Вскоре после начала войны я заехал к нему. Он очень много говорил о войне и почти пророчески определял последствия этой «глупейшей для России войны».

Менее всего, по мнению Витте, России следовало вмешиваться в эту войну.

– Эта война, давно назревавшая между Англией и Германией из-за интересов на мировых рынках, благодаря искусной дипломатии англичан и идиотизму наших дипломатов, получила неестественное направление.

– Я предупреждал об этом, но меня не хотели слушать. В конце концов, Россия явилась застрельщицей в этой войне. А когда Англия, которой эта война и была нужна, вмешалась в войну, то Россия ее за это благодарила. Такого дурака Россия еще никогда не валяла.

Говоря о последствиях войны, Витте отметил, что она затянется, что никто из этой войны не выйдет победителем, что видимый победитель не будет знать, как разделаться с последствиями своей победы, и что, в конце концов, эта война будет стоить всем строям Европы головы. Война эта, по мнению гр<афа> Витте, будет провиденциальной. Она должна привести к коренному изменению общей системы начатия войн.

Нынешняя система ужасна тем, что ее затевают в кабинетах дипломаты, сами ничем не рискующие, а проливают кровь по большей части люди, не одушевленные идеей, за которую воюют, или просто чуждые ей. И особенно резко это сказывается в России.

Во время войны гр<аф> Витте пытался обратить на себя внимание. С этой целью он написал письмо следующего содержания вел<икому> кн<язю> Константину Константиновичу:

Ваше императорское высочество.

Живя в кровавой и воспаленной атмосфере совершающейся великой бойни культурных народов, люди страдают не только тем, что творится, но и тем, что им приходит на ум. Вот и меня не оставляет мучительная мысль: не проливает ли Россия потоки крови и не бросает ли свое достояние в пламя войны и ее последствий преимущественно для блага коварного Альбиона, еще так недавно направившего на нас Японию! Не ведет ли Англия нас на поводу и не приведет ли в такое положение, которое затем потребует от нашего потомства массы жертв, чтобы избавиться от нового друга?

Ведь история ее отношений к Испании и Франции до уничтожения их конкуренции на морях служит некоторой иллюстрацией ее отношения к современной Германии, с которой английские деятели поклялись вести войну, по выражению одного русского дипломата, «до последней капли русской крови». Эти мучительные вопросы меня тревожат. Я думал, на чей авторитетный анализ их представить. У меня блеснула мысль представить их на благо-воззрение вашего высочества. Но зная, в каком великом горе вы находитесь, я обратился за советом к Р. Ю. Минкельде. Он мне сообщил, что ныне представиться невозможно, но что ваше высочество просите письменно изложить мою мысль. Мотивировать мои мысли письменно потребовало бы много времени, – но суть моих сомнений представлена выше.

До сих пор в моей памяти сохраняется мое последнее свидание с графом Витте. Недели за две до его смерти я позвонил к нему на квартиру с просьбой узнать, могу ли я заехать. К телефону подошла его супруга и сказала, что он принять не может, так как очень плохо себя чувствует. А на другой день он сам вызвал меня по телефону, сказал, что чувствует себя лучше, и просил заехать.

До того я не видел его около двух месяцев. Я не узнал его; он страшно исхудал, глаза ввалились и были мертвые, как стеклянные. Видно было, что его преследуют мрачные предчувствия.

– Скажите, как вы меня находите? – спросил он, глядя на меня в упор.

Я посмотрел на него и ничего не ответил.

С. Ю. Витте сразу перевел разговор на другую тему.

Уехал я под впечатлением, что это человек конченый.

Через два дня он утром позвонил мне по телефону. Только что состоялось назначение нового министра торговли князя Шаховского. Голос Витте звучал довольно бодро. Он был даже в несколько шутливом настроении.

– Я по вашим глазам, – сказал он, – третьего дня видел, что вы меня похоронили, а я чувствую, что оправляюсь. Как вам нравится новое назначение?

– А что вы по этому поводу скажете?

– Что же сказать? Шаховской моложе Тимашева и еще глупее. А вообще он не министр, а…

Эпитет был очень густой.

Мы условились, что я через несколько дней заеду.

Но больше мне видеть его не пришлось. В тот же день он слег и больше не вставал.

Даже после смерти Витте Николай II остался верен своей ненависти и своей мелочной мстительности: он не послал вдове сочувственной телеграммы. Зато, как только Витте испустил последний вздох, царь прислал на квартиру его своих чиновников, конфисковавших бумаги покойного. Главные бумаги покойного хранились в Биаррице, и царю не удалось добыть их.

Перед смертью Витте завещал, чтобы на надгробном камне на его могиле был высечен текст Манифеста 17 октября. Николай II воспретил это. Когда памятник был открыт, то наверху камня была надпись: «Граф С. Ю. Витте». И затем даты рождения и смерти, а в самом низу надпись: «17 октября 1905 года».

Только после Февральской революции промежуток между верхней и нижней надписями был заполнен текстом манифеста.