Эвелин подъехала на такси к зданию земельного уголовного суда — тому самому, в котором Фло проходил судебную практику. Сам он уже добрался сюда на мотоцикле раньше и теперь поджидал её у главного входа. В здание они вошли вместе.

— Ты ведь в отпуске, — напомнила Эвелин. — Коллеги не удивятся, что ты тут нарисовался?

Фло огляделся.

— Вряд ли. Они все по своим кабинетам. Да и знают, что я веду одно дело.

Они прошли по так называемому «полузакрытому переходу» — коридору, соединяющему венскую следственную тюрьму Йозефштадт с корпусом для подследственных.

Эвелин ещё помнила из детства, как старики называли это место «Серым домом» — потому что заключённые тогда носили серую робу. До вступления приговора в законную силу Михаэль Коттен будет теперь сидеть здесь, под следствием, а многие убеждены, что предварительное заключение страшнее самой тюрьмы — и к этим стенам сказанное относилось особенно.

При почти 1200 заключённых тюрьма была переполнена на двадцать процентов сверх нормы, и Эвелин однажды собственными глазами видела, как в одной камере ютились десятеро. Сексуальное насилие случалось здесь регулярно — и не только со стороны самих сидельцев. Думать о том, каково сейчас Михаэлю, ей не хотелось.

После досмотра в предбаннике они отметились на встречу со своим подзащитным. На сей раз Ганзер пришёл за ними не один, а в сопровождении Островского.

Так он, значит, тоже здесь!

Оба молча проводили её и Фло к лифтам. Когда они вошли в кабину и поехали на второй подвальный этаж, Островский наконец заговорил.

— Эвелин, мне правда жаль, что всё так обернулось, искренне жаль. Но я ведь предупреждал: на этот раз ты не выиграешь.

Всё кончается лишь тогда, когда кончается, — горько подумала она, но промолчала.

— Тебе следовало меня…

— Избавь.

Двери лифта раскрылись со звонком, они вышли и снова шли молча. В нескольких метрах от переговорной стоял вооружённый полицейский и пристально их оглядел.

Ганзер открыл дверь, и Эвелин увидела, что Михаэль Коттен уже сидит внутри. Действительно, в сером комбинезоне и в наручниках.

— А это обязательно?

— Да, обязательно! — отрезал Ганзер. — У вас двадцать минут. Затем у нас с вашим подзащитным заседание у следственного судьи.

Не добавив ни слова, он развернулся и зашагал обратно к лифтам.

Прежде чем судья на слушании составит о Михаэле собственное впечатление, ей хотелось услышать признание из его собственных уст.

Фло уже входил в переговорную, а Эвелин задержалась снаружи и взглянула на Островского.

— А ты пока, будь добр, сделай мне копию признания Коттена и протокола допроса.

— Передам, как только готова будет расшифровка.

— Не нужна расшифровка. Просто пришли копию аудиозаписи. Спасибо.

— Хорошо. И ещё — мне нужны от твоего стажёра удостоверение, телефон и бумажник Коттена.

— Получишь завтра с утра. — Она понизила голос до шёпота. — А ты вообще понимаешь, что, упрятав Михаэля Коттена за решётку, ты его отцу не вредишь, а наоборот — оказываешь услугу?

Островский засунул большие пальцы за подтяжки. Густые усы его дрогнули.

— Что ты несёшь?

— Подумай на досуге.

Эвелин вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Фло сел напротив Михаэля, а она подошла к нему сбоку. По опущенному в пол взгляду Эвелин поняла, что у её подзащитного нечистая совесть. Да ещё какая!

— Добрый день. Сидите спокойно, я вам ничего не сделаю.

Больше она ничего не прибавила.

Эвелин отвела с лица Михаэля упавшие на лоб волосы и осмотрела его. Никаких следов побоев. Только то место на брови, где конвоиры вынули пирсинг, было воспалённо-красным. Потом оттянула воротник комбинезона у него на шее и заглянула на спину. Чисто.

— Вы позволите? — спросила она и одновременно задрала ему рукава.

На предплечьях — ни единого синяка.

— Что вы делаете? — спросил Михаэль.

Эвелин села напротив.

— Вас били?

— Нет.

— Вам угрожали?

— Нет.

— Вас принудили к этому признанию?

— Нет, чёрт возьми!

— Тогда почему вы сознались в убийстве? Да ещё без меня и не согласовав ни единого слова?

— Я больше не мог поддерживать эту ложь. Она меня вымотала.

— Вздор! — оборвала Эвелин.

Он вздрогнул.

— Я вам кое-что скажу. — Она придвинулась ближе к столу. — Внутренний голос подсказывает мне, что этого человека убили не вы. Я не знаю, кто это сделал, и не знаю, как всё это было обставлено. Знаю одно: вы здесь ни при чём. Но я не понимаю, ради чего вы хотите взять чужую вину на себя. Помогите мне докопаться до правды.

— С Иоганном Вульфом я познакомился на корпоративе у отца. Три года у нас была тайная связь. Мне тогда едва исполнилось двадцать, а он был женат. Пентхаус был нашим, как мы это называли, «любовным гнёздышком». Я его любил. А он меня жестоко разочаровал.

Слова вылетали у Михаэля торопливо — и при этом так чётко, без малейшей запинки, словно он заучил их наизусть ещё несколько дней назад.

— Хорошо, — сказала Эвелин, стараясь не выдать своей реакции. — Допустим на минуту, что вы и впрямь совершили это убийство — убили своего любовника. Значит, вы солгали мне у меня в конторе, когда утверждали, что на видео не можете быть вы, потому что на самом деле вы — гетеросексуальная женщина, а не гомо… — она запнулась, — …не гей, — поправилась она.

— Какая разница, кто я?

— Большая. Потому что я пытаюсь выстроить вашу защиту, а для этого мне нужно понимать вашу мотивацию.

— Я его любил — а кем при этом был, дело десятое.

— Допустим. Но факт остаётся фактом, — подытожила Эвелин. — У вас был анальный секс с Иоганном Вульфом. Вероятно, вы делали ему минет. И вы знали о большой родинке у него на правой лопатке, похожей на татуировку в виде сердца, — потому что у вас действительно была с ним многолетняя связь. Так?

— Так. У нас был анальный секс, и его член бывал у меня во рту. И родинку я знаю. И мне совершенно плевать, как вы это назовёте. — Он поднял руки. — Ради бога — гей. Хотите — называйте педиком.

Педиком, — мысленно повторила Эвелин и вспомнила слова профессора Янеке. Это навело её на ещё одну мысль.

— Значит, педиком. Вам нормально, если я буду вас так называть? Это не оскорбление? — уточнила она.

— Конечно нет. Мы и сами себя так зовём.

— Стало быть, вы — мелкий, трусливый педик, совершивший убийство.

— Да, чёрт побери!

Любопытно!

Краем глаза Эвелин заметила, как Фло беспокойно покачивает ногой под столом, словно у него на языке вертится с десяток вопросов, — и коротким взглядом дала понять: подожди ещё.

— Вам знаком sase2go? — спросила она.

— Что?

Значит, ты понятия не имеешь, о чём я.

Фло перестал качать ногой и тоже подался вперёд.

— У вас же на телефоне куча приложений, — заметил он словно бы между делом.

Очевидно, он давно уловил, к чему Эвелин ведёт своей провокацией.

— А sase2go вы не знаете?

— Никогда не слышал.

— Этим приложением пользуются лесбиянки, чтобы найти партнёршу, — продолжил Фло.

— А, это. — Михаэль махнул руками, и наручники звякнули у него на запястьях. — Конечно, знаю. Но у меня его нет. Зачем оно мне?

— Понятно, — пробормотал Фло и многозначительно посмотрел на Эвелин.

Она и виду не подала, лишь взглянула на часы.

— У нас ещё пятнадцать минут, и стоит решить, как действовать дальше. Если только вы не хотите, чтобы я и дальше вас защищала.

— Хочу.

— Желаете, чтобы господин Цок и я сопроводили вас потом к следственному судье?

— Нет, не нужно.

— Как угодно.

В обычной ситуации Эвелин на этом месте отказалась бы от дела: она не желала работать с подзащитным, который действует за её спиной и не считает нужным согласовывать свои шаги. Но здесь что-то было не так, и она хотела выяснить, что именно.

— У нас сейчас один шанс, — продолжила она, глубоко вздохнув и снова перейдя на деловой тон. — После вашего признания мы можем настаивать на невменяемости. С соответствующим заключением экспертизы, возможно, удастся повернуть дело так, что вас освободят от уголовной ответственности.

Эвелин почувствовала, как при этой мысли Михаэлю стало не по себе.

— Вы хотите выставить меня сумасшедшим?

Она покачала головой.

— Нет, не хочу. Но вы сами говорили, что гормональная терапия делает вас непредсказуемым, более уязвимым, более чувствительным. Этим можно воспользоваться. Я хочу представить вас жертвой.

— Не уверен, что хочу этого.

Ну хорошо. Значит, по-другому.

— Вам что-нибудь известно о том, велись ли в фирме вашего отца чёрные счета или переводы за рубеж?

— Нет. Откуда бы? Вы же знаете, меня это всё не интересует.

— Может быть, вам говорил Иоганн Вульф? Он был вашим любовником и, как-никак, начальником разработок у вашего отца.

Михаэль покачал головой.

— Мы никогда не говорили о фирме отца. Кроме того утра, когда… — Он осёкся.

— Хорошо, тогда поговорим о мотиве, — предложила Эвелин. — Что произошло в то утро?

Она достала из папки фотографии с места преступления и подвинула их по столу так, чтобы Михаэлю было видно. На них — гостиная и спальня, брызги крови, опрокинутый светильник, упавшая ваза и пропитанный кровью ковёр. Снимок самого тела она намеренно оставила в папке.

Михаэль с минуту равнодушно разглядывал фотографии, потом отвёл взгляд.

— Я хотел…

Эвелин положила телефон на стол и включила запись.

— Прошу вас, продолжайте.

— Я… был геем, да, но в то же время с какого-то момента ощущал себя трансгендером. Двойственное чувство — когда не знаешь точно, к кому ты принадлежишь. Подумывал, среди прочего, сменить запись в документах, чтобы жить как женщина, — но всё ещё колебался. Все эти обследования, заключения, психологические тесты… Иоганн меня поддерживал, уговаривал решиться. Говорил, что после этого разведётся с женой и мы сможем официально съехаться в другой, просторной квартире.

— И вы ему поверили? — спросил Фло.

Михаэль на секунду поднял глаза. Мудак! — словно говорил его взгляд.

— Да, поверил.

— Я не понимаю одного, — перебила Эвелин. — Если Вульф был геем, зачем ему было быть с вами — то есть с женщиной?

Михаэль не ответил.

— Может, он был би? — предположила она.

Михаэль поднял глаза.

— Да, можно подумать, что был, — двух детей же нажил. — Он снисходительно улыбнулся. — Но нет. Он был геем, без сомнения. Просто свою ориентацию он не мог демонстрировать публично. Никогда бы не сделал каминг-аут. Боялся этого панически. Общественные предрассудки его бы уничтожили.

— И всё-таки это не отвечает на мой вопрос: почему Вульф, если он был геем, хотел быть с трансженщиной, у которой — возможно, уже через год — не будет пениса?

Михаэль снова поднял глаза.

— Эту операцию мне по медицинским причинам делать нельзя, — сказал он. — Мы оба об этом знали. Но даже если бы было иначе, я, скорее всего, всё равно сохранил бы пенис. Хотя бы из-за моего двойственного чувства — и чтобы по-прежнему удовлетворять партнёра.

— Значит, Вульф ждал, когда вы официально станете женщиной — но с пенисом. И тогда для него все проблемы оказались бы решены. Но не казалось ли вам при этом, что вас попросту используют? Что вы для него — нечто вроде запасного варианта, в лучшем случае компромисс?

— Да. Но это я понял позже, когда выяснилось, что всё было ложью. Его обещание развестись, съехаться, пожениться.

— Расскажите всё по порядку, — попросила Эвелин.

— Хорошо, — вздохнул Михаэль. — Мы встретились во вторник, четвёртого марта, в половине восьмого утра у него в пентхаусе. Так бывало нередко: после того, как он позавтракает дома с женой и детьми, и перед тем, как ехать в офис. И у нас был секс. Хороший секс. Чаще всего он лежал внизу, а я — сверху. У него были такие сильные руки…

 

 

 

 

Отправить