Под вечер, отслужив смену, Пуласки стоял перед домом Хинце — приятным особняком с садом. На улице, судя по всему, было изрядно ниже нуля: в бочке, что стояла в тени под водосточной трубой, поверху затянуло тонкой коркой льда. Да и сам Пуласки чувствовал, как воздух колет лёгкие при каждом вдохе.

У бочки, под навесом-карпортом, был припаркован «хонда»-внедорожник Клауса Хинце. Насколько Пуласки знал, прав у фрау Хинце не было; машину сюда из мотеля пригнала коллега из уголовного розыска. Теперь автомобиль будет стоять и ждать, пока за руль не сядет Нина, — так что от отца ей в наследство достанется хотя бы новенькая машина. Слабое утешение.

Пуласки смотрел на внедорожник. Что, собственно, делал планшет Нины в бардачке? Девчонки соврали ему, в этом он не сомневался. Только зачем? Под навесом стоял и Нинин эндуро-мопед. Значит, она дома. А раз дочери у себя он не застал, то, скорее всего, и Ясмин здесь же.

Пуласки позвонил, и прошла минута, прежде чем фрау Хинце открыла. Он ожидал увидеть покрасневшие, заплаканные глаза, но женщина была накрашена, в нарядной блузке и явно успела заглянуть к парикмахеру. Из глубины дома доносились женские голоса и звон бокалов.

Что ж, каждый переживает горе по-своему.

— Вы за дочкой пришли? Она наверху. Позвать?

От её дыхания тянуло алкоголем.

Пуласки покачал головой.

— Вообще-то я к вам — поговорить. Но у вас, я вижу, гости. Я не вовремя?

— Подруги пришли. Стараются меня отвлечь, утешить. Жизнь ведь продолжается, не правда ли?

Это были именно те слова, которых Пуласки избегал ещё вчера. Да, жизнь продолжается — но уже на следующий день?

— Я знаю, о чём вы думаете. Что я бессердечная, — констатировала она. — Вчера ещё лила слёзы, а сегодня будто устроила дамский кофейный кружок.

Она выпрямилась, силясь держать осанку.

— Я пришёл не для того, чтобы упрекать вас или указывать, как вам переживать утрату, — мягко пояснил Пуласки. — Я просто хотел поговорить о вашем муже.

— А что тут ещё обсуждать? — Она на мгновение возвела глаза к потолку и плотно сжала губы — явно стараясь сохранить самообладание. — Он мне, очевидно, изменял. Видимо, давно. Но я решила, что подробностей знать не желаю. Не желаю знать ни сколько ей лет, ни откуда она, ни как они познакомились, ни как она выглядит, ни как давно это тянулось. В конце концов, всё кончено, и счёт ему уже выставлен.

Пуласки кивнул. У женщины, которой изменял муж, всегда наготове несколько стратегий выживания. Одна из них — играть, хотя бы внешне, жёсткую, уверенную в себе, несгибаемую. И если не считать усталости и шлейфа спиртного, фрау Хинце справлялась с этой ролью неплохо.

Он понизил голос:

— А если это всё-таки был не несчастный случай?

Она на миг опешила — эта мысль, похоже, вообще не приходила ей в голову, — но тут же снова взяла себя в руки.

— И даже если так… что бы это изменило?

— Кое-что, представьте себе. — Пуласки подышал в кулак. — Можно войти?

— Да, конечно. Простите. — Она впустила его. — Если вы немного подождёте — мои подруги всё равно как раз собираются. Потом сможем поговорить без помех.

— Спасибо. — Он стянул пальто и повесил на вешалку. — А пока я мог бы воспользоваться вашим туалетом?

— Да, разумеется. Только гостевой санузел сейчас не работает — кран нужно чинить. — Она махнула рукой. — Поднимитесь наверх, в ванную.

— Благодарю.

Пуласки скинул ботинки и направился наверх. Из-за закрытой двери доносились голоса Нины и Ясмин, но на этот раз он не стал прислушиваться.

Узнаю ещё, что они там нарыли.

Дверь в ванную была приоткрыта. Светлая плитка с цветочным узором, ванна, душевая кабина, унитаз, биде и две раковины с широким зеркалом. Рядом — высокий шкаф. Пахло травами и лимоном.

Заперев за собой дверь, Пуласки раскрыл шкаф и принялся методично перебирать полки. Похоже, нижние четыре занимала фрау Хинце, верхние три — её муж.

Пуласки интересовали только вещи хозяина. Бритва, пена, лосьон после бритья, маникюрный набор, крем для лица, крем для ног и целая батарея флаконов туалетной воды. Нашлась аптечная сумочка с пластырями, запасные очки, контактные линзы в стаканчиках с раствором, расчёска, щётка, краска для волос и кое-какие лекарства. Таблетки от головной боли, средство для желудка, антидепрессанты. Дозировка действующего вещества и впрямь совсем щадящая.

А вот одного он так и не нашёл. Ни в шкафу, ни в ящиках под раковиной не было мази от геморроя.

Пуласки спустил воду, вымыл руки и вышел. На лестнице он увидел, как последние гостьи целуют фрау Хинце в щёку и одна за другой покидают дом.

Дверь захлопнулась, и хозяйка разгладила юбку.

— Кофе будете? Крепкий, чёрный, без сахара?

— Вы запомнили?

— Это же было только вчера.

Только вчера. А произошло, похоже, многое.

— Да, пожалуйста.

Они прошли в гостиную, где на столе ещё стояли кофейные чашки, тарелочки с пирогом и бокалы из-под игристого. Фрау Хинце наполнила Пуласки свежую дымящуюся чашку. Они сели, и он сделал глоток. Затем удивлённо приподнял брови:

— Чертовски хороший кофе.

Она пожала плечами.

— Старая мокка-машина.

— Сейчас такие почти ни у кого не остались, а варят лучше всех.

— Так о чём вы хотели поговорить?

Пуласки поставил чашку.

— Я не имею права раскрывать вам подробности следствия, но…

— Я думала, расследование уже закрыто.

Он кивнул. К чему лгать?

— Закрыто. Но остались сомнения… точнее, сомневаюсь я — в том, что это был несчастный случай.

— Я уже сказала. Для меня это ничего не меняет. Клаус мне изменял, теперь его нет. Я должна как-то справляться одна, с дочерью на руках. И если сомневаетесь только вы, — что ж, вам и продолжать в одиночку. Я вам не помощница.

— Помощница, и ещё какая. Прокуратура уже выдала тело, но вы можете заказать частное вскрытие.

— Зачем мне это?

Пуласки надул щёки. И в самом деле — зачем? Затем стал загибать пальцы.

— Чтобы выяснить, не убил ли вашего мужа кто-то другой. Если убил — то как? Если убил — то почему? И главное — кто?

Она ненадолго задумалась, потом подняла глаза:

— Вы здесь по службе?

— Нет.

— Так я и думала. Вас, может, удивит, но я хочу как можно скорее покончить со всем этим — похороны, завещание, страховки, прочая бумажная волокита — и потом всё забыть. Клауса не вернёшь, а мне нужно заново обустраивать жизнь.

— Я понимаю, — отозвался он, вспомнив странную мертвенную бледность и след крови в области заднего прохода Клауса Хинце. — И всё же я хотел бы попросить вас немного отложить погребение — возможно, появятся новые данные, если мы тело вашего мужа…

— Вы что, хотите, чтобы его кромсали? — На глазах у неё всё-таки блеснули слёзы. — Нет.

Она решительно покачала головой.

— Каким бы ужасным Клаус ни был со мной, я не хочу класть его в гроб разрезанным на куски. Хочу, чтобы он остался цел. Этим я ему хотя бы обязана. Его кремируют, и как можно скорее. Это моё последнее слово.

Ну как можно быть такой упрямой?

В этот миг наверху скрипнули половицы.

Девочки вышли из Нининой комнаты? Подслушивают?

Фрау Хинце тоже коротко глянула вверх, но тут же снова повернулась к нему.

— Когда будете уходить, заберите, пожалуйста, дочь с собой. Со вчерашнего дня я пытаюсь поговорить с Ниной, но пока ваша рядом, у меня ничего не выходит.

— Если вы считаете, что так лучше. — Пуласки кивнул, хотя сильно сомневался, что Нина станет говорить с матерью, пока та так упирается. — Если вам всё же понадобится кто-то, с кем можно поговорить…

Он достал из кармана пиджака визитку и положил её на стол.

— Нет, едва ли. К тому же, боюсь, присутствие вашей дочери Нину только сбивает, — поспешила прибавить хозяйка. — Не поймите меня неправильно, но впредь я бы хотела, чтобы она держалась от Нины подальше.

Пуласки хрустнул костяшками. Только вчера — да и только что — он предлагал этой женщине помощь, а теперь она выставляет за дверь и его, и Ясмин.

Больше всего хочется сказать ей: будьте чертовски осторожны. Похоже, вы как раз вытесняете реальность, обрастаете сомнительными подругами и забрасываете собственного ребёнка.

Но он не сказал ничего — просто поднялся.

Поднявшись наверх за дочерью, пока хозяйка убирала посуду в гостиной, он увидел, что комната Нины пуста, и всё стало ясно. Слух его не подвёл: они были в коридоре. Но не для того — или, по крайней мере, не только для того, — чтобы подслушать его разговор с Нининой матерью.

Он тихо приоткрыл дверь в кабинет Клауса Хинце и заглянул в полутёмную комнату. Горела лишь настольная лампа; Нина и Ясмин застыли на полудвижении. Они склонились над наполовину выпотрошенным ящиком стола.

— Папа! — приглушённо вскрикнула Ясмин. — Ты что тут делаешь?

— Забираю тебя.

— Я в смысле — в этой комнате.

— Этот же вопрос мог бы задать тебе я. Нет, не «мог бы». Задаю! Что ты делаешь в этой комнате?

— Помогаю Нине искать.

Нина стояла рядом и молчала.

— Ясмин, у нас был уговор, и я не хочу, чтобы ты мне врала.

Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Фрау Хинце ни к чему слышать, что я скажу девочкам. Он перевёл взгляд на Нину.

— Вы ведь вчера не планшет из машины забрали, верно?

Чтобы молчание не сделалось совсем уж невыносимым, Нина подняла голову.

— Нет. За путевым журналом отца.

— Мама знает?

— Нет.

— Ящик вы взломали?

Нина молчала.

— Да, это мы, — вдруг тихо произнесла Ясмин, испуганно сжавшись, словно боялась, что отец сейчас прямо при лучшей подруге устроит ей разнос. — Мы нашли выписки по кредитке — куча оплат в мотелях, — оправдывалась она. — И вот… — Она кивнула на ящик. — …футляр от очков пустой, в нём спрятана добрая дюжина презервативов.

— Мой отец, выходит, вёл двойную жизнь, и я имею право знать всё об этом — и прежде всего почему, — добавила Нина.

В её голосе было полно разочарования, гнева и злости.

— Я понимаю, — сказал Пуласки. — Но…

— Я не понимаю свою мать. Почему она ничего не желает знать, прячет голову в песок, как будто ничего не случилось! — прошептала Нина.

— А я тебе скажу. Она хочет вытеснить это из памяти. Она просто не такая, как ты.

— Вот именно. А я как раз и хочу найти ту женщину, с которой отец был в последнее время. Возможно, только она и сможет ответить на мои вопросы.

— Я тебя понимаю, — тихо повторил Пуласки. — Беда лишь в том, что мы трое сейчас — единственные, кто вообще верит, что эта женщина существует.

---

Примечания переводчика:

Карпорт (англ. carport) — лёгкий навес для автомобиля, пристроенный к дому; распространён в Германии вместо закрытого гаража.

Эндуро-мопед — лёгкий мотоцикл/мопед в стиле «эндуро», приспособленный и к асфальту, и к бездорожью; популярен у немецких подростков (с 15–16 лет можно ездить по правам категории AM/A1).

Мокка-машина (нем. Mokkamaschine) — старая гейзерная кофеварка для плиты (типа итальянской «мока»); готовит крепкий кофе под давлением пара.

Путевой журнал (нем. Fahrtenbuch) — журнал учёта поездок, который многие в Германии ведут для налоговой при служебном использовании личного авто.

 

 

 

Отправить