят с востока!
– Ну, так это могут и ваши с задания возвращаться!
– Наши парами летают, а здесь три штуки!
– Логика в твоих словах есть, – признал я. – Но ведь это могли быть изначально две пары, у которых сбили одного товарища. Ладно, чего гадать – сейчас они приблизятся, тогда и посмотрим!
Неопознанные летающие объекты получилось разглядеть минуты через полторы. Лично я понял только одно: это не бомберы – самолеты явно были одномоторными. А уж наши там или фашисты – хрен его знает!
Шедший головным дал издалека длинную очередь. Со стороны это выглядело как протянувшаяся от него в нашу сторону длинная серая веревка. У меня по спине пробежали мурашки размером с мадагаскарского таракана. Только сейчас до меня дошло: надо было лететь на аэродром на бреющем, над самыми верхушками деревьев. На хрена я приказал Мюнге забраться повыше? Чтобы нас увидели издалека – «Аист» не выглядит боевым самолетом, с ходу нас сбивать не будут. А если все-таки будут? Впрочем, крадись мы на бреющем, точно бы сразу сбили, руководствуясь простой логикой: раз тихарится, значит, враг!
– Что делать? – напряженным голосом спросил Адольф.
– Покачай крыльями!
Мюнге выполнил команду. И почти полминуты мы ждали дальнейших действий от троицы НЛО. Они больше не стреляли – спокойно подлетели поближе. Два самолета прошли чуть выше, а ведущий снизился и проскочил мимо нас на небольшом расстоянии. Только теперь мне удалось хорошенько его разглядеть. Я не знаток военной техники времен Великой Отечественной войны – мог отличить «Т-34» от «Тигра», но путал «четверку» с «тройкой». Сейчас, после «ускоренных курсов изучения матчасти», различать наземную технику, по крайней мере танки, я уже научился. Но вот летательные аппараты по-прежнему оставались загадкой. Я смог определить тип самолета – это явно был истребитель, но назвать его марку… Это выше моих скромных сил! Зато я прекрасно видел большие красные звезды на фюзеляже и хвостовом оперении. Наши!
– «Миги»! – обронил Адольф.
– Чего?! – удивился я.
– Я говорю: истребители ваши – «Миги». Третьей модели.
– А ты откуда знаешь?
– Я военный летчик! – с некоторым оттенком гордости сказал Мюнге. – Знаю наизусть силуэты всех вражеских самолетов!
Пара «ястребков» практически синхронно ушла на восходящий вираж, вероятно, для обеспечения превосходства в высоте на случай чего-либо непредвиденного, вроде внезапного нападения противника. А одиночка, выполнив пологий разворот, догнал «Аиста» и пристроился совсем рядом, буквально в паре десятков метров справа от нашего хвоста.
Я совершенно отчетливо видел лицо пилота за стеклом фонаря кабины. Почему-то это был немолодой дядька, обладатель пышных «буденновских» усов. Мне стукнуло в голову высунуться в разбитое окно и помахать «сталинскому соколу» ручкой. Так я и сделал, чуть было не порезавшись осколками стекла. Советский летчик выпучил глаза от удивления. Да уж, тот еще цирк…
– Адик, ну-ка, дорогой, качни еще раз крыльями!
Мюнге качнул – истребитель качнул в ответ. Ну, вроде бы понял, что мы ему зла не желаем. А дальше-то что? Он нас до аэродрома проводит, чтобы по пути кто-нибудь не обидел ненароком? Еще бы неплохо зенитчиков предупредить – они точно не станут выяснять, с какой целью к ним прилетел вражеский самолет. Сначала врежут из всех стволов, а потом разбираться будут. Сможет усачок предупредить командование о своем трофее? Есть ли на истребители рация? Раньше много писали, что наши летчики летали на «гробах», без всякой связи, поэтому асы Люфтваффе их пачками сбивали прямо на земле. Впрочем, примерно то же самое писали и о пехоте – «одна винтовка на троих», «мосинки» со штыками, отсутствие любой связи, кроме порванной диверсантами телефонной… Реальность прошедших дней развеяла все мифы, скопившиеся в моей голове с 90-х годов: это именно немцы поголовно ходили с винтовками, а наши почти все с автоматическим оружием. И это у наших на каждом втором броневике стояла рация. Может, и в авиации такая же ситуация? В том смысле, что врали нам наши «историки»?
Разглядев, что мы собой представляем, советский летчик почти сразу отвалил в сторону. Но не улетел, а принялся нарезать вокруг нас какие-то полупетли.
– Чего это он? – вслух удивился я.
Вопрос был риторический, но немец ответил:
– У него скорость сваливания где-то сто сорок – сто пятьдесят километров в час, а у меня крейсерская – сто тридцать. Не может он у нас на хвосте висеть. Но раз сразу не сбил и не отстает, значит, будет сопровождать до самого аэродрома.
– Ну, будем надеяться, что сопроводит…
Накаркал, черт! Не успел я успокоиться, как идущий над нами «змейкой» «Миг» вдруг резко прибавил скорость и полез на высоту. Полез, на мой взгляд, довольно медленно.
– Куда это он?
– Похоже, наши! – с долей радости в голосе, ответил Мюнге.
– Ваши?!
Я высунулся в разбитое окно. Точно: со стороны солнца прямо на нас заходила пара самолетов. Десяток секунд, и рядом с нами пронеслись два знакомых силуэта – «мессеры». Атаковали они, впрочем, не «Аиста», а нашего сопровождающего. «Ястребку» не повезло – его ведомые прощелкали нападение, не успели прийти на выручку, а набрать спасительную скорость и высоту он не успел – всего пара очередей и… Пара фашистских стервятников бодро (гораздо быстрее, чем минутой ранее «сталинский сокол») полезла вверх, а «Миг» клюнул носом и буквально «посыпался» к земле.
– Вот суки! – заорал я.
И в этот момент Мюнге, увидев, что его пленитель чуть ли не по пояс вылез в окно, пошел «ва-банк» – крутанул вираж. Меня чуть не выкинуло из салона центробежной силой. Уж каким чудом я не отправился в свободный полет… Да уж понятно каким – про которое в анекдоте сказано: «Штирлиц удержался чудом. На следующий день «чудо» опухло и не влезало в штаны!» На самом деле мои ноги придавило трупом Вюрста, да так, что я даже пошевелить ими не могу.
А Адик, тварь такая, продолжал крутить вираж, пока меня это не достало так, что я, вывернув руку с зажатым в ней «Парабеллумом», выпустил вслепую весь магазин. Подействовало! «Аист» на мгновение выровнялся, а потом вдруг свалился в штопор. «Ну, вот и все! – мелькнуло в голове. – Вот теперь, кажись, действительно пиздец пришел!» Однако после первого же витка вращение прекратилось, самолет выровнялся. Я с огромным трудом спихнул тяжелое тело десантника и залез обратно в салон. Целую минуту сидел, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а из глаз безостановочно катились слезы, выбитые потоком воздуха.
Наконец, проморгавшись, обнаружил, что спинка пилотского кресла пробита пулями в двух местах, под сиденьем натекла небольшая лужа крови, а самолет летит ровно, но в сторону от курса на аэродром. Злобно пнув труп унтера, как будто это он был виноват в произошедшем, лезу вперед. Что тут у нас?
«Герой-орденоносец» скрючился, удерживаемый привязными ремнями. Одна пуля попала ему в лопатку, а вторая в задницу. Вот вторая рана как раз и давала обильное кровотечение, видимо, бедренная артерия задета. А как мы вообще летим, без управления? И кто самолет из штопора вывел? Ладно, это и потом можно выяснить! А сейчас-то что делать? Вернуться на прежний курс? Так хрен его знает, где находится бывший киевский аэропорт. В принципе, я могу покинуть самолет в любой момент – мы и так с самого начала были над нашей территорией. Надо всего лишь набрать высоту, чтобы увеличить запас по времени. Пожалуй, так и сделаю – наберу километр и буду прыгать. Хватит с меня этих воздушных приключений.
Но сперва надо пилотское место освободить. С трудом протискиваюсь в узкую щель между пилотским сиденьем и бортом и отстегиваю привязные ремни. Тело Мюнге тут же норовит упасть вперед, прямо на ручку управления, – еле успеваю его придержать. Беру летчика за плечи и тащу на себя. Блин, не идет! Где-то что-то застряло! Может, мне его сразу через боковую дверку наружу выкинуть? Но это чревато – при сбросе можно ногами покойника педали прижать, а ручка управления так и вообще у него между колен, и если волочь тело поперек… нехорошо получится… Ну и такая мелочь, как открытие двери на скорости чуть больше ста километров в час и проталкивание туда трупа… Ох и трудная это работа…
Просто откинуть спинку кресла? Мне же с пилота так и так парашют снимать! Он тут всего один и находится под задницей у Адика. А спинка вообще откидывается? Вот же… мать вашу! Похоже, что нет! И как теперь быть? Дык, дубина, отстегнуть ремни подвесной системы! Парашют останется в чашке сиденья, после чего выдернуть тело назад через спинку и добавить к компании мертвого унтера станет довольно простым, хоть и канительным, делом.
Фух! Готово! Можно занимать освободившееся место, благо самолет летит ровнехонько, как по ниточке. Хорошая машинка! Когда Красная армия доберется до Берлина, непременно скажу спасибо тому «сумрачному тевтонскому гению», который его изобрел, – с занесением прикладом в грудную клетку…
Так, теперь необходимо карту у Мюнге забрать – там наверняка отмечены точки, куда он для диверсантов грузы возил. Где она, кстати? Ага, она с левой стороны пилотской кабины в специальном держателе. Сворачиваю ее и сую в голенище сапога. Как там в известном фильме говорилось? Сапог в бою надежней! Теперь можно собирать оружие, свое и трофейное и лезть вперед – больше меня в грузовом отсеке ничего не держит. Длинный сверток выглядывает из-под спины Вюрста. «Колбасу» в сторону! Чем меня мешок с подарками порадует? Отлично, моя «АВС»! Подсумок с запасными магазинами и патронами в пачках. Ого, мой ремень и кобура от «Парабеллума»! И трофейный нож от лейтенанта «бранденбургов». Видимо, гауптман распорядился отправить в комплекте с пленным весь его нехитрый багаж. Опоясываюсь, поудобнее размещаю на ремне ножны и кобуру, «Астру» сую в карман штанов. Мне бы к ней еще запасной магазин… Где он может быть?
Надо покойного летуна перевернуть и обыскать. Ну-ка! Начинаю ворочать окровавленную тушку… Внезапно «покойник» всхрапывает и открывает глаза.
– Жив, сучара? Ну что, Адик, не вышло у тебя?
Мюнге прохрипел что-то неразборчивое. Я снял с него пояс с кобурой, в кармашке которой торчал искомый запасной магазин, и повесил через плечо. Добить? На хрена? Сам подохнет, когда «Аист» с землей поцелуется! Что еще осталось? Конверт у унтера, который ему Карл передал, – там наверняка мои документы и доклад об обстоятельствах пленения. Вот он – за отворотом «Кнохензака». Сую его за пазуху. Вроде все?
Лезу на пилотское место, стараясь не задеть ручку управления. Первым делом пристегиваю парашют. Затем проверяю, на месте ли кольцо вытяжения. Потом плавно тяну ручку на себя, набирая высоту. Крутится стрелка альтиметра, мелькают в «окошечке» циферки, горизонт постепенно расширяется, справа взблескивает лента реки. Если там Днепр, то я, получается, на северо-восток лечу? А не все ли равно? До фронта далеко, а выбирать точное место для прыжка мне не надо – я над своей территорией!
Тысяча метров! Пора! Ага, пора… А с винтовкой что делать? Я к ней уже всей душой прикипел – жалко бросать! Засунуть поперек живота под ремни подвесной системы? Может выскочить при рывке купола. А если и не выскочит, то так по ребрам даст, что мало не покажется. Да и дверка довольно узкая, а за ней расчалки крыла. Тут я вспомнил архивные кадры немецкой кинохроники: там ихние десантники приземлялись, как мешки с грузом – на одной стропе, а их оружие болталось на аналогичной стропе… под ними!
Значит, надо взять веревочку и привязать винтовку… к ноге? Лучше к поясу, а то ведь и сапоги при рывке может сорвать. И веревочка нужна длинная – метров пять, а то меня моим же оружием при раскрытии купола и долбанет. А так хоть какой-то запас для нейтрализации инерции будет.
Придумать выход из ситуации – великолепно! Воплотить задумку в жизнь… вот уж хрен! Где я на борту самолета веревку найду? А если распустить на полосы мешок, в котором «АВС» лежала? Нож в руку, и айда! Управился минут за пять, став счастливым обладателем «узелкового письма» длиной метра в три. Надеюсь, это «макраме» достойно выдержит сильный рывок. Иначе плакала моя автоматическая винтовочка!
Вот теперь точно пора! Распахиваю дверку и выбрасываю вниз «АВС». Затем сам кулем падаю вслед за ней, умудрившись при покидании самолета ничего не задеть и ни за что не зацепиться. Кольцо дергаю практически сразу, мне воздушной акробатикой заниматься ни к чему. На удивление, рывок при раскрытии купола вышел довольно мягкий – меня почти и не дернуло, ничего с пояса не отвалилось, сапоги не слетели, самопальная веревка выдержала. А ведь когда-то давно приходилось читать, что немецкие парашюты были самыми травмоопасными и трудноуправляемыми. Опять вранье историков?
Болтаясь под куполом, я неторопливо огляделся. В нескольких километрах от меня, в направлении на юго-запад, шел воздушный бой – рубилось несколько истребителей. Похоже, это те «Миги», которые нас встретили, и немецкая пара «экспертов». Буквально на моих глазах к нашим подоспело подкрепление – еще две тройки. И немцам сразу стало кисло – один из «мессеров», сильно дымя, пошел к земле, а второй лихо развернулся и рванул на запад. Его не преследовали. Так, с этим понятно… А что подо мной?
Внизу лежали поля, пересекаемые дорогами и лесопосадками. Невдалеке виднелась большая деревня, на улицах которой я разглядел несколько грузовых автомашин и вроде бы пару танков. Наши или не наши? Я, конечно, вроде бы в глубоком тылу советских войск, Киев где-то поблизости, но немчура уже наглядно показала несколько раз, как они умеют прорываться. Приму-ка я немного в сторону от жилья – так будет больше времени, чтобы соориентироваться на земле и оценить обстановку.
Приземлился я жестковато – сказалось долгое отсутствие практики. Быстро погасив купол и подобрав «АВС», осматриваю окрестности. Посадка произошла на краю большого поля, засеянного то ли пшеницей, то ли рожью. Ну, не агроном я, не могу одну злаковую культуру от другой отличить. Метрах в пятистах от меня тянулась ветрозаградительная лесополоса, за которой я еще с высоты заметил проселочную дорогу. Вот туда-то я и потопал, предварительно быстро проверив оружие и снаряжение и поудобнее повесив винтовку. Парашют, после секундного колебания, прихватил с собой, решив закопать где-нибудь под кустиком, – ни к чему оставлять ТАКИЕ следы, даже если находишься на своей территории. Мало ли что взбредет в голову нашедшим – парашют-то немецкий. Еще за шпиона-диверсанта примут…
Идти по высоким жестким колосьям оказалось жутко неудобно. Когда из-за деревьев со стороны дороги показался грузовик, я прошел всего две трети расстояния и представлял собой отличную ростовую мишень. Но вроде бы тревога ложная – в кузове виднелись знакомые бледно-соломенные гимнастерки. Да и машинка похожа на полуторку. Поэтому дергаться я не стал, бросил под ноги шелковую кипу, чтобы освободить руки, и принялся спокойно ждать.
Полуторка прямо по полю, немилосердно сминая хлебные колоски, подъехала почти впритык, и из кузова сразу посыпались бойцы, беря меня в полукольцо. Щелкнули затворы винтовок. Впрочем, будь моей задачей прорваться, положить на месте эту пятерку не представило бы особого труда – «комитет по встрече» определенно состоял из новобранцев. Причем тыловиков – красноармейцы практически поголовно были небольшого роста, среднего возраста и какие-то… нескладные, словно статисты в малобюджетном фильме про войну. Они явно мешали друг другу, а при настороженном сближении постоянно перекрывали друг другу директрисы стрельбы. «Отработать» их всех, а потом захватить транспорт заняло бы у меня полминуты. Но я продолжал стоять в расслабленной позе, держа руки на виду.
– Руки вверх! – чуть не тыкнув меня штыком, проорал самый низкорослый мужичок.
Винтовку он держал как лопату. Форма мешковатая, пилотка набекрень, обмотки болтаются вокруг ног, того и гляди, наступит и споткнется. Н-да… группа захвата!
– Хенде хох! – продублировал команду командир, обладатель двух «кубарей» на малиновых петлицах и круглых «интеллигентских» очков в металлической оправе – слишком пожилой для звания лейтенанта, на вид ему было явно за сорок. Из запаса он, что ли? Лейтенант единственный из всей компании не доставал оружия.
– Спокойно, товарищи! Я свой! – миролюбиво произнес я, аккуратно, двумя пальчиками за ремешок, снимая с плеча и укладывая «АВС» на землю.
– Да какой ты свой, белогвардейская морда! – внезапно вызверился маленький боец. – Да я тебя!..
Он подскочил и неумело сунул мне кулаком в лицо. Я увернулся от удара, просто слегка отклонив голову, однако контакт все-таки состоялся – щека вспыхнула, как от ожога. Вот ведь козел!
– Ты чего творишь, мудила, в рот тебе пароход?!! – заорал я, машинально бросая руку на клапан кобуры.
– Ах ты, тварь! – завизжал мужичонка, замахиваясь для нового удара. – Ты еще и лаешься по-нашему!
– Стой, Оглоблин! – Лейтенант успел перехватить руку своего подчиненного в самый последний момент. – Немедленно прекратить самосуд!
«Вот это правильно, товарищ лейтенант! А то еще один удар, и я за себя не отвечаю! – С этой мыслью делаю над собой усилие и убираю ладонь с кобуры. – Вам же хуже будет!»
Не успел я закончить мысль, как Оглоблин вырвался и все-таки съездил мне по морде. Совершенно машинально отвечаю отработанной двоечкой: хук левой в печень, апперкот правой в скулу. Мужичонку сначала согнуло, а потом распрямило и подбросило в воздух.
К кому это я попал? Какая-то «махновщина» – забить болт на прямой приказ командира «прекратить самосуд»! Малиновые петлицы… Это вообще какой род войск? Что-то малознакомое, но совсем недавно я такие видел. Вспомнил!!! Младший сержант Гончарук, везший группу Петрова, тоже был с малиновыми петлицами! Так это тыловики!
Заметив, что парочка «вояк» при виде поверженного товарища вскинул винтовки, резко делаю шаг в сторону, прикрываясь от возможных выстрелов телом командира этой банды.
– Я такой же советский человек, как и вы! И требую обращаться со мной соответственно! – глядя прямо в глаза лейтенанту, произнес я. – Я слушатель спецкурсов НКВД Игорь Глейман. Вот мои документы!
Вытаскиваю из-за пазухи пакет, разрываю, достаю свой комсомольский билет и предписание, подаю командиру. Тот берет документы осторожно, словно они пропитаны ядом кураре, раскрывает, поправляет свои смешные винтажные очечки, принимается читать, бегая глазами по строчкам. Пролистывает всего за минуту – поверженный красноармеец только-только начинает вставать, ворочаясь на изрядно вытоптанной его пятой точкой «полянке».
– Вроде бы все в порядке… – задумчиво произносит «тилигент» и, спохватившись, бросает ладонь к виску: – Лейтенант Синичкин! Вам, това… гражданин Глейман, все равно придется проехать с нами. До выяснения!
Что интересно, документы командир решительно засовывает в свой карман.
– Я не возражаю! Мне все равно в Особый отдел нужно. – Нагибаюсь, чтобы поднять винтовку.
– Подождите, Глейман! – Синичкин решительно придерживает меня за плечо. – Ваше оружие нужно сдать! Пистолет… тоже отдайте!
– Хорошо. – Не буду обострять, и без того на меня обиженный Оглоблин волком смотрит, да и остальные красноармейцы напряжены. – Берите под свою ответственность.
Осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ агрессии, расстегиваю кобуру и достаю «Парабеллум». При виде моего «старичка-ветерана» Синичкин снова делает «стойку».
– Трофейный, – поясняю я. – С убитого немца снял!
– Ага, – откликается лейтенант, бережно принимая оружие двумя руками. – Там разберутся! Залезайте в машину!
– А документы?
– Передам их представителю Особого отдела! – отрезает Синичкин. – Федоскин, возьми винтовку това… гражданина Глеймана! И глаз с нее не спускай!
Пожав плечами, подхожу к полуторке и лезу в кузов. Бойцы, держа определенную дистанцию, залезают следом, не забыв прихватить парашют. Сажусь спиной к кабине, облегченно вытянув ноги, – вновь накатила жуткая усталость. Остальные «пассажиры» рассаживаются у дальнего борта, сверля меня настороженными взглядами. Хорошо хоть перестали штыками в меня целить. Кстати, про нож на поясе никто даже не заикнулся. А у меня еще и «Астра» в кармане!
Красноармеец Оглоблин, злобно зыркая на меня, пристроился сбоку, держа свою «мосинку» в руках. На его скуле начинал наливаться здоровенный синячище. Ничего, до свадьбы заживет! Не хрен на своих людей с кулаками бросаться!
Полуторка, буквально хрипя мотором и отчаянно скрипя всеми сочленениями, развернулась и двинулась в обратном направлении, к дороге. Меня начало кидать из стороны в сторону, в довесок немилосердно колотя по пятой точке на каждом бугорке. Красноармейцы испытывали схожие трудности, но стоически их терпели, только крепче вцеплялись в деревянные борта.
Мне надоели удары по заднице, и я, привстав (бойцы напряглись), схватил кипу парашютного шелка и запихал ее под себя. Стало гораздо комфортней – теперь каждая кочка уже не норовила размозжить мой копчик.
Вскоре полуторка выбралась на проселок и, весело пыля, покатила по нему на «бешеной» скорости – «гоночный болид» разогнался аж до тридцати километров в час, «хрипение» мотора сменилось «визжанием». Кидать в стороны пассажиров перестало, и красноармейцы с явным облегчением прекратили хвататься за борта, рассевшись в более свободных позах. Они даже перестали смотреть на меня с опаской, только Оглоблин продолжал проявлять повышенную бдительность, неотрывно глядя на меня своими буркалами.
– Чего уставился? Дырку во мне просверлишь! – проорал я, стараясь перекричать визг мотора и лязг подвески.
В ответ Оглоблин пнул меня ботинком по голенищу сапога. Отомстил, называется! Я рассмеялся. Ну, прямо-таки детский садик! Он бы еще мне язык показал!
К счастью для моего организма, измученного шедевром отечественного автопрома, ехали мы совсем недолго – буквально через десять минут показались дома какого-то населенного пункта. Судя по всему, это и было то самое большое село (или деревня), которое я видел с воздуха. Довольно значительное количество автомобилей и легкой бронетехники на улицах указывало на то, что здесь встала на постой какая-то большая воинская часть. Как бы не целый полк.
Судя по тому, что наш грузовичок два раза останавливался и вылезающий из кабины Синичкин спрашивал дорогу до штаба, схватившая меня команда тыловиков была не местной. Видимо, я им совершенно случайно попался – ехали куда-то по своим интендантским делам, а тут я с неба падаю. Впрочем, с навигацией лейтенант справился довольно быстро, и вскоре мы тормознули у двухэтажного домика, возле которого стояло несколько «эмок» и небольших броневичков на их базе.
Синичкин шустро кинулся к крыльцу и сразу завис подле часовых. Минуты три продолжалось выяснение отношений, но караульщики победили – с видом побитой собаки лейтенант вернулся к полуторке. Глядя куда-то сквозь меня, очкарик задумчиво шевелил складками на высоком, с залысинами, лбу. Вероятно, возникшая проблема оказалась настолько глобальной, что решить ее скромный «офицерик» интендантской службы не мог. Ну-ка, сыпанем ему угольков за шиворот!
– Лейтенант, в чем дело?! Мне срочно нужно в Особый отдел! – с начальственными нотками в голосе сказал я, свешиваясь с борта. – Как долго вы намерены мешать проведению специальной операции сил Народного комиссариата внутренних дел?
– А? – В глазах Синичкина появилось осмысленное выражение. – Мне сказали, что Особый отдел полка находится на марше. А здесь никто не хочет взять на себя ответственность…
– Ну, так везите меня в штаб дивизии! Корпуса! В штаб фронта, черт побери! Не стойте столбом посреди улицы, как деревенский дурачок! – громко сказал я.
Синичкин моргнул, ошеломленный подобным наглым наездом. Все-таки он из запаса призван, причем недавно – нет привычки ставить на место младших по званию. Да любой кадровый командир, даже вчерашний выпускник училища, сразу бы далеко и надолго послал бы такого щенка, как я. А этот стоит, сопли жует. И бойцы у него под стать… Крысы тыловые! Поймали шпиена, мать вашу! Даже обыскать не догадались, олухи! Будь я настоящим диверсантом-парашютистом, положил бы всю их дурную команду за пару секунд, потратив всего три четверти магазина «Астры».
Я, собственно, тоже находился сейчас в подвешенном состоянии – и не видел из него выхода. Конечная, или, вернее, промежуточная, остановка моего маршрута пролегала через здание управления госбезопасности, находящегося в столице Украинской Советской Социалистической Республики. И как мне туда добираться, если руководство «на местах» не соизволит обеспечить транспортом? Вот была же шальная мысль побить этих придурков и угнать полуторку. Сейчас бы уже к Киеву подъезжал.
– Что тут происходит? – Вопрос был задан хорошо поставленным «командным» голосом. Даже с некоторой долей этакого начальственного «рыка».
Я поднял глаза. Рядом с машиной нарисовались двое военных. Первый, среднего роста, дородный, лет под пятьдесят, в коверкотовой гимнастерке и синих шароварах. На петлицах – ромбик, на рукаве – звезда. Бригадный комиссар, как покойный Жиленков? Второй – высокий молодой парень, с тремя сержантскими треугольниками на воротнике, на груди – новенький «ППД».
– Кто тут упоминал Особый отдел? – спросил комиссар, обращаясь к Синичкину.
Бедный лейтенант конкретно завис – рот открыт, глаза вытаращены, из-под пилотки ручьем льется пот.
– Он с самолета выпрыгнул! Шпион, наверное! – внезапно сказал Оглоблин, тыкая в меня пальцем, и мстительно добавил: – Сопротивление оказал, еле скрутили!
– Что-о-о-о-о-оо?! – Глаза дородного военного внимательно скользнули по мне.
Подозреваю, что от него не укрылось отсутствие на мне головного убора и знаков различия. А заодно и вопиющее несоответствие юного возраста и «офицерской» гимнастерки.
– Я начальник Особого отдела штаба корпуса бригадный комиссар Лукашин! – отчеканил особист. – Лейтенант, представьтесь!
– Я… а… – Похоже, что после «зависания» Синичкин запустил процедуру «перезагрузки».
– Что вы мямлите, лейтенант! – рявкнул Лукашин. – Распустились совсем, собственного звания назвать не можете!
– Лейтенант Синичкин, начальник интендантской службы 145-го стрелкового полка! – Бедному очкарику все-таки удалось взять себя в руки.
– Что происходит, Синичкин? – грозно навис над ним особист.
– Я… мы следовали по… своим делам на склад… в расположение продовольственной службы дивизии. Увидели в небе самолет. С него спрыгнул он. С парашютом, – «объяснил» Синичкин.
– Понятно! – с каким-то странным значением в голосе сказал Лукашин.
Что ему там было понятно – хрен знает. Лично я бы из такого «объяснения» фиг бы что понял. Ну, на то он и особист в немалых чинах, чтобы все с первого раза понимать.
– Значит, так, Синичкин… Временно, до завершения следственных мероприятий, поступаете в мое распоряжение! – распорядился бригкомиссар. – Следуйте за моей машиной!
Лейтенант осоловело хлопал глазами, на лице Оглоблина сияла довольная улыбка. Ничего, служивый, я не злопамятный – я просто злой, и память у меня хорошая! Война впереди длинная, авось и пересекутся где-нибудь наши дорожки…
– Миша! – не поворачивая головы, позвал Лукашин.
Громила-сержант выступил вперед.
– Садись с ними в кузов. Проследи, чтобы все было как надо! – приказал особист.
Сержант Миша молча кивнул и ловко перемахнул через борт, приземлившись рядом со мной. Слегка подвинув Оглоблина, сержант присел, почему-то направив дуло автомата на остальных красноармейцев-тыловиков.
Синичкин стоял рядом с грузовиком и судорожно глотал воздух. У него даже стекла очков запотели – так его, бедолагу, корежило. А вот не хрен излишнюю бдительность проявлять! Проехал бы мимо по своим делам, всем бы легче было. А сейчас его и бойцов возьмут в оборот – как минимум допросят об обстоятельствах поимки страшного немецкого парашютиста-диверсанта. Эх, лейтеха, не дождутся тебя сегодня на дивизионном складе!
Через минуту возле полуторки тормознула черная «эмка». Из окошка высунул голову бригкомиссар и коротко скомандовал:
– За мной!
Синичкин захлопнул рот и с видом отданного на заклание львам христианского мученика полез в кабину грузовичка. «Эмка» сорвалась с места, мы последовали за ней. Некоторое время петляли по улочкам поселка, но вскоре вырвались в поля и двинулись на хорошей скорости по вполне приличной «шоссированной» дороге – совсем не той, по которой мы в данное село заезжали.
В душу закрались некоторые сомнения: а особисты ли эти двое «товарищей»? Документов-то они не показали! Да если бы даже и показали – у тех «бранденбургов», которые два дня назад в Ровно пытались вырезать штаб мехкорпуса, тоже были документы. Как настоящие, видимо, если они беспрепятственно в здание проникли. В общем, надо держать ушки на макушке, а то заведут нас сейчас в засаду. От тыловиков толку никакого – их сержант одной очередью положит. А мне, чтобы пистолет из кармана достать, несколько секунд понадобится – могу не успеть, ему-то всего лишь ствол в мою сторону развернуть. Значит, что? Значит – нож! Он на левом боку, сержант его не видит.
Незаметно (как мне кажется) расстегиваю предохранительный ремешок на ножнах и вынимаю клинок. Беру оружие обратным хватом, пряча лезвие за рукавом гимнастерки. Теперь мне достаточно лишь слегка качнуться в сторону автоматчика и легонько ткнуть его в шею, чуть ниже уха. Там как раз сонная артерия проходит. Кровищи будет…
К счастью, оказалось, что моим кровожадным планам сбыться не суждено – буквально через десять минут наш небольшой кортеж въехал в другое село, гораздо меньше предыдущего. Зато порядка тут было явно побольше – легковые и грузовые машины не стояли беспорядочно вдоль заборов, а прятались на приусадебных участках, частично закрытые ветками яблонь и груш (или что тут у них растет?) и частично накрытые масксетями. Пока мы пылили по Мэйн-стрит, я заместил три замаскированных поста с пулеметами и парочку счетверенных «Максимов» в качестве средств ПВО. В общем, это явно были наши, какое-то некрупное, но чрезвычайно мобильное, судя по количеству транспорта, подразделение. Вероятно, что действительно штаб корпуса – кроме обычных грузовиков в садиках пару раз мелькали «кунги» с большими антеннами.
«Эмка» тормознула у обычного одноэтажного дома. Из нее вышел бригкомиссар и махнул нам рукой. Мол, выгружайтесь. Первым из кузова выскочил сержант с автоматом. Облегченно вздохнув, я убрал в ножны клинок и последовал его примеру. Остальные красноармейцы вывалились в дорожную пыль как кули с известной вонючей субстанцией. К автоматчику Мише присоединились еще два бойца с «ППД», вышедшие встречать начальство. Легковушку тут же загнали во двор и накрыли маскировочной сетью. А полуторку заставили отогнать в переулок. Затем нас всей толпой повели в дом. Здесь неожиданно оказалось несколько комнат. Бойцам и Синичкину приказали сесть на длинные лавки в прихожей, а меня, по знаку главного особиста, сразу повели в «кабинет».
Богатством мебели данное помещение не блистало: здесь присутствовал небольшой письменный стол и несколько стульев – один за столом, остальные вдоль стен. Почти посередине комнаты стояла табуретка. Бригкомиссар отошел к окну и встал там, барабаня пальцами по подоконнику. Мне сесть не предложили, поэтому я просто встал возле табуретки, прикидывая, прикручена ли она к полу, а если нет – то можно ли будет использовать ее в качестве метательного или ударно-дробящего оружия.
– Миша! – Лукашин кивнул на меня сержанту.
Тот понял начальника без слов – сдвинув автомат на спину, зашел со спины и ловко снял с меня пояс с пустой кобурой и ножом. Тут же из-под гимнастерки на пол спланировал пакет, в котором немцы передавали документы. Затем руки сержанта обманчиво легко обхлопали карманы – нагрудные оказались пусты, а из кармана брюк как бы сама собой выскочила «Астра». Показав особисту находки, Миша взглянул на меня с новым интересом. А Лукашин, казалось, даже не удивился.
– Запри его где-нибудь и веди сюда этих… бойцов. Начни с того… с синяком на морде! – распорядился бригкомиссар.
Меня вывели на задний двор и проводили до хозяйственных построек, которых здесь было штук пять-шесть. Невообразимое, на мой взгляд городского жителя, количество ненужных сараюшек. Нет, я, конечно, знал много всяких «умных» названий, вроде «птичник», «свинарник», «телятник» и «овинник», не считая всяких там конюшен и амбаров, но… Хоть как-нибудь определить специализацию этих строений был не в состоянии. Поэтому сарай, в который меня втолкнули, так и остался для меня просто сараем. Хорошо, что здесь не воняло навозом и не летали мухи. Здесь даже присутствовал небольшой стожок сена. Который, видимо, и служил нарами в сем узилище.
Ну, тюрьма так тюрьма… Могло быть и хуже! Вот как-то раз, помню, я почти неделю в самом настоящем зиндане просидел – яме трехметровой глубины. А случилась данная эпидерсия поздней осенью, и с неба почти беспрерывно лил бодрящий ледяной дождь. А тут просто курорт – тепло, мягкое свежее сено, на голову не капает. Вот только в животе уже бурчать начало – видимо, чрезвычайно плотный завтрак в столовой для высшего комсостава благополучно переварился. Ну да, время-то к вечеру уже – судя по положения солнца, сейчас часиков этак семь. То есть девятнадцать ноль-ноль. А кормить здесь будут? Этот вопрос я и задал через щелку в дощатой двери расхаживающему перед сараюшками часовому с автоматом.
Тот посмотрел на меня так, словно с ним вдруг заговорило дерево. И, ничего не ответив, неторопливо продолжил наматывать по заднему двору круги, периодически скрываясь от моего взгляда за углом построек. Ну и хрен с вами! Я рухнул на сено и постарался устроиться поудобнее.
Однако минут через пятнадцать-двадцать звякнула щеколда и в сарай зашел невысокий красноармеец с котелком в руке. Он молча поставил котелок на землю возле входа, положил на край посуды два ломтя серого ноздреватого хлеба. Затем достал из кармана ложку и воткнул ее в густое содержимое, зачем-то предварительно обтерев ее об рукав гимнастерки. Пару секунд полюбовавшись на получившийся натюрморт, боец почему-то тяжело вздохнул и вышел, так и не произнеся ни слова. По сарайчику поплыл одуряющий запах гречневой каши с тушенкой. Вот это я понимаю – сервис!
Не став себя долго уговаривать, набрасываюсь на угощение, урча, как голодный волк. Каша оказалась горячей, рассыпчатой и заправленной, кроме тушенки, жареным луком. Уф, блаженство! Вот, блин, «гэбня» дает! Интересно, они всех подозреваемых в шпионаже так кормят? Быстро очистив котелок, я снова развалился на сене, но через непродолжительное время организм настойчиво принялся напоминать о существовании кишечника и мочевого пузыря. Я встал и проверил углы моей «камеры» – ничего похожего на парашу не обнаружил. Так как мне быть? Навалить прямо тут же, в уголке, или попросить конвой вывести в сортир? Гадить прямо там, где ел, мне не позволяло воспитание. К тому же неохота потом дышать миазмами. Дилемму разрешил «надсмотрщик», ввалившийся ко мне аккурат в тот момент, когда позывы организма приблизились к критической черте.
– На выход для оправки! – скомандовал вертухай – рослый парень с одиноким сержантским треугольником на петлицах и автоматом в руках.
«Удобства» оказались недалеко – на огороде обнаружился огороженный невысоким плетнем «пятачок», сплошь усеянный неаппетитными кучками. Вероятно, в таких условиях особистам удобнее контролировать оправку подопечных. Подойдя к проходу на это «поле чудес», я на несколько секунд замер, выискивая свободный от человеческого навоза клочок земли. За спиной недовольно сопел сопровождающий.
– Ну, долго ты будешь мяться? – раздраженно спросил «надсмотрщик». – Сри давай быстрее! Стоять тут с тобой…
Я набрал в легкие побольше воздуха, готовясь высказать ему все, что я думаю о скоростной дефикации, но тут за спиной автоматчика бесшумно материализовался давешний «сержант Миша». Он легонько похлопал коллегу по плечу, а когда тот развернулся, молча ткнул пальцем в направлении заднего двора.
– Простите, товарищ старший сержант! Я забыл… – Тон вертухая мгновенно сменился на лебезящий. Мне показалось, что он даже уменьшился в размерах, словно сдувшийся воздушный шарик. – Я немедленно все исправлю, товарищ старший сержант! Эй, гражданин! Нам не сюда!
Пожав плечами, следую по новому маршруту. Он заканчивается у дверей крохотного аккуратного деревянного сортира. Ого! Да тут настоящий семизвездочный туалет, жаль только, что без биде и горячей воды! Внутри чисто, запахи отсутствуют. Возле традиционного «очка», прикрытого крышкой, лежит небольшая стопочка газет. Надо же! Похоже, что кто-то распорядился допустить меня к «офицерскому» сортиру. И не подсматривать – напуганный появлением начальства «надсмотрщик» деликатно прикрыл за мной дверку.
С огромным удовольствием удовлетворив потребности организма, гордо выхожу наружу, но чудеса на этом не заканчиваются! «Сержанта Миши» уже нет, но любезность сопровождающего не угасла – меня ведут к рукомойнику. И здесь меня дожидаются кусок серого солдатского мыла и свежее вафельное полотенце. Решив не ограничиваться мытьем рук, скидываю гимнастерку и нательную рубаху и моюсь до пояса. Растеревшись жестким, как наждачная бумага, полотенцем, я вдруг отчетливо понимаю: такой сервис явно неспроста!
– Куришь? – окончательно добивает меня автоматчик, достав из мятой коробки и протягивая мне папиросу.
– Нет, спасибо, бросил, – машинально отвечаю я. – Попить бы чего!
Если бы мне сейчас принесли капучино с корицей и взбитой молочной пенкой, я бы уже не удивился! Но «служба сервиса» ограничилась кружкой холодного деревенского кваса. Причем обратно в «узилище» меня не повели, предложили сесть у задней стены дома на бревнышке. Там я и провел, в тепле и уюте, следующие полчаса, наслаждаясь покоем и замечательным прохладным напитком. Нет, явно случилось нечто экстраординарное – не стали бы так «облизывать» обычного подозреваемого в шпионаже.
Не успел я допить квас, как появился Миша и жестом поманил меня за собой. Он вообще немой, что ли? Меня провели через прихожую с лавками, только теперь они пустовали – тыловиков, видимо, уже отпустили, сняв показания. В знакомом «кабинете» сидел бригадный комиссар Лукашин и что-то писал в большом блокноте.
На столе перед ним лежали оба моих трофейных пистолета, «Парабеллум» и «Астра», рядом с ними конверт, в котором немцы передавали мои документы. Ремень с кобурой и нож виднелись на подоконнике. Там же, рядом с окном, стояла «АВС» и горой белого шелка возвышался парашют. И не боится особист, что я дотянусь до оружия? Ах, вот оно в чем дело – пистолеты небоеспособны: рукоятки пусты, патронов нет, да и в винтовке тоже отсутствует магазин.
– Присаживайтесь, гражданин! – не поднимая головы, предложил особист.
Я послушно сел на торчащую посреди комнаты табуретку. Она, кстати, оказалась незакрепленной. Как же так – табуретку легко использовать в качестве оружия! Или они допрашиваемых плотно контролируют?
– Назовите свое полное имя и дату рождения, гражданин! – не глядя на меня, приказал Лукашин.
– Игорь Петрович Глейман. Пятнадцатое ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года, – спокойно ответил я.
– Место рождения?
– Город Москва, роддом номер три имени Надежды Константиновны Крупской.
– Назовите род деятельности.
– Школьник. Средняя школа номер сто семьдесят пять города Москвы.
– Полные имена родителей и их род деятельности? – строча что-то в блокноте, продолжал спрашивать Лукашин.
– Мать – Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Служащая. Отец – Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир Рабоче-крестьянской Красной армии, подполковник.
При упоминании отца особист все-таки оторвался от писанины и коротко взглянул на меня. Затем захлопнул блокнот и, постучав по его обложке тупым концом карандаша, спросил:
– Где, когда и при каких обстоятельствах вы, Игорь Петрович Глейман, двадцать четвертого года рождения, сын подполковника Рабоче-крестьянской Красной армии и служащей, продали Родину?
Мне показалось, что в словах особиста промелькнула… насмешка? Или у них действительно принято было, как в современных мне рассказах-страшилках про «кровавую гэбню», прямо вот так, в лоб, задавать такие дурацкие вопросы?
– Вам с самого начала все рассказать? Это довольно длинная история…
– Ну, про твои подвиги до сегодняшнего полудня мне уже поведали! – усмехнулся бригкомиссар. – И про то, как ты тащил из окружения пять десятков ребятишек, и про то, как разведчикам мехкорпуса помог вражеский заслон у переезда сбить, и про сбитый самолет, и про немецких диверсантов. И даже про резню, которую ты в Татариновке устроил.
А вот про то, что я пришелец из будущего, ты даже не догадываешься, товарищ особист!
– Про тебя статья в «Комсомольской правде» вышла! – удивил меня Лукашин. – Там, правда, не все твои подвиги описаны – товарищ Гайдар, видимо, не успевает за тобой записывать. Так что с тобой делать, герой?
– Как это что? Понять и простить!
Особист весело рассмеялся. Повезло мне – мужик с чувством юмора попался. Что на его должности как-то странно… Впрочем, мне в «прежней» жизни несколько раз доводилось общаться с «контриками». По службе и в неформальной обстановке, за накрытым столом. Так один знакомый «молчи-молчи» на работе изображал этакого солдафона, говорящего исключительно на «русском командном», на самом деле являясь весьма тонким, душевным человеком, любителем джазовой музыки и знатоком любовной лирики Мицкевича.
– Это ты здорово сказал! Надо фразочку запомнить! – проржавшись, заявил особист. – Как ты уже, наверное, догадался, в шпионаже мы тебя не подозреваем. Мне эта история с захватом страшного диверсанта-парашютиста сразу странной показалась. Еще там, у штаба полка… И когда я начал по одному допрашивать этих горе-вояк, так и вообще… Ты ведь их всех спокойно мог прямо на пшеничном поле положить или по дороге – у тебя пистолет заряженный в кармане был. Поэтому я сделал несколько телефонных звонков. В том числе и в Республиканское Управление госбезопасности, куда ты, судя по предписанию, направлялся. Ты не представляешь, как там обрадовались, что ты нашелся! Попросили обиходить, обещали выслать за тобой машину.
Так вот в чем причина «высокой степени обслуживания»! А мне что только в голову ни приходило! Но, вообще, конечно, приятно, что меня так ценят. Значит, готовить в спецшколе будут к таким интересным делам, что… вероятность выживания на задании, пожалуй, достигнет околонулевой отметки.
– Тебе покормили, дали оправиться и умыться?
– Да, спасибо! Все было организовано по высшему разряду! – поблагодарил я.
– Жаль, что нет времени баньку истопить! – вздохнул Лукашин. – Нет ничего лучше баньки по-черному! Тут такая есть, а Миша просто виртуоз пара и веника. Но ее пока протопишь… это часа три-четыре. А за тобой уже скоро приедут.
– Увы, придется поверить на слово – действительно не успеем, – тоже вздохнул я. – Да, сходить попариться с веничком в хорошую баньку – то, что мне сейчас нужно! Крайний раз мылся три дня назад. Собственно, и не мылся толком – санитарка в госпитале губкой обтерла, когда я после контузии даже встать не мог. Эх, Гавриловна…
– Что – Гавриловна? – встрепенулся особист.
– Санитарку пожилую так звали. Хорошая была женщина…
– Была?
– Убили ее, – с горечью сказал я. – Госпиталь разбомбили, а потом еще и диверсанты напали. Парень один… лейтенант… со мной в одной палате лежал – накрыл собой гранату, которую к нам немцы кинули. Спас меня.
Вспоминать было тяжело. На глазах непроизвольно появились слезы. Я отвернулся в сторону, но Лукашин правильно понял мое состояние:
– Ну-ка, давай, накатим по маленькой! Помянем всех хороших людей! – На столе, как по мановению волшебной палочки, появилась бутылка коньяка, стаканы, тарелка с нарезанным сыром и колбасой.
Оказалось, что «по маленькой» в представлении комиссара – это полстакана. Но я не стал спорить – махнул залпом, привычно, на полном автомате, занюхал рукавом и только потом бросил в рот ломтик подсохшего сыра. Лукашин посмотрел на меня с каким-то… уважением и тоже быстро выпил, слегка поморщившись. А чего он морду кривит – коньяк просто отличный, «Хеннесси» отдыхает! Я взял бутылку и глянул на этикетку. Надо же, «Енисели»! Первый раз про такой слышу. А, вот внизу надпись: «Самтрест. ГрССР». Грузинский, стало быть. Сорок три градуса, выдержка КВВК. Это скольким звездочкам равнозначно? Фиг знает!
Коньяк мягко ударил в голову, выгоняя из нее грустные мысли.
– Ну как, отпустило? – участливо спросил Лукашин.
– Угу, вполне…
– Ты меня, конечно, извини, Игорь, но мне все равно придется задать тебе несколько вопросов. Для прояснения обстановки. Ведь место нападения на штабную колонну – зона моей ответственности. Я как раз оттуда ехал, когда на тебя наткнулся. Можешь говорить?
– Спрашивайте!
Лукашин убрал со стола коньяк и закуску, раскрыл блокнот, потом придвинул к себе немецкий конверт. Из конверта комиссар извлек какую-то книжицу, похожую на удостоверение, и несколько сложенных листков бумаги, исписанных мелким почерком по-немецки.
– Я так понял, что в этом пакете командир диверсантов посылал командованию твои документы, сопроводив их подробной докладной запиской. Мы пока не все перевели, но тут не только сегодняшний случай описан, а еще несколько нападений на наши колонны. И вот что интересно – в конверте лежало удостоверение бригадного комиссара Жиленкова. Вроде бы он попал в лапы немцев одновременно с тобой. Что ты можешь сказать по этому поводу?
– В точности не знаю! Я сам момент его пленения не застал – валялся в отключке после удара по голове. Видел его труп. И еще… не хочу клеветать на незнакомого человека, к тому же советского командира высокого звания, но… Немцы, которые меня повязали, говорили между собой, будто он сам сдаваться шел.
– Так, так… – задумчиво произнес Лукашин. – В докладной записке гауптман Кригер то же самое пишет. Мол, шел сдаваться с поднятыми руками, но фельдфебель в горячке выстрелил по нему и убил. Ладно, с этим позже разберемся. А ты уверен, что это его труп ты видел? Сам же сказал – незнакомый человек!
– Точнее будет сказать – малознакомый! – поправился я. – Я с ним столкнулся впервые вчера ночью. В Житомире, в общежитии при штабе фронта. Мы в одном спальном отсеке на ночевку устроились. Там он мне представился, назвался Жиленковым.
– О чем вы с ним говорили?
– Ну… да ни о чем! Я пришел в спальню, когда он уже спал. Пока я перекусывал, он проснулся, спросил, нет ли у меня курева. Я сказал, что не курю. Тогда он спросил, нет ли выпивки. Я тоже ответил отрицательно. Потом он вроде бы разглядел, что я еще молодой, и поинтересовался, с каких пор в армию берут пионеров. Я ответил, что не служу, и представился. Он тоже представился. Назвался бригадным комиссаром Жиленковым. А наутро, когда формировалась колонна, я его уже в автобусе увидел. Но не подходил к нему и не разговаривал. Вроде все!
– Хорошо! – исписав целый лист в блокноте, сказал Лукашин. – Теперь вернемся чуточку назад по времени: что там у вас вообще произошло. Я, конечно, уже выслушал несколько версий от участников событий, но ты, как мне рассказали, все время в самой гуще был.
– Дело было так: колонна вышла примерно в полдень. Через полтора-два часа по нам открыли пулеметный огонь из леса. Часов у меня нет, точное время назвать не могу.
– Это неважно – и точное время, и место нападения я и так знаю! Вот интересно, а почему ты решил, что по вам открыли огонь именно из пулеметов? А не из автоматов, к примеру?
– Скорострельность! Я на слух определил, что огонь ведется с большой скорострельностью – около тысячи выстрелов в минуту. У немецких автоматов скорострельность примерно в два раза ниже. Да и не было у этой абвер-группы автоматов, только пулеметы и карабины.
– И ты на слух сумел определить скорострельность оружия?
– Почему нет? Уши у меня не заложены, да и слышал я уже эти «голоса». Легко могу определить, какое оружие стреляет.
– Хорошо, это я понял! – кивнул Лукашин и записал в блокноте какие-то цифры. – Что было дальше?
– Дальше я выскочил из автобуса, отбежал в сторону и залег.
– Испугался? – с сочувствием в голосе спросил комиссар.
– Почему испугался? – удивился я. – Нет! Просто позавчера мы попали в аналогично устроенную засаду. Я тогда промедлил и оказался заблокирован в автобусе. Повторять ошибку не хотелось. К тому же надо было прикрыть хвост!
– Прикрыть хвост? Интересное выражение! Ты имеешь в виду хвост колонны? А зачем?
– В прошлом бою немецкие диверсанты подбирались к замыкающей машине колонны и пытались забросать ее гранатами.
– Получилось? – с нарастающим интересом спросил Лукашин.
– Нет! – ухмыльнулся я. – Я тогда засек приближение гранатометчика и вот из этого самого «Парабеллума» завалил его. Признаюсь сразу: засек совершенно случайно. Да и попал, должно быть, просто чудом.
– А в этот раз?
– В этот раз на замыкающую машину выскочили сразу два человека. Но у меня была автоматическая винтовка…
– Вот эта? – Комиссар скосил глаза на стоящую у окна «АВС».
– Она самая! В одного я попал, он упал и покатился, выронив гранату. Второй начал через него перепрыгивать, и в этот момент граната сработала. Как я потом понял – гранаты у них были ударного действия.
– То есть ты хочешь сказать… Что при нападении разных групп на наши колонны немцы действовали по определенному шаблону? – задумчиво сказал особист. – Надо будет срочно разослать циркуляр – предупредить наших об использовании диверсантами одинаковой тактики при устройстве засад! А то мне эта группа, которая тебя в плен взяла, уже столько крови попортила. Третий день за ними гоняюсь!
– Я вам могу примерное место сказать, где они лагерем стоят. Расположились, ублюдки, словно в собственном тылу – палатки по линейке стоят. Даже сортир сколотили!
– Так чего ты молчал, Игорь! – рявкнул Лукашин, торопливо доставая из планшета и расстилая на столе, прямо поверх пистолетов, карту-трехверстку. – В картах разбираешься?
– Конечно! – кивнул я, не став отпускать шутку про «игральные». – Я все-таки сын командира РККА!
Однако с картой оказалось разобраться не так просто, как хотелось. К сожалению, часть пути к лагерю диверсантов я прошел как в тумане. А обратный путь, по воздуху, так и вообще отвлекался на разные дела. Смог, худо-бедно, только примерный район указать. Особист пару секунд смотрел на очерченный карандашом кружок – несколько десятков квадратных километров.
– Так у меня же карта летчика есть! – внезапно вспомнил я и достал из сапога ценную вещь. – Он ведь занимался развозом грузов для отрядов диверсантов в нашем тылу. И здесь должны были быть отмечены места их базирования.
– Точно! Вот точки на карте! И ориентиры записаны! – обрадовался Лукашин. – А мы и не предполагали, что они устроились прямо у нас под самым носом! Думали, что они на засады издалека приходят. Вот ведь наглецы! Сколько их там, как думаешь?
– Не менее двадцати человек. Было.
– В смысле – было?
– Я там небольшой взрыв устроил – сейчас их должно быть меньше.
– Миша! – громко позвал Лукашин.
На пороге без единого звука материализовался старший сержант. Видимо, доверенное лицо начальника, раз без него тут никакие дела не делаются.
– Миша, срочно собирай группу! И потребуй в штабе усиление. Думаю, что взвода комендачей может не хватить. Нужна рота с пулеметами! И транспорт. Выступаем через…
– Стемнеет скоро! – негромко обронил Миша.
О, я уже думал, что он немой!
– Пока доедем, пока развернемся… – отмахнулся Лукашин. – Выступаем через час, раньше всех не собрать. Возьмем их на рассвете, тепленькими! Иди, Миша, чего стоишь?
Сержант молча положил перед начальником какую-то бумажку и бесшумно вышел.
– Что тут у нас? – Лукашин торопливо схватил цидульку и быстро прочитал. – Похоже, что нашли самолет, с которого ты спрыгнул. Внутри два трупа. Что там с ним произошло?
– Мне с этого момента продолжить или вернуться к засаде?
– Прости! – Лукашин перестал нервно ходить возле стола и присел. – Полчаса у нас еще есть. Продолжи с момента засады. Ты увидел двух диверсантов с гранатами в хвосте колонны. Одного убил из винтовки, второй сам взорвался. Правильно?
– Да! Потом я рванул в лес, на звук пулеметной стрельбы.
– Зачем?
– Чтобы выйти немцам во фланг или тыл и помочь конвою отбить нападение.
– Помог?
– Выскочил на пулеметный расчет. Перебил их всех – они не ожидали нападения.
– Сколько их было?
– Трое.
– Как именно ты их убил?
– Одному ногой в голову засветил, второму на спину прыгнул, третьему – прикладом в лоб.
– Ага… – Лукашин достал из планшета какую-то бумажку и прочитал, словно бы себе под нос: – Первый – гематома на виске, перелом шейных позвонков… Второй – множественные переломы ребер, осколками ребер пробиты сердце и легкие… Третий – размозжены лицевые кости от удара тяжелым тупым предметом. Смерть всех троих наступила мгновенно…
– Вы их нашли? – поразился я.
– Обижаешь! – усмехнулся Лукашин. – Мы там три часа на карачках лазили, пытались на след основной группы выйти. К сожалению, собаки след не взяли – немцы его кайенским перцем присыпали. Но спрятанные в кустарнике трупы нашли. Ловко ты их уделал! Нападения, говоришь, они не ожидали… Кто тебя так драться учил?
– Дык, товарищ бригкомиссар… я с детства по гарнизонам!
– Ладно, троих ты уложил… Дальше что было?
– Дальше стало кисло – я самонадеянно попер по лесу в поисках остальных диверсантов. И вроде бы уже увидел еще один пулеметный расчет, но тут мне прилетело по голове прикладом. Как выяснилось позже, там в боевом охранении здоровенный фельдфебель стоял. Он же, по словам его командира, и Жиленкова пристрелил. Очнулся я часа через два. Надо мной немцы стоят, решают, что со мной делать. Взяли с собой в лагерь. Там отвели на допрос к капитану.
– Гауптман Кригер? – заглянув в немецкий доклад, спросил Лукашин.
– Хер знает, как его зовут! Он не представился, но подчиненные обращались к нему «господин капитан». Он пытался меня допрашивать, но я сыграл под дурачка – мол, знать ничего не знаю. Шел по лесу, а тут стрельба. С русским языком у него не очень хорошо, он из моих глупых ответов почти ничего и не понял. Но решил, что командование разберется, и приказал отправить меня в тыл. Тут как раз прилетел самолет…
– Ага, вот мы и до самолета добрались! – обрадовался Лукашин. – А как он там приземлился? Там же сплошные леса!
– Я сам в шоке! Вроде бы совсем небольшая полянка. Но ему для посадки шестидесяти метров хватило! А для взлета и того меньше!
– Надо будет съездить к саперам, посмотреть на этот чудо-самолет!
– К каким саперам? – удивился я.
– Так он рядом с расположением саперного батальона упал! И они его уже на свой счет записали! – улыбнулся особист. – Ох и вставлю я им хор-р-р-рошего фитиля за такие приписки! Но давай вернемся к твоему рассказу. Прилетел самолет и…
– Немцы начали его разгружать. Да там и было-то всего с десяток ящиков. Я незаметно стырил пару гранат – они меня за комбатанта не считали и постоянно не контролировали!
– Большая ошибка! – рассмеялся комиссар.
– Угу! – кивнул я. – Посадили меня в самолет. Напротив раненый диверсант сел, его к своим эвакуировали. Он слегка сомлел в самом начале полета, и я его зарезал.
– Немцы тебе и нож оставили? – как-то ненатурально удивился Лукашин.
– Щепкой в шею попал! – объяснил я. – Потом взял у него пистолет, приставил летчику к голове и велел везти в Киев. Он вроде бы сначала повез, и нас даже наши истребители где-то по пути встретили.
– Да, я звонил в штаб ПВО – интересовался, что у них в воздухе происходит и откуда мог парашютист выпрыгнуть. Там подтвердили, что дежурное звено наших «Мигов» засекало в небе неизвестный легкий самолет. Но потом их атаковали «мессеры», и контакт был потерян.
– «Мессеры» прямо на моих глазах командира звена сбили! Вы не знаете, что с ним?
– Потери мне не докладывали!
– Жаль! – качнул я головой. – Как только прилетели немецкие истребители, пилот взбрыкнул – начал виражи крутить, сволочь! Меня чуть из самолета не выбросило. Я с перепугу пальнул несколько раз…
Лукашин достал принесенную сержантом бумажку и прочитал вслух:
– В кабине обнаружены два тела… Множественные пулевые ранения… В шее торчит большая щепка… Опять все совпадает!
– Вы меня постоянно проверяете, что ли? – как бы даже и обиделся я.
– Нет, что ты! – махнул рукой Лукашин. – Извини, просто привычка сопоставлять данные из разных источников.
– Хорошо, а то я уже подумал… ну, в общем, это уже конец истории – я снял с пилота парашют и выпрыгнул. Дальше вы уже знаете.
– Самолет, кстати, почти и не пострадал при падении! – добавил Лукашин. – Он вроде бы даже и не упал, а практически приземлился. Так что внутри все в целости и сохранности осталось.
– Не растащат?
– Нет, там командир грамотный, из кадровых. Он не допустит, уже и пост выставил…
– Ну, будем надеяться…
Внезапно в прихожей возник шум: кто-то громогласным голосом требовал немедленно провести его к начальнику Особого отдела.
– Миша, что там происходит? – крикнул Лукашин.
Вместе со старшим сержантом в комнату ввалился и обладатель громоподобного голоса – смутно знакомая личность, внушающая уважение своими габаритами: молодой парень, выше двух метров ростом, затянутый в серую коверкотовую гимнастерку с малиновыми петлицами. На голове чудо-богатыря красовалась фуражка с «васильковым» верхом. Даже рослый и широкоплечий Миша как-то потерялся на фоне этого человека-скалы. Ё-мое! Так это же сержант госбезопасности Петя Валуев, напарник Хуршеда Альбикова, участник событий трехдневной давности.
– Здравия желаю, товарищ бригкомиссар! – пророкотал Валуев. – Здорово, пионер!
– Привет, Петя! – откликнулся я, пока Лукашин пытался сообразить, что сие стихийное бедствие означает.
– А вы кто такой? – наконец нашелся особист.
– Сержант госбезопасности Петр Валуев. Прибыл из Республиканского управления ГБ, чтобы забрать этого гаврика! – вытянувшись в струнку (и едва не задев при этом головой потолок), доложил Петя. И, сделав пару шагов (моментально оказавшись возле стола), протянул комиссару удостоверение и несколько бумажек.
– Вы можете подтвердить личность данного человека? – спросил Лукашин, внимательно ознакомившись с сопроводительными документами.
Тут я понял, что, невзирая на проявленную любезность, начальник Особого отдела не доверял мне до конца и наверняка потребовал у руководства прислать кого-нибудь, знающего меня в лицо.
– Так точно! – гаркнул Валуев. От его рыка в окнах мелко задрожали стекла. – Это Игорь Петрович Глейман, двадцать четвертого года рождения.
– Где и при каких обстоятельствах вы познакомились? – не унимался дотошный особист.
– Двадцать шестого июня сего года. Он помог моей группе отбиться от немецких войск! – В голосе Валуева почувствовались нетерпеливые нотки.
– Да, вроде бы все совпадает… – пробормотал Лукашин. – Ладно, можете его забирать, я с ним закончил.
– А протокол подписать? – пошутил я.
– Игорь, не ерничай! – рассмеялся особист. – Забирай свои стволы, магазины и патроны вон в том ящике в углу.
Я неторопливо опоясался, поправил ножны. Достал из упомянутого ящика магазины к пистолетам и винтовке, зарядил оружие. «Парабеллум» убрал в кобуру, «Астру» сунул в карман, «АВС» перекинул через плечо. Что еще забыл?
– Товарищ бригкомиссар! А мои документы?
– Точно! – Лукашин хлопнул себя по лбу. – Вот они, забирай! И это… желаю удачи, товарищ Глейман!
– Спасибо! – Я крепко пожал протянутую руку комиссара. – И вам удачи!
На улице нас ждала машина – нечто мною до сих пор невиданное: длинный черный лимузин, явно несоветский – на капоте красовался серебряный лебедь с изогнутой шеей. Это еще что за шедевр автомобилестроения? Я даже остановился, чтобы внимательно рассмотреть машину.
– Нравится? – с чувством гордости спросил Петя. – Это «Паккард». Личная машина начальника Республиканского управления госбезопасности! Видишь, как тебя ценят, пионер?!
– Я подозреваю, что в другую машину ты бы, Петя, и не поместился!
– Отож!.. – хмыкнул Валуев. – Не в полуторке же мне трястись! А у этого такой мягкий ход – ни одной колдобины не чувствуешь! Давай садись, ехать пора, стемнеет часа через два!
Я залез на заднее сиденье, мгновенно утонув, как в пуховой перине, в объятиях мягкого кожаного сиденья. Н-да, тут явно не поролон под обивкой, а какой-нибудь конский волос. Валуев уселся рядом с водителем. Первый раз после переноса я не услышал при запуске двигателя визгливых ноток – американский мотор рычал мощно и солидно.
– Слышь, пионер! – Петя повернулся ко мне: – Нам почти час ехать. Если хочешь – подремли. Приспичит по нужде – скажи заранее, не терпи.
– А если немцы опять нападут? Я уже как-то привык – всякий раз, когда куда-то еду, они нападают…
– Если на нас нападут – я тебя разбужу! – улыбнулся Валуев. – Давай, Василич, трогай!
И Василич тронул. Я даже не заметил начало движения – просто дома вдруг поплыли мимо меня с нарастающей скоростью. Петя не обманул – подвеска оказалась мягкой – тяжелый лимузин буквально парил над дорогой. О наличии буераков свидетельствовало лишь легкое покачивание кузова. Оно убаюкивало, и минут через пять я начал отчетливо клевать носом. Решив, что нет смысла бороться со сном, раз на страже бдит такой опытный боец, как Петя, поудобнее пристраиваю винтовку и кобуру, откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Засыпаю почти мгновенно. Последней мыслью, проскочившей в голове, было: «Не дай бог опять…»
Глава 12
Видимо, лимит неприятностей исчерпался – до точки назначения мы добрались без происшествий. Проснулся я не от выстрелов, а от тишины. В машине никого не было, за окнами сгущались летние сумерки. Осторожно выбравшись из лимузина, оглядываюсь по сторонам, на всякий случай держа «АВС» наготове. Но вокруг удивительно спокойно: «Паккард» стоит возле длинного двухэтажного здания с надписью на фронтоне «Киев», а чуть ниже и более мелкими буквами – «Аэропорт». Добрался все-таки… Не по воздуху, так по земле.
Где-то в полукилометре от аэровокзала стояли транспортные самолеты, похожие на виденные мной в военной хронике «Дугласы». А чуть дальше виднелись целые ряды явно военных машин – двухмоторных бомбардировщиков, истребителей, еще каких-то небольших самолетов. И совсем на пределе видимости угадывались настоящие гиганты – четырехмоторные, утыканные стволами пулеметов. Особого оживления на летном поле не наблюдалось – возле техники возилось два десятка человек. Видимо, все полеты на сегодня уже закончились.
Ни одно окно аэровокзала не светилось, но, приглядевшись, я догадался, что изнутри они завешены плотными шторами – соблюдалась светомаскировка. Постояв пару минут возле автомобиля в раздумьях куда идти, решаю прогуляться за угол здания, чтобы справить малую нужду. Но не успел я отойти от «Паккарда» и на десять шагов, как из густой вечерней тени у стены выступила фигура с винтовкой.
– Стой! – сказал часовой. – Туда нельзя!
– А куда можно?
Красноармеец пожал плечами и отступил в тень, практически сразу став невидимым.
Я тоже пожал плечами и вернулся к лимузину, решив подождать – рано или поздно обо мне вспомнят. И точно, через пару минут от центрального входа в аэровокзал ко мне подошел незнакомый пожилой дядька в выцветшей гимнастерке с «голыми» петлицами рядового.
– Проснулся уже? – участливо спросил боец.
– Да! – я малость оторопел.
И только когда красноармеец открыл левую переднюю дверцу лимузина и нырнул внутрь, я догадался, что это водитель, названный Валуевым «Василичем». Поковырявшись полминуты в салоне, Василич вылез и сказал:
– Мы уже полчаса назад приехали, а Петька не велел тебя будить. Мол, умаялся парень, пусть отдохнет.
– А где он сам? В смысле? Где сержант Валуев?
– Там! – Василич показал пальцем на здание аэровокзала.
Содержательный ответ, ничего не добавить… И что мне делать? Снова ждать?
– Мне его самому искать, или он выйдет?
– Не знаю, парень, не знаю, – качнул головой Василич. – Я простой шо́фер, кто же мне чего скажет!
Хм, простой шоферюга… Личный водитель САМОГО начальника Республиканского управления не может быть ПРОСТЫМ! Хотя в принципе это ситуацию не меняет – мне сейчас без разницы, действительно ли Василич не владеет необходимой информацией или по каким-то причинам косит под дурачка… Ладно, подожду. Вот только мочевой пузырь настойчиво требует освобождения. Остается только пожалеть, что я не собачка, могущая задрать ножку где угодно. Терпи, Игорек!
В таком состоянии меня и застал Валуев – практически уже подпрыгивающего на месте от нетерпения. Сразу сообразив, в чем дело, Петр рассмеялся:
– Что, пионер, припекло?
– Издеваешься?
– Пойдем, покажу тебе место для культурного отдыха, – развеселился сержант.
Мы быстро пошли к центральному входу. Я с трудом уговаривал себя не бежать вприпрыжку. Возле дверей дежурил еще один часовой. Впрочем, обошлось без пароля и проверки документов. Видимо, Валуева здесь уже знали в лицо. Данное нарушение Устава караульной службы играло мне на руку: ожидать еще хотя бы пару минут – настоящая катастрофа!
Сразу за дверью находился большой зал, в мирное время служащий накопителем перед посадкой. Сейчас здесь стояли койки и деревянные нары, на которых сидело и лежало почти двести человек. Почти у всех военных были голубые петлицы. В воздухе висел густой запах немытых человеческих тел и нестираных портянок. Петр, схватив меня за руку, решительно двинулся через этот лабиринт к боковому проходу, ловко маневрируя между отдыхающими военными.
Мелькнули билетные кассы с невысокими стеклянными барьерчиками, за ними прямо на стене висели разноцветные, синий и красный, ящики причудливой формы с надписью «Почта С.С.С.Р». Потом мы через широкую дверь, охраняемую очередным часовым, попали в коридор, уводящий куда-то в глубины аэровокзала. По сторонам промелькнуло два десятка дверей с белыми и красными табличками. Похоже, что Петя привел меня в служебную зону аэропорта. Длинный коридор закончился тупиком, возле которого и оказалась дверь, ведущая в «место культурного отдыха». Мне опять повезло: это, судя по относительной чистоте, тоже, как и в деревне у особистов, оказался «офицерский» туалет. Белый кафель, белая сантехника, медные краны, зеркала в деревянных рамках. Впрочем, привычные унитазы или писсуары отсутствовали – вместо них в полукабинках красовались слегка видоизмененные «очки», оправленные в фаянс.
Фух! Успел! Отлив и вымыв руки, я предстал перед насмешливым взглядом сержанта.
– С облегченьицем, пионер! – поздравил Валуев, ехидно улыбаясь. – Предупреждал ведь: не терпи, по пути бы остановились.
– Да мне только здесь и приспичило! – попытался оправдаться я. – Ты слишком долго отсутствовал!
– Всего лишь минут сорок… Тебя велено отправить в Москву ближайшим «бортом», вот я и ходил договариваться.
– Договорился?
– Конечно, – серьезно ответил Валуев. – Транспортный «ПС-84» улетает через полтора часа. Мне, уж извини, ждать его некогда, но я нашел кому поручить за тобой присмотр. Здесь, при штабе авиадивизии, наш представитель сидит. Вот он тебя на самолет и посадит. И ручкой помашет. А в Москве тебя встретят.
– Спецшкола в Москве находится?
– В Подмосковье! Я сам ее заканчивал. Учти, учиться там очень тяжело. И физически, и… так, – предупредил Валуев. – Но зато после выпуска… Впрочем, сам все узнаешь. Ладно, пойдем, я тебя в зал ожидания провожу.
– В эту… казарму? – Вспомнив запах портянок, я непроизвольно поморщился.
Моя гримаса не ускользнула от внимания сержанта. Петр рассмеялся и хлопнул меня по плечу:
– Не боись, пионер! Ты теперь особо ценный сотрудник. Для тебя приготовлено отдельное помещение.
И сержант подвел меня к одной из многочисленных дверей «магистрального» коридора. На ней красовалась белая эмалированная табличка с надписью: «Кабинет № 17. Отдел гужевых перевозок». Щелкнув большим фарфоровым выключателем, Валеев зажег небольшую «люстру» – обычную лампу с жестяным абажуром, огляделся и радостно сказал:
– Не обманул меня Николай. Практически номер «люкс»! Тут и поспать можно, если вдруг вылет «борта» задержат.
В небольшой, около десяти «квадратов», комнате стояли три поцарапанных канцелярских стола и полдюжины облезлых разномастных стульев. Видимо, данный отдел не пользовался любовью завхоза аэровокзала. Вдоль стен громоздились шкафы со стеклянными дверцами, но их полки были пусты. На столах и полу разбросано множество бланков накладных и счетов. Высокое окно завешано плотной темной тканью. На всех горизонтальных поверхностях – тонкий слой пыли. Вероятно, сотрудники освободили данное помещение через пару дней после начала войны и с тех пор сюда никто не входил.
– Годится! – резюмировал я.
Действительно, пересидеть здесь час-полтора можно. Да пусть даже и больше. Отдельное помещение, свет есть, туалет рядом – всего метрах в двадцати по коридору.
– Вот и хорошо! – обрадовался моей покладистости сержант. – Отдыхай, набирайся сил. За полчаса до вылета к тебе зайдет наш сотрудник, сержант госбезопасности. Зовут его Николай, фамилия Васенев. Невысокий, волосы русые, на левой щеке небольшой шрам. Запомнил?
– Да, конечно! – Я не совсем понял, для чего мне словесный портрет сопровождающего, но раз здесь так принято…
– Ну, тогда давай «пять»! – Петя протянул свою ладонь, напоминающую по размеру совковую лопату.
Я осторожно протянул руку, опасаясь многочисленных переломов, но рукопожатие оказалось хоть и крепким, но щадящим. Наверное, Валуев уже давно научился контролировать силу – иначе все его знакомые ходили бы в гипсе.
– Удачи тебе, пионер! Передавай привет Антону Ивановичу!
«Деникину?» – чуть было не ляпнул я.
– Он в школе ставит курсантам ножевой бой. Тебе должно понравиться! – объяснил Валуев и, легонько хлопнув по плечу, развернулся и быстро вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Оставшись в одиночестве, я еще раз огляделся. Комната как комната. Действительно, почти «люкс» – особенно в сравнении с теми местами, где мне пришлось останавливаться за прошедшую с момента переноса неделю. Положив «АВС» на самый дальний от входа стол, я прошелся вдоль шкафов, бездумно заглядывая за стеклянные дверцы. Никаких богатств, естественно, не обнаружил – сотрудники отдела выгребли все подчистую, оставив лишь десяток непривычно больших канцелярских скрепок, несколько стальных перьев, пустую чернильницу, парочку бутылочек от чернил, пустые бланки накладных, пожелтевшие конверты, еще какой-то канцелярский мусор. В одном из шкафов лежала тонкая стопочка чистой бумаги. Я, подумав в этот момент о подтирке, достал один листочек: для туалета самое то – серая, рыхлая, как самая дешевая туалетная бумага из далекого будущего.
Устав мотаться, я присел на край стола, даже не потрудившись стереть пыль со столешницы. Бездумно покачивая носком сапога, я вдруг снова, как три дня назад, валяясь на больничной койке в Ровно, задумался о влиянии моих действий на историю войны.
Ну, если рассудить «по гамбургскому счету», ничего глобального я не сотворил. Подумаешь, грохнул немецкого полковника – таких в вермахте много. Помог нашим захватить Броды, отбить Острог, окружить 11-ю танковую дивизию? Мелкая локальная победа – днем позже 13-я дивизия ударила в другом месте и снова прорвала фронт, а ее передовой отряд только чудом не ворвался в Житомир, как парой дней раньше аналогичное подразделение захватило Острог.
А что еще я могу сделать? Все-таки устроить «сеанс разоблачения» – признаться в том, что я пришелец из будущего? Глупость несусветная! В лучшем случае дадут крепкий подзатыльник, в худшем – закатают в психушку. И плакала тогда разведшкола. А я очень хочу вернуться на фронт или даже за его линию. Хорошо подготовленным, вооруженным, с надежными напарниками. И грохнуть еще несколько десятков (а лучше сотен) фашистских скотов, топчущих мою землю и убивающих советских людей. Вот если бы я мог хоть как-нибудь предупредить руководство, не «светясь»…
– Письмо им, что ли, отправить? – вслух пошутил я, но тут же понял – идея-то вполне здравая!
Насколько мне помнилось из газетных и журнальных статей, описывающих всю бездну падения «кровавого сталинского режима», если на письме написать адрес: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину», то письмо непременно дойдет до адресата – никто из нижестоящих начальников не посмеет взять на себя ответственность за вскрытие содержимого. А вдруг в письме сведения особой государственной важности, а у «проверяющего» соответствующего допуска нет? Про «белый порошок со спорами сибирской язвы» в конвертах здесь, к счастью, еще никто ничего не знает.
А как не «засветиться»? Так в общем зале, возле билетных касс, висят почтовые ящики. Брошу письмо туда – меня все равно здесь через пару часов уже не будет. Даже если начнут проводить расследование, фиг кого найдут – здесь квартирует чуть ли не целая авиадивизия, наверняка через эти ящики десятки писем в день проходят.
Значит, решено – напишу письмо! Бумага, ручка? Так здесь в шкафах я и бумагу видел, и даже конверты. Ручка? С этим сложнее – нет навыка писать стальными перьями, давно привык к шариковым. А чернила? Чернильница вроде была и какие-то бутылочки…
Приняв решение, я начал собирать необходимые канцелярские принадлежности. Взял тонкую стопочку бумаги, пару больших конвертов, перьевую ручку. Но вот с чернилами случился облом – и чернильница и бутылочки оказались пустыми. Но после недолгих поисков обнаружился огрызок карандаша.
Сев за стол, я старательно вывел на верхнем листе: «Уважаемый Йосиф Виссарионович! Я прибыл к вам из далекого будущего…» Сейчас бы стопарик коньячку, для оживления писательского таланта… Но чего нет того нет! Придется писать «на сухую». Худо-бедно, но, наморщив ум, я принялся довольно связно (как мне казалось) излагать все свои немудреные знания о Великой Отечественной войне. Особенно выделил предупреждение о нескольких провальных сражениях 1941 года – окружении Юго-Западного фронта и Вяземском котле. Исписанные незнакомым размашистым почерком листы один за другим откладывались в сторону – меня, как говорится, несло. Пару раз пришлось отвлекаться на затачивание быстро приходящего в негодность карандаша, из-за чего в итоге я с трудом держал двумя пальцами крохотный огрызок, не более полутора сантиметров в длину.
И не заметил, как исписал всю приготовленную стопку бумаги. В сложенном виде листки едва влезли в большой конверт. Ого, а клеевой слой на нем отсутствует! Вероятно, тут пока пользуются обыкновенным канцелярским клеем. Ну и хрен с ним! Я сейчас на конверте такое напишу, что даже в незаклеенный никто не посмеет сунуть нос. «Совершенно секретно! Москва, Кремль, товарищу Сталину лично в руки!»
Уф, давно так много не писал руками, аж пальцы сводит. Теперь надо незаметно сунуть конверт в ящик. Вернее, надо положить письмо так, чтобы не привлечь ненужного внимания, ведь в простом опускании конверта нет чего-то особенного. К сожалению, моя персона отчетливо выделяется на общем фоне – неуставной униформой и оружием. Ладно, проблемы надо решать по мере их возникновения.
Я вышел в коридор и огляделся. Никого! Это мне на руку. Решив, что винтовка в помещении будет бросаться в глаза, я скрепя сердце оставил «АВС» в кабинете. Быстро иду к общему залу… Блин, у двери в служебные помещения стоит часовой! Сюда меня Валуев провожал, и не факт, что если я выйду, то часовой впустит меня обратно. Придется придумать другой способ добраться до ящиков…
– Глейман? – внезапно окликнули меня со спины.
Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Спалился? Медленно поворачиваюсь. В коридоре стоит молодой парень в фуражке с «васильковым» верхом. Невысокий, на щеке шрам… Так это сопровождающий объявился!
– Да, это я, Игорь Глейман, – прячу конверт за спину.
– Ты куда так резво направился? – с улыбкой спросил Васенев.
– В туалет!
– Он в другой стороне!
– Ох, точно! Забыл спросонок!
– Давай по-быстрому! Вылет через пятнадцать минут, я как раз за тобой шел. Ты с вещами?
– Да какие там вещи…
Заскакиваю в кабинет, хватаю «АВС» и быстро оглядываюсь – не оставил ли следов эпистолярного творчества. Чернильцу в шкаф, пустые флаконы туда же, конверт и остаток бумаги просто смахнуть на пол… Вроде все нормально – почти такой же разгром, как и до моего «вселения» в этот «номер люкс».
Пулей вылетаю в коридор, не забыв выключить в оставляемом помещении свет. А ведь действительно приспичило, да и сходить «на дорожку» не помешает – бегу в туалет. Закончив гигиенические процедуры, уже спокойно подхожу к сопровождающему. Васенев ждет меня с улыбкой.
– Ну, ты и скоростной! – хмыкает сержант. – Пойдем!
Вот будет хохма, если на летное поле мы выйдем не через центральный подъезд, мимо билетных касс и почтовых ящиков, а через служебный вход. Но нет – Васенев ведет меня в главный зал.
– Подожди здесь минутку, я кое-что уточню! – Оставив меня буквально возле ящиков, сержант скрывается в дверке рядом с окошками касс.
Лучшего момента для отправки письма не найти! Незаметно оглядываюсь – никто в мою сторону не пялится. Бросаю конверт в узкую щель и делаю несколько шагов в сторону. Уф! По спине аж пот потек, чего не было даже во время перестрелки с немцами! Выходит, товарищ Глейман, что ты своих боишься больше, чем врагов? Возвращается Васенев, и мы выходим из здания аэровокзала. Снаружи уже стемнело. Сержант ведет к стоянкам транспортников. Один из них прогревает моторы, и возле него снуют люди с керосиновыми лампами и тусклыми электрофонариками в руках.
– Этот, что ли? – кивает на меня военный в кожаном реглане, стоящий у небольшой лесенки-трапа.
– Он самый! – передавая ему какую-то бумагу, ответил Васенев.
Летчик посветил на бумагу фонариком, прочитал и кивнул мне на открытый люк:
– Загружайся! Багаж есть?
– Нет!
– Ну и отлично! Взлет через минуту – мы только тебя ждали, все остальные на борту.
Я поднялся по лесенке в салон. Ого, да тут почти «бизнес-класс»! Обтянутые светлой тканью кресла стояли в одну шеренгу у каждого борта. Всего их тут было штук двадцать. На подголовниках чистые белые чехольчики. Может, тут и симпатичные стюардессы есть, разносящие крепкие напитки?
Товарищ в кожаном плаще влез следом за мной и сам убрал трап. Закрыв люк, летчик показал мне на ближайшее свободное кресло и, буркнув «Пристегнись!», ушел в нос самолета. Я уселся, положил на пол винтовку, поправил кобуру, нашел привязные ремни непривычного дизайна, застегнул обычную пряжку. Поерзал, привыкая, – все-таки путь предстоял неблизкий. Мешала «Астра» в кармане – переложил пистолет за пазуху. Вроде бы все?
Моторы за тонкой обшивкой оглушительно взревели, и лайнер тронулся, постепенно ускоряясь. Сам момент отрыва я даже не ощутил – просто перестало трясти. За иллюминатором показалась узкая красная полоска заката. Запад… Именно оттуда пришли на мою землю мерзкие двуногие скоты, принеся с собой страдания и смерть.
Я лишь в эту минуту отчетливо понял: самая страшная в истории моей страны война только-только началась. Закончился десятый день, а сколько их впереди? Страшных, кровавых… Больше тысячи? И десятки миллионов погибших, из которых две трети – мирные жители.
Мне удалось покарать полсотни поганых тварей… Капля в море! Надо научиться убивать их быстро и качественно. И не десятками, а тысячами. Надеюсь, в спецшколе мне покажут парочку хороших способов. Валуев пугал сложностями? И хрен с ними – у меня есть ЦЕЛЬ – уничтожить как можно больше вонючих немецких уродов. И я ее добьюсь!
Полоска заката осталась позади, самолет летел на восток.
Кажется, начинается новый этап моей жизни?
Характеристика из личного дела курсанта ШОН Игоря Петровича Глеймана
Глейман Игорь Петрович, 1924 года рождения;
место рождения: город Москва;
национальность – русский; родной язык – русский;
в другом подданстве или гражданстве не состоял;
социальное происхождение – из служащих;
партийное положение: член ВЛКСМ с 1939 года;
комсомольским взысканиям не подвергался;
образование – неоконченное среднее;
владеет немецким языком, степень владения – свободная;
под судом или следствием не состоял;
за границей не был;
за участие в боях против немецко-фашистских оккупантов награжден орденом Красной Звезды (Приказ № … от 28.06.41 г) и наградным оружием (пистолетом «Астра» № …) (Приказ № … от 01.07.41 г);
взысканий не имеет;
холост;
родственники:
мать – Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова, служащая;
отец – Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир РККА, подполковник
В период с 25 июня по 1 июля 1941 года И. П. Глейман участвовал в боях с немецко-фашистскими захватчиками во Львовской и Житомирской областях, был несколько раз контужен, но остался в строю. Зарекомендовал себя положительно. Проявил себя как умелый, смелый, дисциплинированный воин. Инициативен. Проявил значительные организаторские способности. Пользовался авторитетом среди товарищей. Политически устойчив. Энергичен. Хорошо умеет владеть собой, импульсивен, но контролирует себя. Способен быстро ориентироваться в незнакомой обстановке и принимать правильные решения. Трудности военной службы переносил стойко. Умеет хранить секреты.
В ходе личного знакомства и бесед с контролером (лейтенант госбезопасности В. С. Морозов) показал себя эрудированным во многих областях (в том числе в военном деле). Свободно участвует в разговоре на различные темы. Общителен. В своих высказываниях откровенен, принципиален. Мысли излагает четко и последовательно. Умеет расположить и заинтересовать собеседника. По отношению к окружающим честен и объективен.
Свободно владеет немецким языком, имитирует саксонский диалект.
Стреляет из любого вида оружия, выбивает не менее 90 очков.
Владеет первичными навыками рукопашного и ножевого боя.
Морально устойчив, в быту скромен до аскетизма. В коллективе пользуется уважением.
Произведена спецпроверка по линии НКВД на Глеймана И. П. и его близких родственников (список прилагается). Компрометирующих материалов не получено.
Предложение о зачислении на службу в органы НКВД воспринял серьезно, с чувством глубокой ответственности.
Согласно заключению ВВК признан годным к оперативной работе, здоров.
Первичная рекомендация для зачисления в ШОН подписана майором госбезопасности И. М. Ткаченко.
Заключение
На основании результатов проверки и изучения Глеймана Игоря Петровича —
Полагаем:
Зачислить И. П. Глеймана, 1924 г. р., в органы НКВД кандидатом на присвоение спецзвания.
Курсанта ШОН И. П. Глеймана, 1924 г. р., по своим личным качествам целесообразно использовать на оперативной работе.
notes
Назад: Из дневника генерала Гальдера
Дальше: 1
