Лес у Зелёного озера тревожно шумел. Беспокойный ветер трепал кусты, обрывая с них зелёную листву, кружа её между высокими, шероховатыми стволами высоченных елей и сосен. Бескрайние топи, тянущиеся вдаль до самого горизонта, укрылись плотным туманом, который не смог бы рассеять даже самый сильный ветер.

Вода у берегов, поросших рогозом, потемнела до черноты, пошла крупной рябью. Птицы притихли, звери попрятались в норы, прижались к земле, и только озёрные жабы громко и пронзительно квакали. Яркая молния рассекла небо огненной вспышкой, и тут же землю сотряс мощный раскат грома. Ураган набирал силу, будто хотел сравнять всё кругом с землёй.

Лес шумел… Он всегда шумел, когда что-то случалось. Жуткое, страшное предательство сегодня произошло здесь. Мать с надвинутым на лоб платком принесла на руках своё новорождённое дитя и положила маленький кулёк в густые кусты у самого берега. Она не плакала, её щёки были сухими, а в тёмных глазах не было ни капли жалости или сожаления. Торопливо оглянувшись по сторонам, она бросилась бежать прочь и бежала так быстро, как только могла, не оглядываясь, зажав уши, чтобы не слышать громкого, пронзительного плача оставленного на берегу младенца. Когда шаги её стихли, ветер взревел во всю мощь и началась гроза. Непогода была поистине страшной, но ещё страшнее была материнская нелюбовь, которая, словно ядовитый дым, отравила воздух вокруг…

Брошенное дитя надрывалось от плача: маленькое круглое личико посинело, сморщилось, тельце затряслось в судорогах, тонкий голосок превратился в хрип. Когда ураган стал совсем яростным, кусты рядом с ребёнком зашевелились, листья рогоза раздвинулись. На кричащее дитя уставились круглые жёлтые глаза. И вскоре две худые длинные руки схватили маленький кулёк, подняли с влажной земли и крепко прижали к впалой, обвислой груди. У озера буйствовала гроза, а странное существо с несоразмерно большой головой, вытянутыми конечностями и зелёной пупырчатой кожей, сгорбившись, прыгало по высокой траве, издавая громкие пронзительные звуки, похожие на кваканье.

Младенец притих в крепких объятиях, успокоился, сунул в рот кулачок. Существо замерло на миг, остановившись на самом краю высокого обрыва. А потом прыгнуло в воду, прижав к груди свою маленькую ношу, и тут же ушло на дно. Круги на воде поползли в разные стороны, слились с крупной рябью волн, гонимых ветром к берегу…

Ураган ещё долго буйствовал над лесом и озером, ломая и вырывая с корнями кусты и деревья, кружа в воздухе листья и гнилые коряги. Потом всё стихло так же внезапно, как и началось. В синих сумерках, медленно опускающихся на землю, заквакали на разные лады лягушки, и где-то в вышине запела свою вечернюю грустную песнь озёрная камышовка. Лес затих, погрузился в сон, укутавшись густыми сумерками. Всё у Зелёного озера стало как прежде, будто ничего и не случилось.

В окне дома на самом краю деревни виднелся тусклый свет. Осенняя ночь уже давно заволокла извилистые улочки густым холодным туманом, в темноте виднелись лишь иссиня-чёрные силуэты деревянных домов. Деревня спала, укрытая тишиной. Даже собаки и те не лаяли – прятались в деревянных будках или под крылечками, спали, прикрыв носы всклокоченными хвостами. Ночь плыла над деревней, посылая всему живому крепкий сон, но в домике у самого леса не спали: около дрожащего огонька свечи сновала тёмная тень. Седовласая старуха ходила по избе, скрипя половицами, шептала что-то неразборчивое под нос, шумно, со свистом вздыхала.

Старуха была не одна, из тёмного угла кухни доносились глухие стоны. Молодая обнажённая женщина сидела на полу, её пропитавшаяся кровью сорочка лежала рядом. Тяжёлая грудь, прикрытая длинными чёрными волосами, свисала до круглого беременного живота.

– Воды… Дай воды… – прохрипела женщина, глядя умоляющими глазами на старуху.

Та зачерпнула деревянным ковшом воды из ведра, стоящего у дверей, и поднесла ковш к сухим, потрескавшимся губам женщины. Сделав несколько жадных глотков, роженица снова застонала. Старуха вытерла пот с измученного лица, похлопала женщину по спине, а потом, согнувшись, заглянула туда, откуда должен был выйти ребёнок.

– Терпи, Иринушка, недолго мучиться осталось… – тихо проговорила она.

– Да как такое вытерпеть, бабушка Пелагея?! Хуже смерти эта мука! – закричала женщина.

Старуха строго взглянула на неё, покачала головой.

– Ой, дура-дура! Не для себя ведь терпишь! Для дитятки! – проворчала она. – Ради дитятки родимого любая мать вытерпит в сто крат больше мук, чем ради себя самой.

– Не могу больше, не могу! – рычала женщина, упираясь горячим лбом в край лавки.

Лицо старой повитухи Пелагеи сморщилось, она тихонько рассмеялась.

– Вот увидишь личико своего дитятка и все муки разом позабудешь. Всё сможешь, милая ты моя, всё сможешь. Недолго осталось мучиться.

Лицо молодой роженицы покраснело от напряжения. Одна за другой мощные потуги выталкивали из её чрева ребёнка, и вот он наконец появился на свет. Тяжело дыша, Иринушка с облегчением ждала первый детский крик, но в избушке вдруг повисла странная тишина. Молодая мама испуганно посмотрела на старуху. Та склонилась к младенцу, лежащему на полу, и что-то делала с ним.

– Бабушка Пелагея? – позвала Иринушка.

Голос её, охрипший от крика, задрожал, на душе стало нехорошо.

– Погодь! Пуповину распутываю. Вот ведь горюшко – завязалась узлом прямо на шейке! – ответила старуха.

Освободив младенца от толстой пуповины, она перерезала её ножом, а потом взяла неподвижное тельце и принялась трясти его, растирать и похлопывать. Склонившись к крошечной, слегка вытянутой головке, покрытой светлыми волосами, повитуха прочитала несколько молитв, но всё было без толку – ребёнок не шевелился, не кричал, личико его было синим и безжизненным. Положив маленькое тельце на стол, старуха обернулась к бледной как снег Иринушке.

– Ох, бедняжка! Как и сказать тебе такое? – она замолчала, но потом продолжила. – Помер твой младенчик. Зря только мучилась…

Иринушка вскочила на ноги, почувствовав, как вниз по голым ногам потекла тёплая кровь.

– Да куда ж ты? Стой! – голос повитухи стал строгим. – Послед ещё не вышел! Навредишь себе и следом за ребёнком издохнешь!

Но Иринушка будто не слышала слов старухи. Она уставилась на крошечное тельце, неподвижно лежащее на столе, и глаза её наполнились слезами. Откинув за спину длинные волосы, она подошла к ребёнку, взяла его на руки и поднесла к полной груди. Когда приоткрытые губки младенца коснулись пухлого коричневого соска, по телу Иринушки побежали мурашки. Она затряслась всем телом, по щекам потекли слёзы, а из груди капнула капля жёлтого молозива. Эта капелька смочила маленькие посиневшие губки ребёнка, и он вдруг встрепенулся, втянул в себя воздух и закричал – громко и пронзительно. А потом, почуяв материнское молоко, жадно присосался к груди.

От сердца у Иринушки отлегло, она улыбнулась и посмотрела на повитуху победным взглядом.

– Не зря я мучилась, бабушка Пелагея! Жива моя доченька! – прошептала она.

Старуха всплеснула руками и заохала, запричитала от радости:

– Ох и девку ты народила! Ох и пронырлива будет! Едва родилась, а уже обманула старую бабку! Ну хитра!

Она подошла к Иринушке и погладила шершавой ладонью светлые волосики новорождённой девочки, похожие на лёгкий пух.

– А я уж решила, что тебя Бог за прошлый грех наказал, – прошептала старуха.

От этих слов щёки Иринушки вспыхнули огнём, она отвернулась в сторону и резко проговорила:

– Типун тебе на язык, бабушка Пелагея!

Повитуха помолчала, потому вздохнула тяжело.

– Эту-то девку оставишь али как?

Иринушка резко повернула голову, обиженно поджала подбородок и воскликнула:

– Да что ты такое говоришь, бабушка Пелагея? Конечно, оставлю! Я ведь теперь замужняя жена! Васенька мой ребёночка пуще меня ждал! Пузо моё каждый вечер гладил. Вот вернётся с ярмарки, порадуется дочери!

Старуха снова горестно вздохнула и покачала головой. Пошептав заговор на вышедший послед, она бросила его в печь. Потом обмыла руки, накинула на голову тёмный платок и направилась к двери. Остановившись у порога, она обернулась и тоскливо произнесла:

– Ту-то девчонку жалко. Крепкая, здоровенькая, чернявая такая была. А эта еле выползла из тебя, бледная как поганка, ещё и полудохлой оказалась.

– Забудь уже об этом, бабушка Пелагея. Я давно позабыла, и ты забудь, – строго проговорила Иринушка.

– Да как же забыть-то? Не забыть мне об том никогда! Я её своими руками свету божьему показала. Вот помру, она мне там, среди мертвяков, встретится и поколотит за все свои мучения!

Старуха указала пальцем вверх, насупилась.

– Ох, бабушка, я тебе так скажу – не смей больше говорить про неё. Васенька коли узнает – прибьёт меня, не пожалеет! Он у меня знаешь какой ревнивый!

Повитуха ещё сильнее надулась.

– Больно мне нужно в ваши дела лезть! – пробубнила она. – Только вот не знаю, какой ты будешь матерью, если так легко свои чувства из груди выдираешь.

– Не переживай, бабушка Пелагея, я буду хорошей матерью. Честь по чести свою доченьку воспитаю. Выкормлю, выращу, всё для неё сделаю.

Махнув рукой, старуха сгорбилась и торопливо вышла из дома.

Иринушка недовольно скорчила пухлые губы.

– Вот ведь дура старая! Зачем только снова припомнила всё?

Но взглянув на светленькую девочку, уснувшую на её груди, она изменилась в лице. Глаза её прояснились, наполнились нежностью. Склонившись к маленькой головке, она легонько дотронулась губами до гладкого детского лобика, прошептала еле слышно:

– Спи, моя доченька, спи, ничего не бойся… То, что было, – всё в прошлом. Я уж об том позабыла. Скоро папка наш вернётся, люльку тебе смастерит, заживёшь при нас, как царевна!

Покачивая дитя на руках, Иринушка затянула пронзительно грустную колыбельную песню. Но на душе у неё было светло и радостно. Наконец-то тяжкий груз, который она носила на себе почти три года, упал с её плеч. Она стала матерью.

Когда Иринушка с Василием поженились, она долго не могла забеременеть. От молодых ждали потомства, но время шло, а молодая жена так и не понесла от мужа.

– Не шибко, видать, Васька ваш старается! Поди по ночам сбегает из избы да с друзьями пьянствует? – смеялся отец Иринушки, Тимофей Никитич.

Но свёкры сразу махали на него руками.

– Наш Васенька и капли самогона в рот не берёт! – нахмурившись, ворчала свекровь. – А вот ваша-то Иринушка, поди-ка, пустопорожняя ему досталась!

– Ну-ну! Не каркай! – тут же грозно вскрикивал Тимофей Никитич. – Народит ещё тебе внуков. Успеешь, навозишься.

В конце концов Иринушка так устала от подобных разговоров и подшучиваний, что начала злиться и огрызаться и на родню мужа, и на своего отца. Она решила, что после совершённого ещё до свадьбы греха, над ней и вправду повисло проклятие. Эта мысль не давала ей покоя, давила на неё тяжестью, но раскаиваться было поздно. Ничего уже не исправить. Да и что она могла исправить?

Тогда, пять лет назад, она совершила самый страшный материнский грех – избавилась от своего новорождённого дитя, отнесла его в лесные дебри к проклятому озеру и оставила там на верную гибель. Она сделала это от отчаяния и безысходности, поэтому даже не считала себя виноватой.

Иринушке было семнадцать лет, когда на неё обратил внимание молодой черноглазый цыган Санко. Девичье сердце дрогнуло, затрепетало, расцвело пышным цветом первой любви. Цыганский табор стоял близ деревни несколько месяцев, и всё это время Иринушка тайно бегала на встречи с Санко. Его дерзость, стать и пылкие речи вскружили голову молодой, глупой девчонке, и она, не задумываясь, отдала ему честь. Да что там, Иринушка всю себя готова была отдать тогда возлюбленному. Только ему это было не нужно. Однажды на рассвете табор ушёл, и Санко тоже бесследно исчез, даже не попрощавшись с Иринушкой. Она горько плакала много дней, а потом, к своему ужасу, поняла, что беременна.

Девушка испугалась, она представила во всей красе свою дальнейшую участь: отец наверняка прогонит её с позором из дома. С грудным ребёнком на руках, голодная и холодная, она будет скитаться по деревне, точно бродяжка, отовсюду её будут гнать палками и обзывать потаскухой. В конце концов она умрёт от нищеты с этим никому не нужным, нагулянным ребёнком на руках… Представив всё это, Иринушка решила беременность свою скрывать от всех до последнего, а когда родится ребёнок – избавиться от него. План казался девушке довольно простым, и ей и вправду много месяцев удавалось прятать растущий живот под свободными платьями и длинными шалями, но, когда начались роды, она прокляла и обманщика Санко, и саму себя, корчась от боли в маленькой, тёмной избушке повитухи Пелагеи.

Вообще-то старуха последние годы уже не помогала роженицам, глаза её плохо видели, а в руках почти не осталось силы. Но Иринушка пришла к ней с сильными схватками, вся в слезах бросилась в ноги, и она не смогла отказать в помощи. Пелагея по старой памяти приняла роды, перерезала пуповину, обмыла и запеленала кричащее дитя. Но когда она узнала, что задумала сделать с ребёнком молодая мамаша, то в сердцах сплюнула на пол и прогнала Иринушку прочь. Тогда-то она и сказала ей, что такой страшный грех так просто с рук не сойдёт.

– Эта вина станет проклятием, оно навсегда повиснет над твоей неразумной головой! – зловеще произнесла старуха перед тем, как Иринушка покинула её избу с новорождённым ребёнком на руках.

У Иринушки не было сил спорить и оправдываться, она лишь вздохнула и поплелась в сторону Зелёного озера…

Спустя три года после свадьбы с Василием Иринушка уже была готова поверить в слова повитухи Пелагеи о проклятье. Ей, молодой и здоровой, всё никак не удавалось понести от мужа. Косые взгляды свекрови её смущали, а предположения родни о том, что она пустая, расстраивали до слёз. Она боялась, что её ненаглядный Васенька устанет ждать, бросит её и слюбится с другой. Одиноких девок в деревне полно!

Но долгожданная беременность всё изменила. В первый месяц Иринушка никак не могла поверить в то, что это случилось – она то и дело задирала юбку и проверяла, нет ли промеж ног крови. На второй месяц она наконец осмелела, рассказала о своём положении мужу и родне. С тех пор Иринушку оградили от тяжёлой работы, берегли, сдували с неё пылинки. Всю беременность Иринушка высоко задирала голову от гордости, а когда пришла пора рожать, она позвала на помощь уже знакомую повитуху Пелагею.

– Зачем тебе эта старуха? Она уж руками не владеет! Вёдра с водой от колодца едва носит, сил-то у неё совсем нет! Уронит ещё на пол младенчика нашего! Позовём лучше Аглаю, она молодая ещё, шустрая, – заругалась свекровь, когда Иринушка попросила её сбегать за Пелагеей.

– Нет уж, маменька! – упрямо ответила Иринушка. – Я только с бабушкой Пелагеей рожать буду. Больше ни с кем!

Свекровь спорить не стала, привела в дом старую повитуху, а сама встала на пороге в растрёпанных чувствах.

– Чего тут толпиться? Чай не на базаре! – проворчала Пелагея, выпроваживая за порог взволнованную женщину.

– Видишь, бабушка Пелагея, – проговорила Иринушка, тяжело дыша между частыми схватками. – Никакого проклятия на мне нет. Зря ты меня только стращала.

Повитуха на это ничего не ответила, лишь взгляд её стал тёмен и суров…

Иринушка назвала дочку Василисой в честь мужа. Василий, узнав, что жена в его отсутствие родила, поспешно вернулся с ярмарки и, войдя в дом, первым делом взглянул на дитя, запеленованное и спящее на лавке.

– Девочка у нас. Дочка, – ласково проговорила Иринушка.

Василий непристойно выругался и сплюнул в сторону.

– Эх, и вправду девка народилась! Я до последнего думал, что брешут люди! Сына ждал! Так ждал!

Иринушка, не ожидав от мужа таких чувств, замерла на месте, открыв рот от изумления.

– Так и девочка хорошо, Васенька! Помощницей мне будет! – наконец проговорила она.

Взяв проснувшуюся дочку на руки, Иринушка оголила грудь и прижала к ней маленькую головку, покрытую еле заметным светлым пушком. Василий махнул на них рукой, скорчил недовольное лицо и вышел из избы, хлопнув дверью.

– Васенька, стой! Куда же ты? – крикнула ему вслед расстроенная Иринушка, но это его не остановило.

Спустя несколько дней Василий вернулся домой: грязный, хмельной, он едва стоял на ногах. Иринушка испуганно ахнула, увидев мужа в таком состоянии, подбежала, взяла под руку и помогла переступить порог. Василий рухнул на пол у двери и пробормотал:

– Ладно, жёнка. Дочь, так дочь. Обратно ведь не запихнёшь её!

Мужчина пьяно захихикал, потом уронил голову на пол и тут же захрапел. Иринушка сморщилась, кое-как стянула с пьяного мужа грязную рваную одежду, прикрыла спящего одеялом и всю ночь проплакала от облегчения и счастья. Утром Василий проснулся, взял крошечную дочку на руки и принялся качать её. Больше он ни разу ничем не попрекнул Иринушку.

Жизнь молодой семьи наладилась, неспешно потекла вперёд, как текут в туманные дали реки. И всё бы ничего, да только маленькая Василиса росла уж больно слабой да болезненной. Стоило сквозняку дунуть, она принималась кашлять и чихать. Иринушка старалась уберечь дочку от всего, осенью и зимой она почти не выпускала её на улицу, кутала в тёплые платки да сажала на натопленную печь. Других детей у них с Василием не народилось, поэтому вся материнская забота досталась одной-единственной дочке.

Василиса почти всё время сидела на печи, точно воробушек, смотрела на мать большими голубыми глазами. Личико её было бледным и печальным.

– Ничего, Василиска, не вечно тебе на печи сидеть! Подрастёшь, окрепнешь и будешь с деревенскими пострелятами по лугам да пригоркам бегать, в лапту, в салки играть.

Когда девочке исполнилось пять лет, Василий не выдержал и строго сказал жене:

– А ну, Иринушка, хватит уже девку нашу на печи мурыжить! Она у тебя дома скоро зачахнет – людей-то только из окошка видает! Ей гулять, бегать надо, а не под твоими шалями да одеялами сидеть!

Василиса, услышав слова отца, вся встрепенулась, ожила, глаза её загорелись яркими огоньками. Но, взглянув на мать, она снова поникла. Иринушка покачала головой, нахмурилась.

– А, поди, как заболеет? Нет уж! Пусть дома сидит! Здоровее будет! – строго ответила она.

– Да что ты над ней, как курица над яйцом, кудахчешь? Отпусти девку погулять! – не унимался Василий.

Но Иринушка была непреклонна. Уперев руки в боки, она топнула ногой и погрозила дочери пальцем.

– Не слушай отца, Василиска, – наказала она. – Сам бы хоть раз у твоей постели посидел во время болезни, не хорохорился бы так!

Девочка ничего не ответила, отвернулась, опустила светловолосую голову низко-низко. Из больших голубых глаз капнули на шерстяную шаль две прозрачные слезинки.

Через несколько дней, когда Иринушка с утра ушла на сенокос, Василий подошёл к печи и шепнул дочери:

– А ну, Василиска, слазь-ка давай на пол!

Девочка удивлённо взглянула на него и покачала головой.

– Маменька не велела с печи слезать, вот и обед у меня тут в узелке завязан.

Василий взглянул на кувшин сливок, обмотанный старым тряпьём, и поморщился.

– Там на лугу сурепка наросла, ребята, наверное, уж до отвала наелись, а ты её в жизни не пробовала! Знаешь, какая вкусная?

Василий подмигнул дочери, протянул ей руку.

Василиса раздумывала несколько мгновений, тревожно поглядывая то на отца, то на дверь, будто боялась, что сейчас войдёт мать и снова расстроит их планы. Но никто не пришёл, тогда девочка скинула с себя шаль и несмело протянула руку отцу. Тот помог ей спуститься с печи, пригладил рукой растрепавшиеся волосы и распахнул дверь. Василисе в нос ударил ароматный летний воздух, пахнущий травами и свежим навозом, – он был тёплый и манящий. Девочка замерла на пороге, не смея шагнуть на крыльцо.

– Ну, чего встала как вкопанная? Чего глазищи вытаращила? Иди гуляй, пока матери нет! Бегай, дочь, с ребятами вдоволь, а к вечеру домой возвращайся.

Девочка широко улыбнулась отцу и выбежала на улицу. Голые пятки колола сухая земля, высокая трава щекотала колени, и эти ощущения были такими удивительными и приятными, что Василиса округлила глаза от удивления, рассмеялась от переполняющего нутро счастья. Косы её растрепались от ветра, бледное лицо согрелось от солнечных лучей. Маленькая, бледная, худая девочка прыгала по высокой траве, и не было никого счастливее в ту минуту.

Деревенские ребята, увидев Василису, насторожились и не торопились принимать её в свой круг. Они знали, что мать её гулять не отпускает и звали её между собой запечницей. Василиса не знала ни ребячьих игр, ни их правил, удивлялась всему. Дружить с ней было неинтересно, поэтому до самого вечера девочка бегала за ребятами, точно хвостик, пытаясь хоть чем-то им угодить. Мальчишки вскоре принялись дразнить её, а девочки, сбившись в кучку, хихикали над её странными повадками, даже придумали потешку:

Василиса терпеливо сносила насмешки, не зная, чем угодить своим новым друзьям. Когда над краем деревни повисло оранжевое солнце и закатные лучи окрасили облака в нежно-розовый цвет, детвора притихла. Парни и девчонки разожгли костёр, расселись полукругом вокруг него и заговорили тише, будто боялись, что кто-нибудь подслушает их разговоры.

– Эх, сейчас бы печёной картошки! – вздохнул рыжий вихрастый паренёк. – Так жрать хочется, аж живот сводит!

– А я бы лучше ржаных сухарей поела! – пискнула черноволосая чумазая девчонка с ободранными коленями.

Ребята вдруг дружно повернули головы к Василисе.

– Запечница, может, принесёшь нам пожрать? Тогда мы больше не будем над тобой смеяться. И во все игры тебя будем брать! – лукаво прищурившись, сказал самый старший парень.

Василиса покраснела от пристальных взглядов, встала и, вжав голову в плечи, тихо проговорила:

– Мне уже домой пора. Побегу я, пока маменька с покоса не вернулась!

Она развернулась и уже хотела бежать к дому, но тут та же самая черноволосая девчонка громко окликнула её.

– Эй, Василиска! Стой! Не надо нам никакой еды! Мы сейчас в лес пойдём. Хочешь с нами? Там в сумерках волшебный красноцвет распускается. Если сорвать цветок, он исполнит любое желание.

Ребята захихикали, а Василиса, поверив, округлила от удивления глаза и открыла рот.

– Вечереет уже! Вдруг заблудимся? – несмело произнесла она.

– Не боись, запечница, мы все леса наизусть знаем!

Черноволосая девчонка окинула озорным взглядом странно притихших ребят и подмигнула им.

– Ну что, пойдёшь? Или, может, у тебя заветного желания нету? Смотри, посадит тебя мамка снова на печь, жалеть будешь!

Она протянула Василисе руку, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Василиса закусила губу. Предложение было заманчивым. Заветное желание у неё было. Она каждый день мечтала, чтобы маменька перестала так трястись над ней и выпустила с печи.

«А вдруг и вправду сбудется?» – подумала Василиса про себя и тут же протянула свою худенькую ручонку новой подруге.

Большой, шумной толпой ребята бросились бежать к темнеющему лесу, от которого по траве во все стороны полз туман.

– Знаешь что в этом лесу есть проклятое Зелёное озеро? Это от него туман по земле ползёт, – сказал один из мальчишек жутким голосом.

Василиса не знала, она не помнила, что когда-либо бывала в лесу. Поэтому ей всё вокруг было интересно.

– А знаешь, почему то озеро проклятым называют? – не унимался мальчишка, так ему хотелось напугать девчонок.

– Почему? – с интересом спросила Василиса.

– Говорят, в стародавние времена там девушка утопилась от того, что её жених бросил. С тех пор она там мёртвая бродит и всех за собою в воду тащит. Если встретишься в лесу с этой нежитью, то домой уж точно не воротишься!

Мальчишка выпучил глаза и с криком побежал на девочек, те завизжали и бросились наутёк. Василиса, хоть и испугалась, побежала следом. Всё это ей казалось очень весёлым. Сердце девочки трепетало от свободы и от того восторга, который она дарила.

Когда они добежали до леса, было уже совсем темно, Василиса не представляла, как в такой темени можно отыскать волшебный красноцвет. Но ребята ходили между деревьями и всерьёз высматривали на земле заветный цветок. Вскоре Василиса так увлеклась поисками, что не заметила, как все разошлись кто куда и она осталась одна в тёмном, туманном лесу. Девочка бросалась из стороны в сторону, кричала, аукала, но в ответ слышала лишь тишину да редкое уханье совы.

Ночная прохлада окутала Василису, тьма проникла внутрь, смешалась со страхом. Не зная, что делать и куда бежать, девочка опустилась на землю и заплакала.

– Ох, мамочка, где же ты? – горько всхлипнула она.

И тут рядом с ней неожиданно громко хрустнула сухая ветка. Василиса вздрогнула, попятилась назад. Но после нескольких шагов земля ушла у неё из-под ног, и она упала в глубокий овраг…