1 февраля 1915 г. я приехал с фронта в Варшаву и нашел письмо Б. М. Шапирова от 25 января, который писал: «Графиня М. И. Витте просит сообщить, приедете ли вы скоро в Петроград, если же не скоро, то не найдете ли возможность, чтобы граф С. Ю. приехал к вам в Варшаву. Граф В<итте> желал бы посоветоваться с вами и быть вами исследованным. Вы знаете, какое доверие к вам питает граф В<итте>, не говорю уже о дружеском расположении к вам. Может быть, вы найдете возможным помочь ему в данном случае, где действительно ваша помощь ему очень нужна».

Я собирался в Петроград на несколько дней и ответил, что приеду 5 февраля утром.

Из разговора с Шапировым 6 февраля я узнал, в чем состоит болезнь графа С. Ю. – он заболел месяца два тому назад, очень страдал и сильно похудел. Есть основание думать о раке во внутренних органах. По-видимому, проф<ессор> С. П. Федоров склонен признать наличность злокачественной опухоли, но операции не советует. Видимо, положение очень серьезное, но, по словам Шапирова, не вполне выясненное.

С. Ю. был человек очень мнительный, всегда любил лечиться и советоваться с врачами. После исследования он всегда требовал самого подробного объяснения всех мельчайших симптомов и мотивов назначенного лечения, иногда вступая в спор. При всем своем уважении к науке и своем выдающемся уме он нередко в этих спорах бывал поразительно наивен, примитивен и даже комичен, не допуская даже мысли, что есть вопросы, которых он понять не может, не имея специального образования. Тем не менее я любил эти «консультации» с ним, так как поговорить и поспорить с ним было всегда интересно.

Когда я ровно в назначенное время в 11 ¹/₂ часов вошел в кабинет С. Ю., у него уже сидели его врачи и жена. При моем появлении С. Ю. встал и пошел мне навстречу, и я сразу увидел, что от него осталась половина, платье висело на нем, как мешок, на лице было написано, что он действительно тяжело болен. Его умные глаза пытливо смотрели на меня, пока мы здоровались. Зная его хорошо, я тут же поставил два диагноза: несомненно, у него где-то был рак, это во-первых; во-вторых, он несомненно боялся этого, догадывался, что дело неладно, и пристально смотрел на меня, чтобы по выражению моего лица уловить первое мое впечатление. Я сразу сообразил, что сказать ему в утешение обычную фразу: а вы, граф, мало изменились, – значило тотчас же потерять его доверие. Таким людям надо всегда сначала говорить правду в глаза, чтобы в первый же момент купить их доверие, чтобы потом постепенно начать говорить им неправду.

«Однако здорово вы похудели, С. Ю., – сказал я ему в упор, – и давно это?»

«Всего за какие-нибудь два месяца, вот посмотрите, – оттянув вперед свой пиджак, ответил он мне, видимо, уже несколько успокоенный моим смелым приступом. – Я потерял около двух пудов в весе», – продолжал он. «Ну это от того, – поспешил перебить графа Шапиров, – что С. Ю. очень волновался, страдал и не спал по ночам». Видимо, Шапиров испугался моего слишком откровенного заявления, однако совершенно напрасно, так как мой уверенный тон сразу же вселил [в] С. Ю. некоторую надежду. Такова психика тяжелых больных и даже очень умных людей.

«Ну, это преувеличено, – заметил С. Ю., – страдания были не так уж велики, и сплю я теперь лучше – и все продолжаю худеть».

«В этом уже мы разберемся, С. Ю., – возразил я, – для такого похудания может быть тысяча причин. Сядем, и расскажите мне, как и когда вы заболели». С. Ю., по обычаю равномерно отчеканивая слова, тонко и подробно рассказал мне историю своей болезни и с увлечением показал мне и пытался разъяснить две-три рентгенограммы, но даже о возможности злокачественной опухоли не сказал ни слова.

«Мне очень важно ваше мнение о них как клинициста, – говорил мне С. Ю., – можно и нужно ли меня оперировать? Проф<ессор> Федоров сказал мне, что он в подобных случаях с успехом оперировал несколько раз, но считает нужную здесь операцию очень трудной, небезопасной и неприятной. Неприятна она потому, что ее надо делать в два сеанса, и вот между этими двумя моментами получается крайне неприятное положение для больного. А вы делали эту операцию?» – «Делал, и не раз, с прекрасным результатом, но я делаю ее в один сеанс… Но что же говорить об операции, когда она, может быть, и не нужна, – сказал я, – прежде я вас поисследую, затем подумаю, а потом скажу вам всю правду». Говорил я это и уже знал вперед, что придется говорить после исследования.

Осмотр больного сразу показал мне наличность ясно определяемой, бесспорно злокачественной, вероятно раковой, опухоли уже в значительно развитой степени. Окончив исследование, я сказал С. Ю., что нашел одну железу очень увеличенной, но объяснил, что это удел возраста, что же касается операции, то мне надо подумать и поговорить с товарищами.

С. Ю. проводил врачей в свой кабинет и сам, без нашей о том просьбы, ушел.

Наш разговор был непродолжительный, я легко убедил моих коллег, что, к сожалению, у больного рак, и в таком состоянии, когда операция бесцельна и не подает никакой надежды на успех, что вообще положение графа безнадежно. Я сократил наше совещание до возможного, чтобы не вселять подозрений у С. Ю., и пригласил его в кабинет. Графиня не пришла и нашей резолюции не выслушала, меня это отчасти удивило, но я узнал тут выдающийся ум этой женщины: своим отсутствием она показала С. Ю. свою уверенность в благоприятности наших заключений. С другой стороны, она, видимо, уже раньше поняла бесцельность этого совещания, которое не могло изменить ее уже сложившееся мнение, что спасения для С. Ю. нет. Я сказал С. Ю., что опухоль при исследовании представляется доброкачественной, объяснил ему причины всех симптомов болезни, логически доказал ему отсутствие показаний для операции и назначил лечение. С. Ю. слушал спокойно, но был грустен, попробовал было настаивать на операции, но, к моему удивлению, мало возражал и скоро согласился на мои предложения. Мне не понравилось, что он ни разу не упомянул ни одним словом о возможности рака, хотя, несомненно, отлично понимал, в чем кроется вся опасность. Видимо, он боялся коснуться этого вопроса, но я перечислил ему все мои соображения, по которым опухоль следовало признать доброкачественной и, следовательно, неопасной для жизни. Он спросил меня только: «Но ведь при моем состоянии операция все же вполне возможна?», – но не добавил того, что он, несомненно, думал: «Ведь вы не потому отказываетесь от операции, что она невозможна, или потому, что уже поздно?» Первую половину своей мысли он высказал, чтобы косвенно получить ответ на вторую половину, которую высказать громко не решился. В его разговоре этот раз меня поразила какая-то апатия, отсутствие свойственной его натуре энергии, даже не присущая его характеру сговорчивость. Не думаю, чтобы он поверил мне в глубине своей души, почему и был так грустен, но ему хотелось верить, и он как будто верил, сам обманывая себя.

Мы пошли завтракать. Жене он сказал только коротко: «Ник<о-лай> Ал<ександрович> не хочет меня оперировать, и я подчиняюсь». Она ничего не ответила ему, но незаметно взглянула на меня, все поняла, но осталась такой же спокойной, как была раньше. «Я угощу вас тем, что вы, наверное, давно уже не видели», – обратилась она ко мне и налила мне рюмку чистой казенной водки.

«Да, давно я не пил этого», – ответил я, не впервые удивляясь поразительной выдержке.

«А знаете, – вставил С. Ю., – как это ни странно, а после запрещения продажи водки мне хотелось иметь у себя хоть несколько бутылок ее. Вы знаете, что я ведь водки не пил и не пью, конечно, а вот так – захотелось. Послал за разрешением – не дали, говорят: без предписания врача нельзя. Я заупрямился, но не могу же я лечиться водкой. Вот мы с доктором и придумали: выписали требование на 10 бутылок водки для обтирания тела. Так только и получил. Я теперь угощаю друзей, которые водку пьют, и доставляю им удовольствие». Мы посмеялись, как меняются времена: С. Ю. Витте надо прибегнуть к обману, чтобы получить 10 бутылок водки, которую он в рот не берет.

За завтраком присутствовал 10-летний внук графини, маленький Нарышкин, которого С. Ю. считал и своим внуком, хотя В. С. Нарышкина, его мама, была дочь М. И. С. Ю. представил мне очень важно своего внука и очень расхвалил мне его. Он, видимо, боготворил этого мальчика, но и отношения последнего к дедушке были удивительно нежные. С. Ю., как он мне сказал, считал мальчика очень умным и очень гордился этим, как будто этот ум происходил от него, хотя ведь в мальчике не было ни одной капли крови «дедушки». Какой странный самообман у такого умного человека! Еще страннее было то, что С. Ю. Витте, политической платформы которого никто уловить не мог, но которого двор и очень многие сановники считали социалистом, интернационалом, демагогом, чуть ли не анархистом, сам бесспорно кичился тем, что у него был «внук» Нарышкин, хотя он только способствовал, может быть, замужеству своей приемной дочки, – удивительные оригинальные черты встречаются в характере даже таких выдающихся по уму людей, каким был С. Ю. Во всяком случае, трогательно было видеть эту дружбу между маститым умирающим государственным человеком и симпатичным ребенком.

Графиня за завтраком все время молчала, изредка давая приказания прислуге, и усиленно заботилась об угощении своих гостей.

С. Ю. спросил меня что-то о войне, я воспользовался случаем и сказал ему следующее: по-моему, один из крупных факторов, препятствующих нашим более определенным успехам на войне, – это железные дороги, т. е. неумелое пользование ими. Не стоит говорить, конечно, какое громадное значение для целей войны имеет прибыльное железнодорожное движение в смысле переброски войск, подвоза армии боевого и пищевого снабжения, эвакуации раненых и т. п., между тем везде заторы, «пробки», а пропускная способность наших дорог теперь меньше, чем в мирное время. По-моему, происходит это потому, что все дело передано в руки военных, практически совершенно с ним не знакомых. Думаю, что было бы правильнее снова призвать к делу специалистов. Крайне интересно знать в этом отношении мнение такого знатока дела, как граф С. Ю. Витте.

С. Ю. положил вилку и стал говорить, видимо, на любимую тему тоном лекции:

– Видите, в любом учебнике по эксплуатации железных дорог на первой странице можно прочитать, что дело это требует не столько знания, сколько умения. Для организации правильного движения и развития наибольшей пропускной способности жел<езных> дорог не нужно специальных знаний, а нужны сноровка, практический навык, поэтому руководить этим делом и исполнять его могут только люди, знакомые с ним на практике. Есть такие приемы, описание которых в учебнике немыслимо.

И пошел, пошел. Говорил он, по обычаю, интересно, но на этот раз длинно, и так увлекся, что говорил до конца завтрака, хотя вышеприведенное давало вполне ясный, определенный, краткий и всякому понятный ответ на поставленный мною вопрос. Тут я пожалел, что затронул данный вопрос, ибо этим невольно лишил себя возможности побеседовать с С. Ю. по другим интересным вопросам дня.

При всем этом я не мог не заметить значительной перемены в интеллектуальных способностях этого большого умницы. Ответить на поставленные вопросы в тоне лекции С. Ю. любил и раньше, но обычно он был в своих речах краток, сжат, образен и логичен, он говорил только нужное, чтобы быть понятым. На этот раз ответ на вопрос не требовал разжевывания, но С. Ю. входил в ненужные подробности, отвлекался, повторялся и в конце концов проговорил около получаса, не дал мне сути в своем ответе: как же быть, чтобы исправить дело теперь, – т. е., иначе говоря, он, в сущности, подтвердил только высказанные мною мысли, не прибавив ничего нового.

Я уехал с тяжелым чувством. Я видел перед собой не блестевшего своим умом и репликами знаменитого Витте, а болтливого старика, в речах которого уже чувствовался предстоящий маразм.

Когда мы прощались, графиня сказала мужу шепотом: «Ну что же, Ник<олай> Ал<ександрович> сказал мне, что не считает твое положение особенно серьезным, более неприятным, чем опасным». Сказала она это, хотя ничего меня и не спрашивала. Он ничего на это не ответил. Мне казалось, что оба они, и муж и жена, отлично понимали сокровенные мысли друг друга, но… не говорили о них…

Вскоре, уже будучи в Ставке, я прочитал в газетах туманное сообщение о почти скоропостижной смерти С. Ю. Видевшие его за последнюю болезнь врачи говорили мне потом, что он погиб за двое-трое суток от воспаления мозговой оболочки, присоединившейся к воспалению среднего уха при инфлюэнце. Во всяком случае, Россия потеряла в графе С. Ю. Витте очень много – здоровым он мог бы быть ей очень и очень полезен, особенно в тяжелые ее минуты.