– Молчишь? Ненавидишь меня? – тихо спросила Упыриха.

Матрёна даже не шевельнулась, лежала на лавке, уткнувшись сморщенным лицом в стену. Её жизнь была кончена, она больше не могла бороться ни с Кощеем, ни с ведьмой, у которой сейчас было всё: и сила, и Матрёнина молодость. У нее же самой не осталось ничего, совсем скоро дряхлое тело, в которое её заточили обманом, испустит последний вздох, и она умрёт. Возможно, это случится уже сегодня или завтра – ей было всё равно.

Упыриха взяла гребень и принялась расчёсывать длинные чёрные волосы. Движения её были спокойные и размеренные. Расчесавшись, она заплела косу и вновь повернулась к Матрёне.

– Что ж, ненависть твоя мне понятна. Я поступила подло, обманула тебя. Но как женщина ты должна меня понять. Ты ведь тоже крепко любила, Матрёна…

Упыриха помолчала, теребя в руках тёмный платок, а потом повернулась к окну, из которого в избушку лился первый утренний свет – бледный, синевато-оранжевый. Ведьма заговорила, и голос её в тишине спящей избушки зазвучал тихо и проникновенно. Каждое слово, вылетавшее из её уст, было наполнено сильным, искренним чувством.

– Помнишь, я рассказывала тебе свою историю? Я рассказала тебе тогда не всё. Далеко не всё! Когда мамке твоей было шестнадцать лет, я, прожившая долгие годы в одиночестве, вновь встретила Якова. Теперь мне не стыдно признаться, что я была влюблена в него с тех самых времён, как он спас меня, вывел тайно из деревни. Так вот, спустя много лет, он вновь пришёл ко мне просить помощи – хотел, чтобы я начитала на него заговор для привлечения богатства. И я заговорила его, но попросила кое-что взамен. В то время он был ещё не женат, взгляд его был тёмен и полон страсти, и я совсем потеряла голову от любви, повисла у него на шее, как молоденькая дурочка, упросила его остаться со мной.

И он остался, и поначалу даже любил меня. По крайней мере, так мне хотелось думать. Какое-то время он жил со мной в лесу, в этой самой избушке. Но вскоре я почувствовала, что его страсть ко мне остыла, он стал сторониться меня. Я старалась угодить ему, ластилась и так и эдак – всё было без толку. Якова будто подменили, он переменился ко мне, стал холоден и безразличен. А потом случилось ужасное – то, после чего всё полетело кувырком. Бывают в жизни такие моменты, которые режут её пополам, делят её на «до» и «после». Вот и с нами это произошло.

Как-то, вернувшись из леса, я увидела, что Марфа лежит на полу. Я испугалась, подбежала к ней. Лицо её было залито слезами, платье на груди распахнулось. Я не сразу поняла, что случилось, но потом Марфа закричала, что Яков её снасильничал. От её слов я пришла в бешенство, перевернула всё в избушке вверх дном. Я рвала и метала, не зная, на кого больше зла: на Якова за измену или на дочь за предательство.

«А нечего перед ним было разгуливать с распущенной косой!» – как ненормальная, заорала я.

Схватив Марфу за волосы, я принялась таскать её по полу из стороны в сторону. Я била её по голове, пинала ногами. Как не убила – не знаю! Яков после содеянного не появлялся с неделю у Большой горы. А потом пришёл, и я, как в ни в чём не бывало, бросилась ему на шею и принялась целовать заросшие щетиной щёки. Влюблённая женщина – самая большая дура! Но, как я ни старалась, Яков больше не смотрел на меня, его взгляд был устремлён на Марфу. Я сжала зубы и сделала вид, что ничего не замечаю, думала, что он наиграется и образумится, но чем больше времени проходило, тем становилось хуже. Яков будто обезумел от страсти, он даже не пытался её скрыть от меня.

Марфа мучилась, не знала, куда скрыться от его любви. Я же с ума сходила от жгучей ревности, била дочь, ненавидела её. Тогда-то мне в голову и пришла мысль поменяться с Марфой телами. Она, конечно, не согласилась, испугалась, заартачилась. Я ещё пуще рассвирепела и заперла её в избушке. Той же ночью она сбежала…

Яков тоже бросил меня, молча ушёл из леса, а потом я узнала, что он женился на вдове Анне, взял её с тремя детьми. От ярости я рвала и метала! Я хотела уничтожить его, но не могла, погибель Якова была запрятана мной же. И я смирилась. От одиночества и злобы, разрушающей меня изнутри, я быстро состарилась и уже было приготовилась умирать, как к моей избушке вдруг пришла ты…

Я сразу узнала тебя, Матрёна. Эти чёрные косы тебе достались от твоей мамки, а тёмный, пронзительный взгляд – от отца. Сначала я возненавидела тебя, но, узнав, что с тобою случилось, пожалела. Ты была полна ненависти к свёкру, и уже тогда я поняла, что ты, рано или поздно, согласишься поменяться со мной плотью ради своего спасения… Всё, что я делала, было лишь для того, чтобы подвести, подготовить тебя к этому. Ты мне, конечно, сильно помешала, когда сбежала за своим Тихоном, но я и это переждала, перетерпела, так как знала, что Яков от тебя не отступится.

И вот мой план осуществился. Я теперь Матрёна, а ты старуха Упыриха. Сегодня, спустя много десятков лет, я вновь увидела Якова и наконец-то окунулась в его объятия. Впервые в жизни я поняла, что такое бабское счастье, ведь я ощутила всю силу его искренней любви. Он нарёк меня своею женою. Неважно, что он думал в тот момент, что рядом с ним ты… Ведь отныне и навсегда твоё тело принадлежит мне. А значит, и женою его быть мне!

Упыриха замолчала. Лицо её, освещённое солнечными лучами, сияло от счастья. Матрёна хмуро смотрела на неё, кулаки её то сжимались, то разжимались, душу переполняла ярость. Но к чему сейчас она? У неё нет сил даже подняться с лавки! Ведьма обманула её – сначала передала в её тело всю свою силу, а потом перешла в него сама. Она с самого начала не собиралась ей помогать, а Матрёна всё время верила ей, так верила, что добровольно отдала ей своё тело… Теперь уже ничего не исправить! Горькие слёзы покатились из глаз Матрёны, закапали на лавку.

– Подлая Кощеева жена… – всхлипнула она.

– Поплачь, Матрёна, – проговорила Упыриха, – поплачь и смирись.

Дряхлое тело Матрёны затряслось в беззвучных рыданиях. Ей хотелось кричать, но даже кричать она не могла.

Вскоре в противоположном углу избушки, просыпаясь, заворочались мальчики. Упыриха потрепала Матрёну по сгорбленному плечу.

– О сыновьях не переживай. Я об них позабочусь. Выращу, как своих родных.

– Ведьма проклятая! Подлая Кощеева жена! Чтоб ты провалилась! Да не одна, а со своим ненормальным муженьком! – прошептала Матрёна.

Ей хотелось встать, наброситься на Упыриху, рвать и кусать её, трепать до тех пор, пока та не испустит последний вздох. Пускай это будет её последняя схватка, всё равно её жизнь кончена!

Матрёна встала, опираясь руками о лавку, замычала, страшно выпучив глаза, и повалилась на Упыриху. Та взяла её в охапку и уложила обратно на лавку.

– Не трать последние силы. Всё равно ты уже никак не сможешь мне помешать!

– Будь ты проклята, Кощеева жена! – выплюнула в лицо ведьме Матрёна.

Упыриха вытерла лицо краем фартука, усмехнулась и повернулась к мальчикам.

– Стёпушка, Иван, вижу, вы проснулись! Сейчас сварю вам яичек на завтрак!

Мальчики встали, умылись водой из ведра и сели за стол. Пока Упыриха хлопотала у печи, они смотрели на Матрёну.

– Мам, а почему бабушка плачет? У неё что-то болит? – спросил Стёпушка.

Женщина медленно повернулась к нему, потом бросила беглый взгляд в угол, где лежала Матрёна, и ответила:

– Бабушка Упыриха просто расстроилась.

– Почему? Что случилось? – нахмурившись, спросил Иван.

– Мы с вами на днях возвращаемся в деревню, вот ей и грустно от этого.

– Что? В деревню? Мам, ты не шутишь? – радостно закричал Иван.

– Мамочка, это правда? – тут же взволнованно воскликнул Стёпушка.

Мальчики разволновались, запрыгали на лавке, засуетились. А Матрёна, как услышала это, вся обмерла, похолодела от страха. Подлая ведьма не только её тело отняла, но и детей хочет отнять!

– Стёпушка! Иван! – взмолилась она. – Не слушайте её, не верьте! Мы с ней телами поменялись! Это я ваша мама, я! Не оставляйте меня, прошу!

Мальчики с жалостью смотрели на Матрёну, оба были уверены в том, что старая Упыриха потеряла рассудок.

– Мы будем навещать тебя, бабушка Упыриха! Не реви! – серьёзно сказал Иван.

– Да-да, будем приходить к тебе часто-часто! – тонким голоском поддержал брата Стёпушка.

Матрёна без сил опустила голову на лавку, устало закрыла глаза, но из них ещё долго текли крупные, прозрачные слёзы…

В лесу было совсем темно, летняя ночь уже вступила в свои права, затуманила озеро, накрыла влажной, росистой поволокой кусты и деревья. Тёмные облака спокойно плыли по небу. Матрёна проснулась среди ночи, открыла глаза и поняла, что она осталась одна. Ведьма ушла с её сыновьями, сбежала, как подлая воровка, посреди ночи.

Избушка у Большой горы опустела. А Матрёна так крепко спала, что не слышала, как они собирались и уходили. Даже прощального скрипа двери она не услышала сквозь сон. Наверняка Упыриха специально опоила её сонной травой, чтобы она не мешала им, не плакала, не выкрикивала в спину ведьме озлобленные проклятья. Матрёна с трудом поднялась с лавки, но тело её уже так ослабло, что она не могла и шагу ступить – повалилась обратно. От страха к горлу подкатила тошнота.

Бессилие, одиночество, дикий ужас – эти чувства стали Матрёниной пыткой. Старое тело было её клеткой, и клеткой была эта ветхая избушка. Когда-то она думала, что нашла здесь спасение, но всё оказалось с точностью наоборот – эти места и их хозяйка погубили её. Матрёна зажмурилась, завыла во весь голос, закричала, запричитала. Её всё равно никто не услышал. Она осталась в лесу совершенно одна, дряхлая, никому не нужная старуха. Её оставили здесь умирать. Что ж… Что ей ещё остаётся?

Наплакавшись досыта, Матрёна закрыла глаза и сложила руки на груди. Она больше не реагировала на то, что происходит вокруг, ничего не видела и не слышала. Она терпеливо ждала своего конца. Ночи сменяли дни, а дни сменяли ночи, но ничего не менялось больше в лесу у Большой горы. Лишь смерть подступала всё ближе к низкой, покосившейся от времени, избушке…

Зимний лес у Большой горы спал крепким сном, ветхую избушку, что ютилась рядом с ней много десятков лет, замело доверху. Она почти вся сгнила, но покосившаяся крыша ещё держалась, несмотря на то что её век давным-давно закончился. Избушка пустовала, в ней давно никто не жил.

Неподалеку от неё стоял большой, добротный дом. Было видно, что его строил опытный мастер – со знанием и любовью. На крылечке, укутавшись в тёплое одеяло, сидела старуха. Прикрыв глаза, она подставила бледное морщинистое лицо навстречу мягким хлопьям снега, падающим с неба. Снежинки ложились на впалые щёки и короткие седые ресницы, старуха жмурилась, улыбалась счастливой улыбкой. Лицо её в эти мгновения озарялось едва заметным полупрозрачным светом.

– Не озябла, Матрёнушка? – ласково спросил старуху вышедший из избы мужчина.

– Не озябла, Тишенька! Не волнуйся за меня! Хочу подольше сегодня посидеть, глянь, день-то какой хороший!

Мужчина сел рядом и обнял старуху за плечи.

– Я тебе сварил твою любимую похлёбку из сушёных грибов, – сказал он и поцеловал морщинистую щёку.

– А я уж отсюда чую запах! Ты опять меня балуешь, Тишенька! – с доброй улыбкой ответила старуха.

– Балую и буду баловать всегда. И любить тоже буду всегда. Ты – вся моя жизнь.

Эти слова прозвучали так искренне, что тёмные глаза старухи вмиг наполнились слезами.

– И я люблю тебя, Тиша. Да что говорить, ты и сам знаешь…

Они ещё какое-то время сидели молча, держась за руки, подставляя лица пушистому снегу. А потом Тихон помог Матрёне подняться на ноги и повёл её в дом, бережно поддерживая старое, слабое, лёгкое, словно пёрышко, тело…

Десять лет назад, когда Матрёна пришла из леса под руку с Яковом Афанасьичем, Тихон был готов убить их обоих. Но вскоре понял, что здесь что-то не так, слишком холоден и странен был взгляд жены. Будто что-то в ней изменилось, будто это вовсе и не она вернулась в деревню.

Тогда он отправился в лес и нашёл в избушке у Большой горы слабую и умирающую ведьму Упыриху. Но и с ней творилось что-то странное: она плакала и звала его Тишенькой. Заглянув старухе в глаза, Тихон всё понял, он разглядел, учуял в дряхлом теле свою возлюбленную. А потом Матрёна дрожащим голосом рассказала ему всё, что с ней приключилось.

От услышанного Тихон пришёл в такую ярость, что принялся крушить всё вокруг.

– Я прямо сейчас пойду в деревню и прикончу их обоих! Нелюди! Черти! – закричал он.

Сжав кулаки, Тихон метнулся к двери.

– Тиша! Опомнись! Не ходи! Один ты их не одолеешь! – заплакала Матрёна.

Она с трудом встала с лавки, доковыляла до возлюбленного и схватила его за руку.

– Не ходи, Тиша! – взмолилась Матрёна. – Останься, прошу тебя. Кощей меня больше не тронет. И Упыриха сюда тоже не сунется. Когда-нибудь им воздастся за всё. А ты… Просто побудь со мной.

Тихон взглянул в испуганные глаза и внезапно присмирел, опустил руки. Перед ним стояла старая, некрасивая, измученная жизнью женщина. Это была уже не та Матрёна, в которую он был безумно влюблён. Его Матрёна теперь была заточена в тело старухи, будто в темницу. Но Тихон продолжал любить жену, даже не видя её истинного лица. Он послушался, усмирил свою ярость и остался в лесу.

Тихон окружил Матрёну заботой и любовью, выстроил для неё новый дом. Матрёна страшно тосковала по детям, но благодаря Тихону она смогла научиться радоваться каждому новому дню и не поддаваться смерти. Тихон вдохнул в нее новую жизнь, пусть не ту, о которой они оба мечтали, но по-своему счастливую. Они оба научились видеть и ценить то счастье, которое им досталось.

Зло не всегда бывает наказано, и с этим ничего не поделать, такова жизнь. Но хорошо, если зло не всесильно, если оно не способно уничтожить любовь.

Потому что любовь всё прощает. Она преодолевает препятствия, переживает разлуку, сопротивляется врагам, не тонет в воде и не сгорает в яростном пламени. Любовь не боится зла и зависти, делает человека сильным и благородным. Тот, кто любит, смотрит прямо в душу любимого. В этом случае тело становится лишь незримой оболочкой.

Тихон и Матрёна, пройдя множество испытаний, не победили зло, но всё же не сдались, научились быть по-своему счастливыми. Потеряв всё, они сохранили главное – взаимное, искреннее чувство друг к другу.