Зеештадт-Асперн на востоке Вены был самым масштабным проектом городской застройки, какой когда-либо затевался в австрийской столице. Стройка тянулась здесь уже много лет, и конца ей видно не было. Впрочем, первые квартиры были сданы.

Дома стояли вокруг большого озера грунтовых вод, окружённого парком. От станции метро Эвелин и Фло прошли к пешеходному мосту, переброшенному через один из заливов к жилым корпусам. Дорожка освещалась лишь местами, а молодые кустики по обеим её сторонам, защищённые от мороза, всё ещё торчали в зелёных полиэтиленовых мешках.

Над озеленённым холмом свистел ветер, и от его порывов шуршал прибрежный камыш. Когда комплекс будет наконец достроен, выглядеть он, без сомнения, будет великолепно — но пока повсюду стояли строительные вагончики, а вдоль тротуаров валялись пластиковые трубы.

Эвелин подняла воротник пальто и огляделась. После недолгих поисков они отыскали нужный дом: среди прочих фамилий на табличке домофона значилась и «Дрёгер».

В эту самую минуту из подъезда вышла женщина с детской коляской. Сообразительный Фло мгновенно подставил ногу, не давая двери захлопнуться.

Госпожа Дрёгер? — едва не сорвалось у Эвелин с языка. Но она вовремя удержалась: у той были девочки-близнецы, а в коляске лежал лишь один ребёнок.

Они быстро вошли в дом, поднялись на лифте на третий этаж, указанный на панели домофона, и позвонили в квартиру с табличкой «Дрёгер». Едва трель смолкла, из-за двери донёсся детский плач. В подъезде пахло силиконом и чистящим средством. Наконец им открыли.

— Да, слушаю? — спросила молодая женщина с длинными рыжими волосами.

— Эвелин Майерс, адвокат. — Она показала удостоверение. — А это мой ассистент Флориан Цок. Мы хотели бы поговорить с вами или с вашим мужем.

— А о чём?

— О его исчезновении.

Женщина уставилась на гостью расширившимися глазами. В следующую секунду дети завопили так пронзительно, что ей пришлось обернуться:

— Да угомонитесь же вы наконец!

Эвелин воспользовалась моментом, кивком велела Фло следовать за собой и шагнула в прихожую. Фло вошёл следом и закрыл за собой дверь.

— Спасибо, что пригласили нас.

— Но я вас не…

— Понимаю, в коридоре такое обсуждать вам не хочется, — мягко перебила Эвелин.

То, что мне нужно, можно выудить только напором, не давая ей ни секунды на раздумья.

— Ваш муж подозревается в совершении уголовно наказуемого деяния, и, прежде чем дело дойдёт до полицейского допроса и обвинения, нам важно с ним поговорить.

Фло сглотнул. Похоже, он только сейчас осознал, как далеко мы высунулись. Если они ошиблись и Геральд Дрёгер вдруг выйдет в прихожую, объясняться им придётся очень долго. Но пока этого не происходило.

Госпоже Дрёгер было от силы двадцать три, и из-за россыпи веснушек она казалась почти подростком. Однако её хрупкая фигурка выглядела измождённой, а узкие глаза с тёмными кругами под ними выдавали бессонные ночи с дочками. Возможно, одна из девочек ещё и приболела — оттого и кричала так надрывно.

— Мужа нет дома. О чём, собственно, речь? — Она заправила прядь за ухо и нервно теребила блузку.

— Симпатичный район, — заметил Фло. — Давно здесь живёте?

— Год. Но к чему?..

Из детской выбежали девочки — лет двух, не больше. На обеих были одинаковые голубые платьица в цветочек; они вцепились в мамину юбку слева и справа, обе с большим пальцем во рту, и большими стеклянными глазами уставились на Эвелин. Носики у малышек покраснели — обе явно были простужены.

— У вас красивые шторы, милая обстановка и очень славные фотографии, — отметил Фло и наклонился к детям. — Ну что, девчушки?

Очень славные фотографии? Это что, он сейчас и впрямь произнёс?

Эвелин перевела взгляд на снимки в рамках над комодом. На одном дети в шапочках с помпонами сидели на санках, которые тащил мужчина.

А, вот оно что. Фло подал мне знак.

На свадебной фотографии госпожа Дрёгер позировала рядом с мужем. Кремовое подвенечное платье, скроенное с расчётом, всё же не могло скрыть, что беременность тогда была уже на солидном сроке.

Эвелин внимательно всмотрелась в мужчину в тёмном костюме с белым цветком в петлице. Так, значит, выглядел Геральд Дрёгер до автомобильной аварии. Сходство с нашим клиентом поразительное. Мы по адресу. А раз госпожа Дрёгер не возразила, что муж исчез, — значит, и здесь я попала в точку.

— Перейдём к первому вопросу, — сказала Эвелин. — Где ваш муж?

— Кто, говорите, вы такие?

Эвелин снова показала удостоверение и объяснила, кто они с Фло.

Госпожа Дрёгер вчиталась в документ, потом подняла глаза.

— Геральд наделал долгов. Больших долгов.

— Кредит на эту квартиру?

Хозяйка покачала головой.

— И это тоже. Но главное — казино. У него была игровая зависимость. Он надеялся отыграться, чтобы поскорее закрыть платежи по кредиту. Стресс на работе, проигрыши, двое детей, давление банка… всё это его раздавило. Он сбежал, оставив только прощальное письмо: что уезжает за границу и чтобы мы его не искали.

— Когда это случилось?

— Четыре дня назад, в понедельник.

— Точнее?

Госпожа Дрёгер задумалась.

— Утром он ушёл из дома, а часов в десять, когда я доставала почту из ящика, нашла записку. В предыдущие выходные всё ещё было нормально.

Как же, — подумала Эвелин. Именно в те выходные с Дрёгером, видимо, и проводили инструктаж — кто-то должен был вбить ему в голову все факты и детали.

— Вы подавали заявление о пропаже?

— Конечно. В тот же день пошла с детьми в полицию.

С той минуты, как Эвелин вошла в квартиру, её не покидало недоумение: почему женщина так покладиста. Любая другая давно бы выставила их за дверь. К тому же рассказ звучал слишком гладко — точь-в-точь как признание Михаэля Коттена. Хорошо отрепетированный спектакль, не более того.

— Ваш муж задолжал в одном из казино концерна Коттена? Того самого, на который работал?

Дрёгер пожала плечами.

— Откуда мне знать, где он просиживал вечера?

— Можно взглянуть на письмо?

Нехотя хозяйка выдвинула ящик и протянула ей листок.

Эвелин надела очки и пробежала глазами строки:

 

«Ты не поймёшь, поэтому я даже не пытаюсь объяснить. Прости. Я должен уйти, пока девочки ещё малы и быстро меня забудут. Поцелуй за меня детей. Не ищи меня. Прощай, Геральд».

 

— Откуда же вы знаете, что муж уехал за границу? — спросила Эвелин. — Здесь об этом ни слова.

Госпожа Дрёгер молча сжала челюсти.

Так я и думала.

Эвелин попыталась воскресить в памяти подпись Михаэля Коттена под признанием. Почерки, разумеется, не были идентичны — это, безусловно, входило в план, — но кое-что общее всё же угадывалось. Петля в «о» и вытянутый кверху штрих в «а». Графологическая экспертиза внесёт ясность.

— Можно сфотографировать письмо?

Женщина выхватила листок у неё из рук и сложила вдвое.

— Разумеется, нет.

Итак, до этого места её подготовили. Стоит шагнуть дальше — упрётся. Но это и нужно проверить.

— Откуда деньги на вашем счёте?

Дрёгер нахмурилась.

— Вы о чём? — Она инстинктивно задвинула детей себе за спину.

— Откуда деньги? — повторила Эвелин, не сводя с неё глаз.

Теперь она в ловушке. Пригрозит заявлением о нарушении банковской тайны — придётся признать, что деньги действительно получены. Но настолько глупа она не была.

— Вы так и не сказали, зачем явились и зачем вам мой муж, — отозвалась хозяйка. — Хотя, честно говоря, мне это уже неинтересно. У меня и без того хватает забот. Его нет! А теперь и вы — убирайтесь!

Что ж, тогда — жёстко.

— Вы, видимо, не понимаете, — начала Эвелин, — что ваш муж замешан в преступной махинации, и вы — если откажетесь сотрудничать — становитесь соучастницей.

— Если я скажу, откуда деньги, вы уйдёте? — Голос женщины задрожал.

Теперь Эвелин даже стало её немного жаль.

— Если скажете правду — да.

— Это кредит из лихтенштейнского банка. — Дрёгер провела пальцами по носу. — Больше я говорить не обязана.

— Госпожа Дрёгер. — Эвелин улыбнулась. — Когда человек лжёт, выброс адреналина непроизвольно раздражает капилляры в носу. Поэтому лжецы бессознательно тянутся к лицу — почесать. Как только что сделали вы.

Глаза хозяйки полыхнули гневом.

— Немедленно покиньте мою квартиру!

Эвелин глубоко вдохнула.

— Своим исчезновением и принятием чужой личности ваш муж покрывает убийцу. Михаэля Коттена. Ваш муж сядет в тюрьму вместо него. Понимаете, что это значит? — Эвелин не дала ей вставить слово и сама же ответила: — Вы об этом знали и получили полтора миллиона евро отступных. Тем самым вы укрываете настоящего преступника и становитесь соучастницей сокрытия обстоятельств убийства.

Она шагнула ближе и понизила голос:

— Это приравнивается к пособничеству. Вы понимаете? В худшем случае вам грозит до пяти лет тюрьмы.

— И как только вы окажетесь в следственном изоляторе, — подхватил Фло, — у вас отнимут детей. Я не вижу на стенах фотографий бабушек и дедушек. Если для девочек не найдётся опекуна, их отправят в детский дом. И прощайте, чудесная квартира в Зеештадте. Вместо неё — пятиместная палата с такими же травмированными детьми и раз в неделю свидание с мамой за решёткой. Поверьте, это не та перспектива, какую хочется ребёнку.

Конечно, наши слова жестокие, а угрозы юридически не выдерживают критики, — мелькнуло у Эвелин. Но иначе её не разговорить.

— И вдобавок, — добавила она вслух, — я сомневаюсь, что вы вообще обращались в полицию.

— Почему?

— Любой участок получил бы фотографию вашего мужа, и весь план — подменить его убийцей как можно незаметнее — рухнул бы в тот же день. Кстати, проверить, были ли вы в полиции, проще простого.

— Чёрт, чёрт!

Госпожа Дрёгер развернулась и подтолкнула девочек обратно в детскую. Наклонилась к ним, смахнула слезу и понизила голос:

— Маме нужно кое-что обсудить с этой тётей, хорошо? Посидите тихонько, ведите себя умницами. Я скоро приду, и мы поиграем в кукольный домик.

Она выпрямилась, прикрыла дверь и обернулась.

— Что вам от меня нужно? — спросила уже спокойно.

— Лучше всего, если расскажете нам всё, что знаете.

— И тогда вы уйдёте?

— Да.

— А деньги? Геральд сказал, что если я заговорю — денег не будет.

Эвелин достала из бумажника визитку.

— Если у вас когда-нибудь возникнут юридические затруднения, звоните в любое время. Денег я с вас не возьму. И сделаю всё, чтобы эти полтора миллиона остались у вас.

— Правда?

— Правда, — сказала Эвелин, и на этот раз она не лгала.

Хозяйка глубоко вздохнула.

— Ну хорошо.

Они прошли в гостиную, опустились на диван, и, теребя рукав блузки, госпожа Дрёгер заговорила — вполголоса, словно опасаясь, что её услышат дети или соседи.

— У нас были огромные долги из-за этой квартиры, а потом Геральд на ежегодном медосмотре в фирме узнал, что ему осталось от силы полтора года. Рак щитовидной железы, уже с метастазами. И он начал ходить в казино. Он программист, разбирается в системах и теории вероятностей. Уверял меня, что сможет их обыграть. Хотел оставить меня обеспеченной.

— Но не вышло, и денег на платежи стало ещё меньше, — предположила Эвелин.

— Не только это. Появились ещё бóльшие долги — на сей раз у ростовщика. Я с самого начала была против, но Геральда было не остановить. После этого положение стало по-настоящему безвыходным.

— И всё же он был бы не первым, кто объявил личное банкротство. Пришлось бы расстаться с квартирой, но после его смерти страховка по кредиту покрыла бы остаток.

— Теоретически — да. — Дрёгер кивнула. — Но при оформлении кредита Геральд солгал на медосмотре. У страховой были все шансы доказать, что к тому моменту он уже должен был знать о раке, — и они отказали бы.

Эвелин сглотнула. Чёрт, и впрямь безнадёжно.

— И что было дальше?

— Геральд попытался покончить с собой за рулём, обставив всё как аварию. В декабре прошлого года пробил отбойник и рухнул в Дунай. Но не вышло. Сломал только ключицу и распорол себе лицо.

— А в больнице хирурги собрали его заново, — подсказала Эвелин, видя, что хозяйка умолкла.

Та кивнула.

— Да. Потом больничный, психотерапия — и долги стали ещё глубже.

— А затем поступило предложение.

Дрёгер кивнула снова.

— Да. Он должен был сесть в тюрьму вместо кого-то. Имени я не знала — только сейчас, когда вы его назвали. — Она заплакала. — Геральду всё равно жить осталось от силы полтора года, а нам с детьми обещали три миллиона двумя траншами. — Она вытерла глаза. — Никаких долгов и обеспеченная жизнь на много лет вперёд. Эту квартиру мы могли бы оставить, девочки получили бы место в детском саду, в частных школах… и всё-таки я была против. Геральд называл это уникальным шансом извлечь из своей участи хоть какую-то пользу, но я стояла на своём. Дочери имели право побыть с отцом ещё хотя бы полтора года.

Эвелин открыла портфель и протянула ей салфетку.

— А вы — с мужем.

Та шмыгнула носом.

— Но его было не переубедить. Говорил, что во всём виноват сам и не желает оставлять меня одну на горѐ долгов. Сначала он собирался просто умереть, но вместо новой попытки самоубийства решил сделать из остатка жизни хоть что-то осмысленное.

Она подняла глаза к потолку и снова смахнула слёзы.

Только теперь Эвелин заметила: дверь детской тихо приоткрылась, и девочки стояли в проёме, испуганно глядя на мать. Фло мгновенно поднялся, бережно взял их за руки и увёл обратно. Уже из-за закрытой двери Эвелин слышала, как он расспрашивает малышек, какие у них куклы.

— И в конце концов вы согласились?

— Нет. Но что мне оставалось? Он ведь уже всё решил. Что бы вы сделали на моём месте?

Эвелин задумалась.

— Сложно сказать. Не знаю, согласилась бы я. Возможно. Но я бы жила в постоянном страхе, что кто-нибудь по телевизору или в газете узнает в нём моего мужа. И тогда вся афера полетела бы к чёрту.

Госпожа Дрёгер подняла глаза — красные, опухшие.

— Нам обещали закрытый процесс. Самое большее — судебный художник нарисует портрет. И я ни в коем случае не должна пытаться с ним связаться.

— Кто обещал?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Я ведь до недавнего времени даже не знала, о ком вообще идёт речь.

Эвелин достала из пиджака телефон, открыла альбом и показала ей снимок, сделанный всего несколько дней назад.

— Знаете этого человека?

Та потёрла глаза, мельком взглянула.

— Да, это он. Один раз приходил к нам и говорил с Геральдом.

Петер Верман.

Эвелин подалась вперёд.

— Вы готовы подтвердить это в суде?

Госпожа Дрёгер задумалась — и вдруг лицо её напряглось, словно ей пришла в голову важная мысль. Она покачала головой.

— Никто ведь не вправе принудить меня свидетельствовать против собственного мужа, верно?

Хватит играть с этой несчастной женщиной.

— Да, верно. Никого нельзя обязать давать показания, обвиняющие супруга.

— Хорошо. — Она выпрямилась и расправила юбку. — Если меня будут спрашивать о Геральде, я скажу официально, что он сбежал из дома. И от этого не отступлю.

Эвелин коснулась её плеча.

— На вашем месте я поступила бы так же. Спасибо, что были откровенны. — Она поднялась. — Можно я перед уходом воспользуюсь ванной?

Через пять минут они с Фло уже спускались в лифте.

— Подмену организовал Петер Верман, — сказала Эвелин. — Но в суде она показаний не даст.

— Ладно, и то хлеб, — вздохнул Фло. — Хотя нам это, по сути, ничего не даёт. Знаем мы столько же, сколько и до визита.

— Не совсем. — Эвелин загадочно улыбнулась.

— О боже, что ты опять натворила?

Она приоткрыла портфель и дала ему заглянуть в прозрачный файл, где лежали узкая чёрная мужская расчёска, бритвенный станок и сухая зубная щётка с жёсткой щетиной.

— Прихватила из ванной. Сравнение ДНК с мазком из ротовой полости нашего клиента покажет: эти двое — в действительности одно и то же лицо.

Лифт остановился. Эвелин защёлкнула портфель, и они вышли.

— Ты украла улики! — тихо набросился на неё Фло.

Она тоже понизила голос.

— И это говоришь мне ты — тот, кто взламывает программы и тащит данные в промышленных масштабах.

— Но ты их именно стащила!

— Похоже, ты прогуливал лекции в университете. Запрет на использование незаконно добытых доказательств в суде существует в США и Германии — но не у нас, — напомнила она, толкнула входную дверь и вышла на улицу.

Над озером висел ледяной холод. Солнце стояло в зените, но почти не пробивалось сквозь серые тучи. Вдобавок в воздухе пахло снегом.

— Но в одном ты всё-таки прав, — призналась Эвелин. — Один вопрос всё это так и не проясняет: где настоящий Михаэль?

 

 

 

 

Отправить