Тимо опустился за кухонный стол.

— Где ты была вчера вечером? — Он был свежевыбрит, пахло лосьоном после бритья; серые джинсы, чёрная рубашка. — Я тебе несколько раз звонил, а тебя не было дома.

Микаэла понятия не имела, что у него на сегодня за планы. На поиски работы он точно не отправится.

— Я была у Инге. Она приложила мне лёд.

— У этой полоумной старухи? — Тимо смерил её взглядом. — Уже не так страшно. Иди-ка сюда, Микки. — Он протянул руку и притянул её к себе. — Прости за вчерашнее. Знаю, я перегнул. Обещал ведь, что больше не буду срываться… но… мне сейчас несладко. Ты же понимаешь. Ты потеряла работу, а тут ещё эта история с твоей дочерью.

— Да всё нормально. — Она попыталась высвободиться.

— Микки, мир — он, знаешь ли, дерьмовый.

— Знаю. — Она вырвалась и подошла к мойке, на которой стоял поднос. — Вот твой завтрак.

Он поковырял вилкой омлет.

— А ты что же?

— Аппетита нет. — Она поставила перед ним стакан апельсинового сока рядом с кофе и вышла из кухни.

В прихожей Микаэла опустилась на скамеечку у вешалки, дышала так тихо, как могла… и слушала. Тимо шуршал газетой, постукивал вилкой по тарелке, прихлёбывал кофе.

Да пей же ты!

Наконец донёсся звук — он подвинул стакан с соком по столу. И в этот самый миг зазвонил его мобильный.

Дерьмо! Чёрт побери!

Тимо говорил с минуту, но из его слов она расслышала только, что подъедет на машине через час. Затем снова принялся за еду.

Минут через десять он наконец взялся за сок. Микаэла вытянула шею и затаила дыхание. Она слышала, как он глотает. Время тянулось. Он шуршал газетой.

— Микаэла?

Она вздрогнула.

— Микаэла! — Голос у него надтреснул.

Видимо, совсем худо — не зовёт, как обычно, «Микки».

Она не шелохнулась, чувствуя, как холодеют пальцы и колотится сердце.

— Микаэла!

Молчание.

— Микаэла? Чёрт… проклятье… — выдавил он. — О, господи… — И застонал.

Не надо было рвать фотографию Натали.

Послышалось, как он попытался встать. Чашка слетела со стола и разбилась об пол. Ложка со звоном проскакала по плитке.

— Мика…! — заорал он, но голос сорвался.

Затем всё стихло.

Микаэла поднялась, подошла к косяку и заглянула на кухню. Тимо уткнулся подбородком в тарелку. Глаза закрыты, дыхание глубокое, ровное.

Тихо ступая, она вошла, обогнула осколки на полу. Осторожно коснулась его запястья и нащупала пульс. Боялась, что он вот-вот вскинется с закаченными глазами и схватит её, — но ничего не происходило.

Она выключила его мобильный. Тот, кто звонил, наверняка попробует ещё раз, а будить Тимо нельзя.

Затем взяла список покупок, что Тимо составил для неё с утра, и нацарапала на нём записку. Всего три фразы:

«Я тебя понимаю — но и ты должен понять меня. Я не вернусь. Прости.»

Пустой блистер из-под снотворного полетел в мусорное ведро. На всякий случай она выдавила все таблетки, до единой. Тимо выпил две трети сока. Если его не вырвет, действия хватит надолго.

Убедившись ещё раз, что он спит мёртвым сном, Микаэла прошла в спальню, выволокла из-под кровати чемодан и швырнула его на одеяло. Сложила обувь, одежду, прочие пожитки из шкафа и ящиков.

Между прокладками — там, куда Тимо ни за что бы не сунулся, — лежали триста пятьдесят евро. Она копила их украдкой, целый год, откладывая по пять евро с каждой более-менее крупной покупки, за которую всё равно платила из собственной зарплаты. На свой личный план побега, который время от времени всё настойчивее лез ей в голову. Особенно после таких вечеров, как вчерашний.

Была у неё и небольшая подработка — узнай о ней Тимо, он не ограничился бы парой пощёчин. Один нотариус, чью мать она когда-то выхаживала в доме престарелых, время от времени давал ей переводить письма с чешского на немецкий — выходило без малого сто евро в месяц. Своего счёта у неё не было, и деньги она всякий раз вносила наличными в банке — на имя Натали. Большего сделать для дочерей она не могла.

Микаэла затолкала в чемодан косметичку и единственные свои сокровища: книги с тумбочки и скромные мамины украшения. Из папки с документами в гостиной достала загранпаспорт, свидетельство о рождении, справку о гражданстве, чешский школьный аттестат и трудовые книжки. Сверху положила фотоальбом — тот самый, из которого Тимо повырывал снимки её дочерей.

И всё же кое-какие воспоминания в нём уцелели. Фотографии её первого мужа, пожелтевшие снимки её собственной юности. Говорили, она была хорошенькой — сама судить об этом не могла. Вместо того чтобы стараться быть красивой, она всю жизнь стремилась безупречно работать. На службе, в браке, в материнстве — и во всех трёх ипостасях потерпела крах.

Микаэла окинула чемодан взглядом. Заполнен едва на три четверти. Можно было бы запихнуть туда ещё что-нибудь — да только больше у неё ничего и не было.

Сорок лет, а всё, чего я добилась в жизни, не заполнило даже одного чемодана.

Она застегнула молнию и поставила чемодан в прихожей у входной двери. Из куртки Тимо в гардеробной вытащила ключи от его «Опеля», из бумажника — техпаспорт. На мгновение задумалась: не прихватить ли заодно и наличные из его портмоне.

В конце концов, это мои деньги, и часть из них принадлежит мне по праву. А там, куда я еду, пригодится каждый цент.

И тут её осенило.

Шкатулка!

По спине пробежал холодок. Жестяная шкатулка с висячим замком, что уже два года лежала в кабинете Тимо, в комоде, под его старой формой.

Заглянуть, прежде чем уйти? Если не сейчас, то когда?

Кабинет всегда был заперт, но она знала, где Тимо держит ключ. Прошла мимо кухни, мельком глянула на стол, за которым он по-прежнему спал, и открыла электрощиток в прихожей. Тумблеры покрывала пыль. Под ними и лежал ключ.

Микаэла отперла кабинет и вошла. В бывшей детской пахло маслом и железом. Она отодвинула стопку мотоциклетных журналов и выдвинула ящик комода. И верно — под одеждой Тимо по-прежнему лежала старая жестянка. Внутрь Микаэла никогда не заглядывала, но давно подозревала, что её содержимое как-то связано с его отстранением от службы.

Коробка была размером с две обувные. Микаэле потребовалось пять минут, чтобы отжать большой отвёрткой висячий замок. При этом погнулась и сама рамка — но теперь это не имело значения. Если всё пройдёт как задумано, Тимо она больше не увидит.

Она осторожно подняла помятую крышку. Сколько раз она представляла, что может оказаться внутри. Украшения, скажем, или пакетики с героином, которые Тимо за годы службы прикарманивал во время обысков. Или пропавшие фотографии Натали и Даны. Но она ошиблась.

Первое, что бросилось в глаза, — порножурналы. Особо это её не шокировало — вкусы Тимо она знала. А вот поверх них лежало кое-что ещё. Не веря собственным глазам, Микаэла вытащила толстую пачку купюр и пролистала. Сотни, двухсотки, даже пятисотки. Часть совершенно новые, часть потрёпанные. В общей сложности тысяч пятнадцать, не меньше.

Рядом — две сберкнижки с кодовым словом, на каждой по пять тысяч евро. У Микаэлы будто почву из-под ног выбило.

Он же твердил, что у него ни гроша, что мы три месяца как просрочили квартплату. И за это вчера мне надавали пощёчин?

Вообще-то ей хватило бы и пары сотен евро — заправить машину и снять дешёвое жильё. Но почему бы не взять больше? Или всё? Сердце забилось чаще. Тимо годами сидел у неё на шее, не отдавал ей даже её собственного заработка. А решить, сколько и трогать ли вообще эти деньги, она сможет и потом.

Микаэла сложила купюры и сунула толстую пачку в задний карман джинсов. Затем взяла обе сберкнижки. С одними этими деньгами он спокойно протянет какое-то время.

Будь честна с собой, Микаэла. Тебе этого хочется? Он найдёт другую и снова сядет ей на шею.

Обаяния ему было не занимать — поначалу, во всяком случае, пока он не начнёт лупить её по лицу, чтобы другим мужчинам она перестала казаться привлекательной.

Ему нужен урок. Нет — больше! Я хочу выбить у него почву из-под ног.

Она торопливо порылась в его рабочем столе, нашла ножницы и искромсала сберкнижки в мелкие клочки — точно так же, как он порвал её фотографию Натали. От этой мысли стало легче, и Микаэла едва не рассмеялась вслух, представив лицо Тимо, когда он заглянет в шкатулку.

Просрочили квартплату. И якобы нет денег на новый карбюратор.

Вот теперь — точно нет.

Ему придётся подавать в полицию заявление об утрате, объявлять сберкнижки в банке недействительными, платить судебные сборы — и в лучшем случае получить свои деньги через полгода.

Из любопытства Микаэла сдвинула журналы — посмотреть, насколько толстая под ними пачка, — и наткнулась на новый сюрприз. Вот этот её всерьёз встревожил. Потому что там, на дне, лежал пистолет.

Чёрный металл блестел на свету. Конечно, табельным оружием это быть не могло — табельное Тимо наверняка сдал, когда его отстранили. И всё же этот пистолет с магазином был чертовски на него похож.

Микаэла взяла оружие в руку. Рукоятка была рифлёная, от ствола тянуло маслом. На хромированном стволе значилось: «Walther модель PPK». Служебный пистолет Тимо она видела не раз — когда тот в обеденный перерыв ненадолго забегал домой и ей приходилось «по-быстрому подставиться», как он это называл.

Зарегистрирован ли этот ствол, законно ли он у него? Что-то слабо верится.

Вопрос был только один: пустит ли Тимо оружие в ход, когда проснётся, прочтёт записку, увидит вскрытую жестянку в шкафу? Пропавшие деньги, изрезанные сберкнижки?

Лучше забери его с собой.

Микаэла прикусила ноготь.

Чёрт.

Время уходило, она давно должна была быть в пути. В конце концов она несколько раз попробовала вставить магазин — пока тот не защёлкнулся в рукоятке. «Вальтер» удобно лёг в ладонь. Ощущение было жуткое — и в то же время оно придавало силы и уверенности; того и другого ей понадобится с избытком. По рукам пробежали мурашки.

Ты и так уже зашла слишком далеко. И если решишься ещё и на это, — внушала она себе, — жалеть нельзя. Никогда.

Хорошо. Никогда не жалей. Что бы ни сделала.

Она закрыла шкатулку и снова спрятала её под бельём Тимо. Пистолет вынесла в прихожую и сунула в наружный карман чемодана. Колени подгибались, руки дрожали, когда она запирала кабинет и возвращала ключ в электрощиток.

Всё, готово — оставалось накинуть пальто, обуться. И прочь из этой квартиры!

Она заглянула на кухню.

Пятнадцать тысяч евро наличными и две сберкнижки лежат у тебя в шкафу — а ты бьёшь меня по лицу за то, что мы якобы просрочили квартплату.

Микаэла снова вошла, взяла чёрный фломастер и зачеркнула две фразы из своей записки.

«Я тебя понимаю — но и ты должен понять меня. Я не вернусь. Прости.»

Десять минут спустя она сидела в машине Тимо, припаркованной перед домом.

Нет — в моей машине, по крайней мере на ближайшие дни и недели.

Чемодан лежал на заднем сиденье. Из бокового кармана Микаэла достала фотографию Натали, склеенную скотчем, и закрепила её на приборной панели в пустом держателе для телефона. Долго вглядывалась в холодные глаза дочери и желала, чтобы та смогла ответить ей взглядом. Чтобы Натали посмотрела на неё, и губы её шевельнулись.

Мама, я тебя прощаю.

Но этого не случится — на свете нет ничего, чем она могла бы искупить свою вину. Зато одно ей по силам: найти Дану, которая где-то совсем одна в Лейпциге.

Весь последний год Микаэла раз в неделю созванивалась с дочерями — тайком, чтобы Тимо не пронюхал. В последнем разговоре с Даной, восемь дней назад, всё, по её словам, было в порядке. С тех пор Микаэла попадала только на автоответчик, а Дана не перезванивала ни на домашний, ни на её мобильный.

Моя малышка не должна закончить как Натали. Мы с Даной начнём всё заново. Это — и только это — даст мне силы жить дальше.

Микаэла провела пальцем по фотографии Натали.

Я узнаю, почему тебя больше нет. И сделаю всё, чтобы найти того, кто с тобой это сделал.

Теперь оставалось только не дать Тимо себя выследить. А он будет искать. Иначе он попросту не умеет. Она знала его достаточно, чтобы понимать: как только он очнётся, это станет смыслом его новой жизни. А связей у бывшего сотрудника уголовной полиции хватит, чтобы её отыскать.

Но есть один способ…

Ей пришла в голову безумная мысль. Микаэла быстро взглянула на приборную доску. 10:15.

Наверняка ещё спит. Надо ещё раз вернуться в квартиру.

Она торопливо выскочила из машины и побежала к подъезду.

У двери прижалась ухом к дереву и прислушалась. Внутри — ни звука. Осторожно отперла замок и проскользнула в прихожую.

Нехорошее предчувствие подсказывало: место Тимо за столом окажется пустым, он уже прочёл записку, нашёл взломанную шкатулку — и в эту самую секунду стоит у неё за спиной.

Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на улице.

Может, идея вернуться оказалась не такой уж удачной.

Микаэла заглянула на кухню — и плечи у неё опустились. Тимо по-прежнему лежал подбородком на столе. Только голову повернул. Запахло рвотой, и в тот же миг из его горла вырвался булькающий звук. Тело его содрогнулось. По столу расплывалась бурая лужа, стекая через край на пол.

Дерьмо! Тимо вытошнит таблетки. Надо торопиться.

Она схватила трубку домашнего телефона, что стоял в прихожей на комоде, и набрала номер, который и через столько лет помнила наизусть.

В трубке загудело.

— Добрый день, — раздался женский голос на том конце.

— Привет, Зузана.

Зузана была её лучшей подругой. Они вместе ходили в школу и вместе закончили в Праге училище медицинских лаборантов. Зузане удалось сохранить место в лаборатории, Микаэла свою работу потеряла. Если бы врач, у которого она потом служила, не ушёл на пенсию раньше срока, она, наверное, никогда не уговорила бы мужа воспользоваться этим шансом в Германии.

В последний раз они с Зузаной говорили год назад. Та, понятное дело, удивилась. Микаэла то и дело поглядывала на кухню, и пульс у неё подскакивал при каждом шорохе, но они немного посудачили о былом. Когда снова донеслось бульканье, Микаэла торопливо попрощалась и положила трубку.

Она вытерла со лба холодный пот. Пальцы тоже были ледяные.

Тимо знает, что в Германии у меня нет ни друзей, ни родни. Куда же мне податься? Он наверняка нажмёт на повторный набор или каким-нибудь способом раздобудет список последних звонков.

Следом она набрала справочную и попросила соединить её с чешским посольством на Вильгельмштрассе. Спросила лишь часы работы — и положила трубку.

Этого должно хватить. Теперь Тимо неминуемо решит, что я хочу вернуться в Чехию. По крайней мере, это даст мне несколько дней форы — пока я не лягу на дно и не замету следы.

Когда Тимо снова забулькал и шумно завозился, Микаэла вытащила из ящика пустой конверт и направилась к выходу. В коридоре никого, на лестнице — тоже. Из заднего кармана она достала тысячу евро из денег Тимо, вложила в конверт и просунула его в почтовую щель Инге.

Та сообразит, откуда они.

Когда Микаэла вышла на улицу, увидела жёлто-оранжевые деревья, вдохнула освежающе прохладный воздух и заметила лучи солнца над крышами города, она вдруг ощутила, какая лёгкость её охватила.

Будто наконец-то очнулась от многолетнего кошмара. С каждым вдохом она чувствовала, как возвращается прежняя уверенность в себе.

Не жалей ни о чём, что бы ни сделала.

Нет, жалеть она не будет.

---

 

 

Отправить