Глава 15
Блин, что за мерзкий запах? На нашатырь похоже! Так это он и есть – открываю глаза и вижу чью-то руку, держащую перед носом ватку.
– Очнулся, милок? – спрашивает заботливый женский голос.
Зрение почему-то расфокусировано – отчетливо вижу свою грудь, накрытую белой простыней, а вот дальше – все в тумане.
– Пить хочешь? – не унимается женщина. – Или, может, утку?
Ага… Если припомнить, что крайний раз кушал на рассвете, а водичку пил после полудня… Желудок и кишки девственно пусты – зачем мне утка? А вот попить… и, как в том анекдоте про голодного студента, поесть, не мешает.
– Пи-и-ить! – выдыхаю практически беззвучно. Что-то с голосом – пытаюсь говорить, а выходит шипение. Но, похоже, меня поняли – женщина подносит к моим губам носик поильника. Ее рука пахнет чем-то резко-медицинским, но не противным, а… словно в детстве. Воображение сразу рисует образ немолодой медсестры. Которая уже на пенсии, но продолжает работать, потому что просто любит помогать людям.
Теплая ладонь осторожно касается затылка и приподнимает голову. Делаю первый глоток, за ним второй, третий… Эге, а у меня натуральный сушняк, словно после доброй пьянки. Вода в поильнике заканчивается слишком быстро.
– Еще! – прошу я. Голос немного окреп – звучит громче и отчетливей.
– Сейчас, милок! – покладисто отвечает женщина. Рядом, за пределами узкого сектора обзора, что-то звякает и возле моего лица снова появляется сосуд с драгоценной жидкостью.
– А вот теперь можно и утку! – выпив второй поильничек, говорю я. – И чего-нибудь пожрать!
– О, все-таки оклемался милок! – весело говорит женщина. – Сейчас спроворю, подожди минутку!
Ну, я могу и пять минут подождать. Лежу на чистом постельном белье, укрытый простыней, под головой мягкая подушка. Вот со зрением беда – фокусировка так и не наладилась. Ничего – дело наживное. Сейчас отолью, потом пожую, а там, глядишь, глаза в норму придут.
А кстати, что я здесь делаю? Здесь – скорее всего в больничке. Что со мной? И… кто я? Женщина назвала меня «милок». Это вообще ни о чем не говорит – общеупотребительное у пожилых женщин обращение, лишенное всякой сексуальной окраски. Но все же хоть какая-то инфа – я, по крайней мере, мужчина. А зовут меня… Как меня зовут? Хм… не помню. Херово, товарищ Глейман! Оп-па! Вспомнил! Глейман меня зовут! Странная фамилия… Я, случайно, не еврей? Глянуть бы под простыню – на предмет изучения целостности «достоинства». Вот только руки не шевелятся. А ноги? Пробуем… Нет, и ноги тоже – не двигаются. Здорово меня приложило! Так, так… погоди-ка… а почему у меня ничего не болит? Бляха-муха, я что – парализован? Вот жена обрадуется… Стоп! У меня есть жена? Из закоулков отшибленной памяти приходит «файл» – жена была, но вся вышла. Ты, милок, лет пять как в разводе. Старшие дети живут со мной – сын на пятом курсе, дочка школу в этом году закончит. А младшая, Светочка, с мамой осталась. Вижу ее только по выходным. Нет! Младшенькую зовут Иришка, а Светочка это… девчушка с перебитыми ногами, которая ждет меня на заброшенном хуторе!
Ждет меня, Игоря Викторовича Глеймана, сорокапятилетнего инженера-строителя, чудесным образом попавшего в тело своего деда, Игоря Петровича. Ждет не только она – еще полсотни ребятишек. А я тут валяюсь – на мягкой кровати, под чистой простыней. Как я сюда попал? Что случилось?
Мы с Альбиковым отправились за подмогой. Наткнулись на немецкую колонну… Потом случился налет наших бомберов. Ух, ну и взрывы были! Значит, там меня и приложило… Угу… а больничка совершенно случайно рядом оказалась. В немецком тылу…
Нет, что-то случилось позднее. Пытаюсь вспомнить, задумчиво почесывая лоб. Стой! Я почесываю лоб? Только что руки не шевелились! Ну-ка, а вторая? Левая тоже начала двигаться! А ноги? А вот ноги не хотят! Все-таки парализован? Изо всех сил щипаю себя за бедро. Бля-я-я! Больно-то как! Выдыхаю с облегчением – раз болит, значит не парализован.
– Ты чего шипишь, милок? – участливо спрашивает женщина. – Болит что-нибудь?
Теперь у меня получается немного сфокусировать зрение. В общем, реальный образ медсестры почти совпадает с воображаемым. Действительно, пожилая тетка, в опрятном белом халате и хитро завязанном платке на голове.
– Где я? – теперь слова даются гораздо легче.
– Так в госпитале ты, в Ровно! – с недоумением отвечает сестричка. – Ах да! Ты ведь без сознания был, не знаешь ничего.
– А как я сюда попал?
– Так тебя разведчики привезли. Сказали – геройский парень, лечите на совесть!
– Разведчики? Эти… ОсНаз НКВД?
– Нет, милок! Наши, армейские разведчики. Разведбат мехкорпуса.
– А с ними такого… сержанта не было?
– Как не быть, милок! Среди них сержантов много!
– Сержанта Альбикова? Он узбек.
– Нет, милок, узбеков я среди них не видела.
– Так… – я задумался. – А какое сегодня число?
– Двадцать восьмое июня, милок! Ты всего полдня в отключке-то пролежал. Организм крепкий! Пал Михалыч, главный наш, когда осматривал, так сказал: мол, контузия сильная да несколько глубоких ссадин на голове – прогноз неопределенный. Может, к вечеру очухаться, а может и… никогда. Голова-то – инструмент тонкий, ударов не любит! А тебе по ней-то несколько раз попало – одна ссадина давнишняя – дня два или три. Ну, а на руке у тебя рана не очень серьезная – царапина почти, до свадьбы заживет.
– Так… Полдня, значит… Вас как зовут, уважаемая?
– Ольга Гавриловна, милок. Давай-ка я тебе уточку-то поставлю…
– Ольга Гавриловна, дорогая! Не до уточки сейчас! Мне нужно срочно сообщить командованию о… У вас в госпитале особист есть?
– Есть, как не быть! – почему-то улыбнулась медсестра. – Александр Дмитриевич, серьезный мужчина!
– Гавриловна! Позови его! Срочно! Дело жизни и смерти!
– Так сейчас… – кинулась было к двери медсестра, но почти сразу прекратила суетиться и вернулась к моей койке. – Я тебе пока утку-то поставлю! А то его, может, и на месте нет. Пока найду, да пока он к тебе придет…
Вот ведь… Смиряюсь с неизбежным – бесполезно спорить с профессионалом.
Сотрудник Особого отдела появляется в сопровождении Гавриловны минут через десять. Мне сразу становится понятна улыбка медсестры – «серьезный мужчина» Александр Дмитриевич возмутительно молод, что совершенно не соответствовует занимаемой должности. К тому же молодой человек был худым, сутулым и носил большие круглые очки в железной оправе.
– Младший политрук Курицын, – представился юноша дребезжащим фальцетом.
– Игорь Глейман, – ответил я, внимательно разглядывая особиста. И не поймешь – повезло мне, что контрразведкой при госпитале занимается такой кадр, или наоборот.
– Глейман… ага… – буркнул себе под нос особист, и начал ковыряться в полевой сумке. Делал он это как-то нарочито неловко, доставая из планшета разнообразные предметы вроде карандашей и блокнотов и роняя все это добро на пол. Ронял, поднимал, запихивал назад в сумку, в общем, вел себя странновато. Наконец он извлек из недр комсомольский билет, раскрыл его и принялся молча изучать, периодически бросая на меня оценивающие взгляды и грозно, как ему казалось, хмуря бровки. Из чего я заключил – билет мой, и особист сверяет фотографию с оригиналом. Только делает это чересчур долго. Игра в переглядки продолжалась минуты три. Я терпеливо ждал.
В конце концов политруку это надоело, и он продолжил диалог.
– Назовите свое полное имя и дату рождения!
– Игорь Петрович Глейман. Пятнадцатое ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Место рождения – столица нашей Родины город Москва, роддом номер три имени Надежды Константиновны Крупской. Мать – Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Отец – Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир Рабоче-крестьянской Красной Армии, подполковник. Вы, Александр Дмитриевич, долго еще будете дурака валять? – не выдержал я.
– Что… что вы сказали? – оторопел юноша.
– Я спросил: долго ли вы еще намерены преступно тратить время, которого и без того осталось крайне мало, на малопродуктивные разговоры? – чувствую, что начинаю заводиться, и знаю, что это может выйти боком, но ничего с собой поделать не могу. – Вот прямо сейчас, в лесу, в пятидесяти километрах от города, погибают от ран несколько десятков детей старшего комсостава. И если вы продолжите свою игру в шпионов, то их смерть будет на вашей совести!
– А-а-а… – выдавил из себя «грозный контрразведчик».
С пареньком явно так никто не разговаривал, и он никак не мог перестроиться на новый лад. Буксовал на месте, хлопая глазами и раскрывая рот. Пришлось наносить добивающий удар…
– Ну, раз вы, Александр Дмитриевич, не в состоянии понять сказанных вам слов, то, пожалуйста, вызовите кого-нибудь постарше вас. И званием и… возрастом!
Все – этого удара юноша не перенес. Захлопнув рот, он вскочил с табуретки и торопливо, выронив по пути планшет, бросился вон из палаты.
Не слишком ли я круто взял? Вот сейчас он вернется с парочкой волкодавов… Или, учитывая мое «цветущее» физическое состояние, распорядится выставить у дверей пост.
Однако вернулся Курицын один. И довольно быстро – не прошло и пятнадцати минут.
– Простите, Игорь… э-э-э… Петрович, мне нужно было позвонить! – сказал особист. – Не скрою – насчет вас. В общем, вашу личность подтвердили… Пожалуйста, расскажите, что случилось с эшелоном, на котором вас эвакуировали?
Ого! Ему и про эшелон уже доложили! Хорошо работают, черти!
Я вкратце, без подробностей, изложил произошедшее с нами за три дня. На всякий случай опустил знакомство с Павленко и группой осназа. И про мою личную войну тоже докладывать не стал. Получилось совсем коротко: ехали в поезде, его разбомбили, потом приехали немцы и всех убили, спастись удалось только небольшой группе.
Курицын кивал, что-то записывал в блокнот, а когда я закончил говорить, начал задавать уточняющие вопросы. Типа: сколько вагонов было в эшелоне, скольким удалось уцелеть первоначально, сколько осталось после атаки танкистов, сколько было танков, сколько броневиков…
Мне в своей жизни довелось много раз общаться с «молчи-молчи»… И по делу, и так… в неформальной обстановке, за «рюмкой чая». Потому я знал – этакая нарочитая дотошность у них не от общей вредности, а исключительно по службе. Один знакомый «контрик» на работе изображал грубого солдафона, через слово употребляя идиомы из «русского командного», а в жизни оказался весьма тонким, душевным человеком, любителем джазовой музыки и знатоком любовной лирики Мицкевича.
Помня это, я отвечал на каверзные вопросы особиста без внутренней злости – что поделать, товарищ на службе. В целом особист не стал затягивать беседу (или допрос?), видимо, все для себя решив уже после телефонного звонка «кому-то». Узнав примерные координаты местоположения детей и их количество, Курицын поблагодарил за помощь, пожелал скорейшего выздоровления и, пообещав, что примет все меры, ускакал в неизвестном направлении.
А в палату робко вошла давешняя медсестра.
– Игорек, так я утку-то заберу? – спросила женщина.
Только сейчас я понял – что же так беспокоило меня все это время. Блин, так я разговаривал с контрразведчиком, лежа с горшком между ног! Меня разобрал такой смех, что Ольга Гавриловна, вытащив из-под меня «утку» (пустую!), испуганно перекрестилась.
– Может, тебе чего… успокоительного?
– Нет, спасибо, не надо… – отсмеявшись, ответил я. – Ты мне вот что скажи, Гавриловна: почему я в отдельной палате лежу? И почему ты, невзирая на неопределенный прогноз врача, начала меня нашатырем травить?
– Ох, милок… – вздохнула медсестра. – Экий ты… сообразительный… В отдельную палату тебя по личному распоряжению начштаба дивизии положили, а нашатырь я тебе подсунула из-за того, что ты песни петь начал. Решила, что ты в себя приходишь, вот и помогла…
– Песни? Что за песни? – испугался я. Мало ли чего я в бессознанке выдам – у меня репертуар очень богатый: от Верки Сердючки до Джо Дассена…
– Не разобрала… Что-то про артиллеристов… – покачала головой Ольга Гавриловна.
Уф! Повезло, можно сказать…
– Так тебе покушать нести?
– Неси, Гавриловна, неси, родная!
Медсестра принесла тарелку жидкого супчика и, невзирая на мои уверения, что руки уже действуют, стала кормить меня с ложечки, ласково приговаривая чуть ли не «за маму, за папу». Затем переключилась на обзор госпитальных новостей – принялась рассказывать, кто в какой палате лежит, да какой прогноз дает им всем и каждому в отдельности «строгий, но справедливый» главврач Пал Михалыч. Чтобы пустить поток ее красноречия в другое русло, я спросил про обстановку на фронте. Она оказалась неутешительной – немчура поганая давила везде, как асфальтовый каток, но были и локальные успехи РККА.
– Дубно-то назад отбили, милок! Да-да! Сегодня утром и отбили! С юго-запада восьмой мехкорпус, а с севера наш, девятнадцатый! Говорят, что танков немецких там стояло – и не сосчитать. На ремонте, стало быть, стояли, а тут наши – раз, и захватили! – с видимым удовольствием поведала Гавриловна, словно сама принимала личное участие в лихой атаке.
Это что же получается? Дубно ведь в глубоком немецком тылу… был. Я уже примерно держал в голове всю местную географию, не то что в первый день, и сообразил – далеко прорвавшаяся одиннадцатая танковая дивизия оказалась в окружении. Клещи мехкорпусов сомкнулись точно за ее спиной. А то, что в отбитом городе захватили кучу небоеспособных танков, говорит о том, что удар пришелся аккурат по ее тыловым подразделениям, в частности по ремонтникам.
– А под Острогом как?
– Так, нормально все… под Острогом… – с некоторой запинкой ответила Гавриловна.
– Ты точно знаешь или не в курсе? – уточнил я. – Что именно делается в Остроге? Взяли его немцы или нет?
– Взять-то взяли, – вздохнула медсестра. – Еще два дня назад. Потом наши его отбили, потом снова немцы… В общем, точно неизвестно, что там происходит. Может, уже снова отбили, а может, и нет.
Понятно – военное счастье переменчиво. К тому же здесь информация в режиме «онлайн» не передается. Вполне вероятно – город снова наш, только узнаем мы это часа через три-четыре. А что мне это дает? В плане спасения ребят? Да хрен его знает! Как поведут себя немцы в окружении? Разбредутся по лесам или будут прорываться компактной группой? Или, захватив Острог, вообще останутся на месте в ожидании внешней помощи? Ни хера я про их тактику не знаю… Но для спасения детишек лучше будет, если фашисты будут на жопе ровно сидеть, никуда не высовываться.
Выхлебав супчик, я откровенно устал. Аж испарина на лбу проступила. Хорошо меня вчера шарахнуло, если от такого простого дела в пот бросает! От предложенной доброй женщиной каши в качестве второго блюда я отказался, а вот стакан компота из сухофруктов выпил с большим удовольствием. Хотя и был он чересчур, до приторности, сладким и теплым. Сейчас бы ледяной, до зубной боли, минералки с газиком… Мечты, мечты…
Поблагодарив Гавриловну за угощение и развлечение (в виде новостей), гордо отказываюсь от «утки» (далась ей эта «утка»!). Медсестра уходит, пообещав привести для осмотра моего бренного тела главврача. А я, в ожидании визита местных эскулапов, принимаюсь за самотестирование.
Зрение? Получше, но все равно «туннельное» – все, что по бокам, расплывается. Руки? Шевелятся, но ту же ложку я бы не удержал. Ноги? Ноги до сих пор не двигаются! Голова? Пытаюсь приподняться, но резкий приступ головокружения бросает меня обратно на подушку. Ну, все ясно – не боец я. Укатали сивку… другие сивки. И что теперь со мной будет? Куда я, такая развалина, денусь? Дед с голодухи дистрофию получил и проблемы с сердцем на всю жизнь, а я, весь такой из себя боевой, заработал паралич. Вот и думай – что в итоге лучше?
– Ну что, ранбольной, как самочувствие? – с порога, не поздоровавшись, в лоб спросил молодой, лет тридцати, мужик в белом халате.
Это еще кто? Медбрат? И только по какой-то… угодливой улыбке Ольги Гавриловны догадываюсь – этот высокий худой парень с усталым равнодушным лицом и есть главврач.
– Спасибо, доктор, херово! – честно отвечаю я.
– Вот и хорошо! – машинально говорит Павел Михайлович, присаживаясь рядом и выверенным до автоматизма жестом нащупывая пульс. И только через пару секунд, сообразив, что мой ответ сильно отличается от бодро-привычного, вскидывает на меня внимательные глаза. – Э-э-э… в смысле? Тебе плохо? Что болит?
– Ничего не болит, но вот как раз это меня и тревожит! – пытаюсь пошутить я. – Если у больного ничего не болит, то он, скорее всего, уже мертв…
Врач едва заметно усмехается – шутка-то старая. Послушав через деревянную трубку (я такую только в кино видел) сердце и легкие, Павел Михалыч приступает к проверке рефлексов. Простучав молоточком нервные узлы, он недовольно кривится.
– Жить буду, доктор? – усмехаюсь я. Ожидая в ответ циничное: «будете, но плохо и недолго».
– Обязательно, ранбольной! Я на этом категорически настаиваю! – без улыбки сказал врач. – У тебя наблюдаются последствия контузии, но не в такой тяжелой форме, как я думал при первоначальном осмотре. Рефлексы постепенно восстанавливаются. Надеюсь, что через месяц-полтора ты будешь ходить.
– Полтора месяца? – удивленно говорю я.
– Боишься, что без тебя немцев разобьют?
Вот как раз этого я совсем не боялся. Четыре года тяжелой кровавой войны впереди – даже у сегодняшних сопляков будет возможность шашкой помахать…
– Хотелось бы побыстрей. Неохота овощем лежать…
– Обещаю – ты еще побегаешь! – серьезно говорит врач. – А сейчас мы тебе пару укольчиков поставим. Для общей бодрости! Пойдемте, Ольга Гавриловна, я сделаю назначение.
Консилиум покидает палату, и я снова оказываюсь предоставленным сам себе. После беготни последних дней – оно вроде как и неплохо – полежать отдохнуть. Но непривычно! Вроде бы сделал все, что планировал, – добрался до своих, сообщил о ребятишках. Но сердце не на месте… Понимаю, что с эвакуацией справятся и без меня, но так и тянет проконтролировать.
Однако накопившаяся усталость дает о себе знать – постепенно успокаиваюсь, веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон. Снится мирная жизнь – как мы с дочками гуляем по зоопарку, и младшая почему-то боится подходить к клеткам. Она у меня вообще жуткая трусиха – когда учил ее на велосипеде кататься, то страшно пугалась самых пологих спусков. Старшенькая смеется над страхом сестры. Смеется заливисто, постепенно переходя на бас…
И тут я понимаю – басовитый смех – это уже не сон. Это кто-то громко хохочет в коридоре госпиталя. Вот ведь распирает мужика… А голос-то… прямо-таки шаляпинский!
Внезапно в мою палату начинает пролезать нечто… В первый момент мне кажется – в дверь заталкивают шкаф, на угол которого, для убережения от царапин и пыли, накинули белый халат. Но следом за «углом» показывается чья-то мощная шея, обернутая отложным воротником защитного цвета… Вот это габариты! После встреченного Пети Валуева я не слишком удивлен, но все же… Чем здесь военных кормят, что их разносит вширь и в высоту?
Чтобы попасть в палату, мужику приходится нагнуться, одновременно протискиваясь боком. Хотя, надо признать, проделывает он это довольно ловко – видимо, сказывается постоянная практика.
– Ну, здорово, пионер! – рокочет великан, обдавая меня свежим перегаром.
– Здравствуй, дядя, коль не шутишь! – отвечаю, пытаясь сообразить – кого еще мне черт принес. Очередной представитель «кровавой гэбни»? На красных петлицах – один прямоугольничек. Это называется «шпала» – всплывает в памяти. Фиг их разберет, с этой геометрией, в каком он звании!
– Капитан Свистунов! – представляется здоровяк. – Командир роты отдельного разведбата. Это нам ты у переезда помог. За что тебя все ребята благодарят. Не напади ты с тыла – умылись бы мы кровушкой! Накрутили там немцы… И минометы, и пушки, и пулеметы… И все замаскировано… В общем, вот!
Капитан выставляет перед собой объемистый вещмешок.
– Это тебе хлопцы подарочек собрали, – объясняет Свистунов, видя мое недоумение.
– Спасибо, товарищ капитан! – искренне благодарю я.
– Тут и пожрать, и… это… – капитан щелкает себя по горлу знакомым жестом. – Хотя тебе, наверное, рано… И папиросы…
– Ничего, поменяю на конфеты… – усмехаюсь я.
Парни явно собирали гостинцы от чистого сердце – клали самые приятные для себя вещи, водку и курево.
– Поменяешь? – переспрашивает Свистунов, недоуменно морща лоб.
– Ага… Старшина, вы когда-нибудь портянки меняете? Да, но только на водку! – перефразирую анекдот про поручика Ржевского. Свистунов хмурит брови, но потом врубается и начинает ржать во всю мощь легких. Ох, ну и бас у человека!
В дверь испуганно заглядывает медсестра и еще какой-то молодой мужик с парой треугольников на петлицах.
– А ты веселый парень! – отхохотавшись, говорит капитан. – Тебя как зовут-то?
– Игорь Глейман.
– Ну, будем знакомы, Игорек! Можешь звать меня Лехой! – улыбается капитан. – А там, в коридорчике, сержант Стерх, мой мехвод. Эй, Степа, подь сюда!
В палату уверенно заходит тот военный, что заглядывал вместе с Гавриловной.
– Парнишка вполне себе ничего! – сообщает ему Свистунов. – Мы-то думали, ты при смерти – когда тебя везли, ты же бледный был, краше в гроб кладут. А здесь, смотрю, оклемался, порозовел малость… Вот что медицина с людьми-то делает!
– Тебе если что надо – ты нам только скажи! Из-под земли достанем! – обещает сержант.
– Винтовка у меня была… – начинаю я.
– В полном порядке твоя винтовка! – тут же отвечает сержант. – Я ее пока к себе в броневик прибрал. Знатная машинка! Где такую достал?
– На дороге нашел!
– Вот так прямо и на дороге? – усмехается капитан. – Так и лежала? Вместе с немецкими подсумками и ремнями?
– Ну… не сама по себе… – тоже усмехаюсь я. – В ремнях-то немец сидел…
– Живой? – подмигивает Свистунов.
– Тогда живой… был. Потом от удивления забыл, как дышать, и помер.
– От удивления? – брови Стерха поползли вверх.
– Ну а ты бы не удивился, если бы у тебя из груди штык торчал?
Разведчики понимающе переглядываются и одновременно качают головами.
– Ну, тогда мы, наверное, не будем так уж сильно удивляться тому, что ты в одиночку целую кучу врагов на переезде наколотил! – задумчиво говорит капитан.
– А то некоторые сомневались… – подхватывает сержант. – Думали, что тебе кто-то помогал! Где ты так драться научился?
– Папа – командир Красной Армии.
– Ах вот оно что… И в каком звании, если не секрет? – интересуется Свистунов.
– Подполковник.
Стерх восхищенно присвистывает.
– Я вот еще что хотел у вас спросить, товарищи… – начинаю я. – Тут такое дело…
– Говори, не бойся! – милостиво разрешает капитан.
– Вы там чуть дальше по дороге на юго-восток никого не встретили? Метрах в восьмистах?
– Хм… – капитан и сержант снова загадочно переглядываются. – Так ты, выходит, в курсе?
– Значит, встретили? – уточняю я.
– А кто там должен был сидеть? – прищурив глаза, спрашивает Свистунов.
– Сержант Альбиков с пленным немцем.
– Да, ты действительно в курсе… – кивает капитан, задумчиво разглядывая меня. – Тут, видишь ли, такое дело… Это, в общем-то, секрет… Степа, ну-ка, глянь там…
Сержант немедленно выскальзывает за дверь.
– Встретили мы этого сержанта и пленного с ним… – продолжает Свистунов, снизив громкость своего голоса до интимного шепота. – Только он не простым сержантом оказался…
– Я знаю. Он сержант госбезопасности!
– И это знаешь… – кивнул капитан. – Выходит, вы вместе шли?
– Вместе. По пути под бомбежку попали. Ему больше досталось. Вот я и вызвался к переезду на разведку сходить.
– Сходил, стало быть… – коротко хохотнул капитан. – Так вот: сержанта этого секретного мы в штаб корпуса отправили. Вместе с пленным. А уж куда он после подевался – я не знаю. У нас и без того дел полно было – мы на Дубно шли.
– Так это вы город взяли?
– Ну, не только мы… С юго-запада танкисты восьмого мехкорпуса ударили. Да там и немцев-то было… Хрен, да нихрена… Тыловики в основном. Зато на ремонте почти три десятка танков стояло – так их и захватили, без боя!
– Молодцы! – искренне похвалил я.
– Да и ты тоже… молодец! – усмехнулся капитан. – Ну, в общем… мы пойдем уже. Ты извини, что подшофе к тебя нагрянули – благодарность от командования получили, вот и решили малость обмыть. Ты это… выздоравливай! А мы тебя еще завтра навестим! Есть одна задумка у нас… Будь здоров!
– И вам не хворать!
Свистунов тем же маневром, что и при входе, боком и пригнув голову, покинул палату. И я услышал, как он громогласно пересказывает в коридоре услышанный от меня анекдот. Снова раздался жизнерадостный хохот, и я от всей души пожелал этим славным ребятам выжить в кровавой бане.
Вошла Гавриловна и, бормоча вполголоса какие-то невнятные упреки (ходють тут всякие!) в адрес нежданных посетителей, попыталась перенести в угол стоявший возле кровати вещмешок. Не тут-то было! Он оказался настолько тяжелым, что бедной медсестре пришлось тащить его по полу волоком. Что характерно – она даже не попыталась заглянуть внутрь, что наверняка сделала бы на ее месте моя современница.
Меня пока что содержимое мешка не интересовало – ни пить, ни курить, ни даже нормально поесть я все равно был не в состоянии. Зато организм настойчиво потребовал той самой «уточки».
– Гавриловна! – выдохнул я.
– Что, Игорек?
– Давай, родная, тащи свой сосуд! Пора!
После оправки мне значительно полегчало – начала шевелиться левая нога. Интересно, как это может быть взаимосвязано? Я в свое время наслушался всяких околомедицинских рассказов на тему полевых ранений. И все мои знакомые, и бойцы и врачи, соглашались: контузии – самый загадочный вид травм. Кто-то после них – как огурчик, а кто-то… тоже как огурчик, такой же зеленый и в пупырышках.
Через некоторое время у меня проснулся аппетит и я с большим удовольствием поел остывшей гречневой каши, оставшейся с обеда. Частично сам, частично с помощью Гавриловны. Потом, по старой хохляцкой пословице «Чому козак гладок? Поив и набок!», я почти мгновенно заснул. На этот раз мне не снилось ничего.
Проснулся, по ощущениям, через несколько часов, но за окном по-прежнему было светло. С этими длинными июньскими днями и не поймешь – что сейчас на дворе – уже ночь или все еще вечер? Или уже следующее утро? Скорее все-таки поздний вечер – через полчаса начало темнеть.
Оказалось, что визиты гостей на сегодня не закончились – когда стемнело окончательно, я вдруг услышал в коридоре осторожные шаги. Первым побуждением стало – спрятаться. С какого перепугу стукнула в голову мысль, что это за мной пришли убийцы, непонятно. Видать, все-таки крепко мне по башке прилетело… И я чуть не заорал, когда в палату заглянула чья-то голова.
– Игорь, ты здесь? – шепотом спросил невидимый в темноте посетитель.
И что ему ответить? Положительно? А если и вправду – прирежет? Меня сейчас соплей можно перешибить! Нет, промолчу… А он, глядишь, пойдет меня дальше искать. И найдет медсестру… Ее зарежет… Лучше уж сразу – только меня!
– Здесь я! – говорю, как мне кажется, громко. На самом деле шепчу точь-в-точь как ночной гость.
Однако следующий вопрос повергает меня в… шок!
– Не спишь? Можно к тебе?
Надо же, какой вежливый убийца!
– Не сплю, заходи!
Плохо различимая фигура проникает в палату и приближается к кровати. Чиркает спичка и при показавшемся яркой вспышкой слабеньком свете я вижу – передо мной Альбиков.
– Хуршед! Ну ты, гад, меня и напугал! Какого хрена ты крался?
– Я тоже рад тебя видеть! – ответил узбек. – А ногами я не топал, чтобы раненых не будить.
Логично… Да мать же вашу! И какого черта я так застремался? Темнота, что ли, подействовала?
– Присядь, вот там, справа от тебя, табуретка, – предложил я.
Сперва Хуршед зажег стоящую на тумбочке керосиновую лампу, а потом послушно сел.
– Мне про тебя уже разведчики рассказали. Ну, что тебя нашли… И тебя и немца.
– Капитан Свистунов заходил? – уточнил Альбиков.
– Он самый! Полный мешок каких-то подарков принес.
– Да, здорово ты их выручил! – сдержанно похвалил сержант. – Я проезжал через переезд. Половину потерь разведчики на тебя записали. Я, конечно, видел, что ты вчера утром вытворял, но даже мне стало удивительно – как? Как у тебя получилось?
– Просто повезло! – слабо машу рукой. – Стечение обстоятельств и эффект неожиданности.
– А вот мне кажется, что ты сам все эти обстоятельства и притягиваешь. Или создаешь… – задумчиво сказал сержант.
– Ты, Хуршед, это… завязывай с лирикой! Не надо строить дурацкие гипотезы на пустом месте. Ты мне лучше вот что скажи: как там наши? Их выручат?
– Надеюсь! – честно ответил Альбиков. – Сегодня вечером за ними вылетел самолет. Транспортный «Дуглас» из Житомира. На нем могут улететь все раненые. По времени – так они уже возвращаться должны. А завтра утром на хутор прибудет рота твоего знакомца Свистунова – заберет всех здоровых. Вот такой расклад…
– Спасибо, Хуршед! Ты здорово постарался!
– Не за что! Там не только твои товарищи, но и мои!
– Слушай, Хуршед, а ты можешь узнать, что с моим отцом?
– Узнал уже… – вздохнул сержант. – Его полк окружен под Луцком.
– Вот черт! – вырвалось у меня.
– Не расстраивайся! – попытался утешить Альбиков. – Сейчас много частей пробивается на восток. Прорвется твой отец, не сомневайся!
За годы жизни я смирился с тем фактом, что прадед погиб в сорок первом. И вот я сам здесь. Неужели история не изменилась хоть на чуть-чуть? С дедом-то совсем по-другому получилось – я все-таки вышел к своим, не сидеть мне теперь голодной зимой в партизанском отряде. А остальные события? Идут по прежнему руслу или?.. До сего момента я над такими глобальными вещами не задумывался – просто пытался выжить, как мог, и спасти окружающих. Выжил… Спас… Что делать дальше? Попробовать выручить прадеда? Но как? Я полупарализован, следовательно принять личное участие в боях уже не смогу. Подкинуть предкам информацию из будущего? Помочь переиграть войну? Блин, если бы я знал, что говорить! Ни хрена ведь не знаю! Толку от меня в этом отношении – ноль!
– Хуршед, скажи мне еще вот что… Ты ведь сегодня в штабе корпуса был?
– Да.
– Обстановку знаешь?
– В общих чертах… – уклончиво ответил Альбиков.
– Да мне подробности и не нужны! Ответь только: в штабе знают, что окружили одиннадцатую танковую?
– Знают. Вот только сил на разгром у нас не хватит. Большая часть подвижных соединений фронта связана боем на других направлениях. Основная масса немецких танкистов сгруппировалась под Острогом. Из самого города их выбили, но сил у них предостаточно – там только танков около сотни. Их, конечно, непрерывно бомбят. Задействованы три авиадивизии. Работу одной из эскадрилий ты вчера видел… Но… Хоть наши летуны и выбивают потихоньку вражескую технику и личный состав, все равно – их еще очень много остается. И ничего с этим мы не поделаем.
– Так отрезать им пути подвоза горючего и боеприпасов! – с воодушевлением предложил я. – Когда баки опустеют и нечем будет стрелять – сами сдадутся!
– Боюсь, что они до такого состояния тянуть не станут! – покачал головой Хуршед. – Как только возникнет реальная угроза полного разгрома – пойдут на прорыв. А непрерывной линии фронта у нас на этом направлении нет. Войска удерживают основные дороги. Немцы, кстати, их «панцерштрассе» называют… Это мне тот абверовец на допросе сказал…
– Раскололи? Важная птица?
– Да уж… Чин хоть и небольшой, да должность высокая… Раскололи, конечно. У нас даже немой заговорит. Его еще днем в Киев отправили, а оттуда сразу в Москву переправят. Можешь сверлить дырочку – на тебя представление написали. И не только за немца, а по совокупности, так сказать… Я предлагал «Знамя», но руководство решило ограничиться «Звездочкой». Так что – поздравляю!
– Служу трудовому народу!
– Вот и правильно! Служи дальше! – хмыкнул сержант. – Так, возвращаясь к перспективам полностью вырезать, как ты мечтаешь, всю окруженную танковую дивизию немцев… Думаю, что не выйдет – они в любой момент могут деру дать. А сплошного фронта, как я уже говорил, у нас нет. Да если бы и был – хрен их удержишь. Сейчас они выжидают – надеются на деблокаду извне. Над этим, кстати, еще одна танковая дивизия трудится – шестнадцатая. Наступает с северо-запада. А одиннадцатая стоит на месте – жаль, видать, отдавать захапанную территорию. Вот такая на данный час обстановка.
– Так немцев остановили или нет?
– На юго-западном фронте остановили. Сейчас время работает на нас – из глубины подтягиваются армии второго эшелона.
– А в Белоруссии?
– В Белоруссии пока плохо… Подробностей не знаю, но немцы там прут со страшной силой.
– Да, невесело… Это же как фронт прогнется, если здесь немцев остановили, а севернее они прорвутся?
– Ничего, наверху люди сидят поумнее нас с тобой – что-нибудь придумают… – неуверенно сказал Альбиков.
– Будем надеяться…
Помолчали несколько секунд, и тут я вспомнил о подарке разведчиков.
– Хуршед, глянь, пожалуйста, что в том мешке! Вон там, в углу!
Альбиков достал мешок, развязал горловину и стал выкладывать прямо на кровать: две буханки хлеба, большой круг колбасы, завернутый в оберточную бумагу двухкилограммовый кусок сала, две пачки папирос «Казбек», две пачки махорки, бутылку водки с сургучной пробкой, бутылку вина, две бутылки ситро и кулек конфет.
– Да, постарались ребята, – хмыкнул Хуршед, разглядывая сокровище. – Даже водку положили! Ты, может, покушать хочешь?
– Нет, Хуршед, к сожалению, никакого аппетита нет. Вот если только… кусок колбаски отломи и хлебушка! Не могу удержаться – так завлекательно пахнет! Ты, кстати, не стесняйся – возьми, что хочешь. Мне все равно столько не съесть.
– Спасибо, Игорь, но я, пожалуй, откажусь! – отрезая хлеб и колбасу складным ножом, вежливо сказал Альбиков.
Сделав корявый бутерброд, он передал его мне, и, пока я ел, смотрел в окно, чтобы не смущать. Одолеть бутер оказалось делом сложным – меня снова бросило в жар, на лбу выступила испарина. Поэтому я с благодарностью принял от Хуршеда бутылку ситро. Напиток оказался теплым, приторно-сладким, но помог «восстановить кислотно-щелочной баланс» – после нескольких глотков мне полегчало.
– Ладно, пойду я! – решительно сказал сержант, вставая с табуретки и собирая в мешок продукты. – Засиделся, а тебе отдыхать надо! Хотел тебя новостями порадовать…
– Порадовал, спасибо! – Я попытался протянуть руку и со второй попытки мне это удалось.
Альбиков осторожно пожал ее, поставил мешок на пол рядом с кроватью, развернулся, погасил лампу и быстро вышел из палаты.
– Как же так? Мальчишки воюют… – неразборчиво донеслось из коридора.
Я некоторое время лежал, пытаясь переварить информацию. Хотелось придумать нечто… стратегическое. Собрать в кулак мехкорпуса Юго-Западного фронта и ударить на север, под основание прорыва… Или наступать на Румынию, захватить нефтяные поля Плоешти… Однако вскоре, поймав себя на обдумывании воздушного десанта на Берлин, я понял, что занимаюсь ерундой. Мало того что, придумай я даже самую крутую операцию, никто меня слушать не станет, так ведь… и не придумывается! В голову лезет натуральный бред! Полководец из меня, как из некоей субстанции пуля…
Так ничего толкового и не придумав, я снова заснул. В этот раз мне приснился Путин, назначивший меня министром здравоохранения. На мою попытку объяснить, что я в этом ничего не смыслю, президент твердо сказал: «Научишься!»
