Пуласки огляделся. Микаэла улизнула, но он бросился за ней по улице и перехватил её как раз в тот миг, когда она открыла машину и собиралась забросить чемодан на заднее сиденье.

Эта женщина доводила его до белого каления.

Он с грохотом захлопнул дверцу.

— А вам разве неинтересно, что я нашёл в той комнате под паркетом? — прохрипел он, переводя дух.

— Я уже видела… медальон Натали.

— И не хотите забрать?

— Хочу. Но если бы вы собирались мне его отдать, давно бы отдали.

— У меня к вам предложение. — Пуласки глубоко вдохнул.

Лёгкие горели, грудь стягивало всё туже, словно невидимым обручем. В довершение всего его прошиб приступ кашля, на глаза навернулись слёзы. Он торопливо вытащил из кармана ингалятор, встряхнул и сделал глубокий вдох.

— Астма?

— Нет, сенная лихорадка. — Он смахнул слёзы и кивнул куда-то вниз по улице. — Вид у вас такой, будто не помешало бы плотно поесть, — прохрипел он. — В десяти минутах отсюда есть мотель. Кухня работает всю ночь, перекусим, а номер обойдётся всего… ну, скажем, в тридцать евро… с завтраком — шведский стол. Хозяина я знаю. Что скажете?

— Согласна, спасибо. Объясните, как ехать, — я сама доберусь.

— Нет. — Он раздражённо мотнул головой. — Вы отдаёте мне ключи от своей машины, и едем на моей.

Она замешкалась, изучающе глядя на Пуласки, словно прикидывая, можно ли ему доверять. Наконец молча протянула ключи.

Мотель стоял на федеральной трассе, у развязки «Лейпциг — Северо-Восток». Район промзон, торговых центров и заправок — ни одного жилого дома. Идеальное место для разговора без посторонних ушей.

В ресторане у стойки сидело несколько случайных гостей. За столиками — только Пуласки с Микаэлой. Со своего места он видел через окно освещённую парковку: его «Шкода» стояла под фонарём. Чемодан Микаэлы лежал на заднем сиденье, а полицейская папка и её пистолет — в бардачке. Магазин он заранее вынул, патрон из ствола извлёк, и то и другое запер в багажнике.

Микаэла по-прежнему выглядела ужасно, и Пуласки решил сначала дать ей поесть и выпить, а уже потом приступать к разговору. Затем она снимет номер и наберёт горячую ванну.

В половине двенадцатого официант принёс ей стейк с картошкой фри и салатом. На салат Микаэла не взглянула, зато на стейк набросилась с жадностью. Пуласки никогда ещё не видел, чтобы женщина ела с такой скоростью. Себе он заказал только чёрный кофе.

Когда чашка опустела, Микаэла как раз промокнула губы салфеткой.

— Спасибо.

— Не за что.

Он достал из кармана медальон на цепочке и положил перед ней на стол. И тут же почувствовал, как она напряглась, как зачастило её сердце. Щёки её порозовели — этот румянец ей шёл. В очередной раз Микаэла напомнила ему жену. У Карин в иные минуты бывал точно такой же взгляд.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к медальону, щёлкнула застёжкой и долго смотрела на снимки. Губы её шевелились — он различил тихое чешское бормотание. Ласковые слова. Это походило на разговор с самой собой… или с дочерями. Кончиком пальца она провела по фотографиям, словно гладила своих детей.

— Спасибо. — Она коротко взглянула на Пуласки. — Это ей подарил отец.

— Тот, что наставил вам синяк под глазом?

Она покачала головой. Помолчав, подняла на него глаза — стеклянные от слёз.

— Можно я оставлю его себе?

— Конечно.

— Спасибо. — Голос её едва не сорвался.

Она прижала медальон к сердцу так, будто это была единственная и самая дорогая вещь на свете. В следующее мгновение заплела свои длинные чёрные волосы в косу и повесила медальон на шею. Цепочка легла поверх водолазки, медальон закачался у груди.

Тут же она сунула руку в сумку и пододвинула Пуласки через стол склеенную фотографию из судебно-медицинского отделения.

— Это мне больше не нужно. — Она помолчала. — Мой муж Томас был кровельщиком и хорошим жестянщиком. Пять лет назад ему предложили работу в Берлине. Я уговорила его согласиться и уехать из Чехии, — внезапно заговорила она. — Через несколько недель я приехала следом с Даной и Натали. Год всё шло хорошо. Я работала в доме престарелых, он — в той фирме, а по выходным ещё и подхалтуривал у знакомых: нам хотелось как можно скорее купить собственную квартиру. Потом он заболел, поднялась высокая температура. В то воскресенье шёл дождь, и я запретила ему ехать на стройку. Но Томас… — Она беспомощно развела руками. — Он сорвался с лесов с пяти метров и умер на месте. Поднимать двоих детей одной нелегко.

— Знаю.

— Ах да, верно. — Она хлопнула себя ладонью по лбу и грустно улыбнулась.

В такие минуты она была хороша собой.

— Рассказывайте дальше.

— Я винила себя в его смерти. В конце концов, это была моя идея — ехать в Германию. Я ушла в горе с головой. Воля к жизни просто… — Она беспомощно повела рукой. — …исчезла. Работать в доме престарелых я уже не могла. После смерти Томаса я познакомилась с Тимо. Он расследовал тот несчастный случай — служил в уголовной полиции. Был добр ко мне, поддерживал, заботился. Через год Тимо впервые снова заставил меня смеяться. Он непременно хотел жениться. Я колебалась, но согласилась — ради девочек…

Имя «Тимо» звучало по-домашнему и безобидно, но, глядя в лицо Микаэле, Пуласки понимал: этот Тимо непредсказуем и опасен.

— Вскоре он остался без работы. Он и раньше распускал руки, но тогда я об этом ещё не знала.

За пару срывов из полиции не выгоняют.

— И делишки за ним водились?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Делишки… ну, вы понимаете. — Он сделал жест, будто что-то прячет в карман.

— Не знаю.

Пуласки видел: она лжёт. Притворяться убедительно Микаэла не умела — для этого ей не хватало ни злости, ни хитрости.

— А девочек он тоже бил?

Она кивнула.

— Поэтому они и сбежали из дома.

Долго и вежливо ходить вокруг да около не имело смысла, и он спросил напрямик:

— Почему вы год назад отпустили дочерей в Лейпциг одних?

Она вздохнула.

— Я хотела поехать с ними, но знала: Тимо нас будет искать — и найдёт. Я подумала, так для Даны и Натали будет лучше. Звонила им каждую неделю. Натали говорила, что у Даны всё в порядке, что устроилась учиться по специальности. Ещё уверяла, будто сама готовится к аттестату и они живут в общежитии у друзей. Матери в такое хочется верить… дура я была. — По её щеке скатилась слеза. — Сплошная ложь.

— Не сплошная, — поправил Пуласки. — Насчёт ученичества — правда. Насколько хорошо Дана говорит по-немецки?

— Я учила немецкий ещё в школе, давно, конечно. Но как мы перебрались в Берлин, быстро всё подтянула и с девочками говорила только по-немецки.

— Значит, она где-нибудь нашла, где затаиться.

Голос Микаэлы зазвенел:

— А может, она тоже села на эту дрянь и уже мертва.

Пуласки накрыл её руку своей. Холодная.

— У меня есть зацепка, которой пока нет у моих коллег. Я знаю имя того, кто снабжал Натали наркотиками. Его зовут Арман. Возможно, ему известно, где Дана. Она наверняка ещё жива.

— Я должна найти этого Армана.

— Нет. — Он отпустил её руку. — Он наверняка торгует там, откуда мы только что приехали, — в армяно-иранском квартале. И ноги вашей там быть не должно.

— А кто тогда?

— Обещаю: этим займутся коллеги из управления уголовной полиции земли.

Взгляд её сделался скептическим — и не зря. Александра и Арман были единственными зацепками, и Пуласки знал, что отдел убийств возьмётся за них… вот только не знал когда. Сейчас главное — не дать Микаэле ввязаться в расследование, прежде чем она преступит закон.

Он достал из висящего на спинке стула пиджака мобильный.

— Сделаем так: вы снимаете номер на ночь, а я пока созвонюсь с коллегами в комиссариате. Договорились?

Она кивнула, но без особой уверенности.

— Что вы им расскажете?

— То, что выяснил. Ну как, по рукам? Хорошо, ресепшн вон там. — Он поднялся. — Я скоро.

Пуласки направился в туалет. Микаэле вовсе не обязательно слышать, о чём он будет говорить. Он толкнул дверь — свет вспыхнул сам. Пахло чистящим средством и мылом.

На всякий случай он заглянул в каждую кабинку, убедился, что один, потом сел на крышку унитаза и заперся. До полуночи оставалось несколько минут.

Нужно известить Хорста Фукса и направить коллег из управления к старому дому на Цоллергассе. Александра — важная свидетельница, и не исключено, что её скоро не станет. Кроме того, надо допросить Армана. Но эти разговоры могут подождать до утренней смены.

Пуласки набрал не свой кабинет, а номер берлинского управления. На втором гудке трубку сняли. Его соединили с офицером, дежурившим в ночь.

— Старший комиссар Вальтер Пуласки, оперативно-дежурная служба Лейпцига. — Он продиктовал свой служебный номер.

— Пуласки? — У собеседника был мягкий саксонский говорок. — Вы случайно не работали раньше в Дрезденском управлении уголовной полиции?

— Работал. Чёртова уйма лет назад.

— Имя ваше припоминаю. У вас вроде что-то с лёгкими было?

— Астма.

— Полегчало?

— Бросил курить.

— Правильное решение. Ну, чем могу служить?

— Не подскажете, не объявлен ли в розыск коричневый «Опель»? — Пуласки продиктовал берлинский номер машины Микаэлы и услышал, как тот застучал по клавиатуре.

Через полминуты пришёл ответ:

— Угнан сегодня утром.

Сегодня утром?

— Известно, кем?

— Нет.

Между супругами заявление о краже не принимают, так что повесить что-либо на собственную жену Тимо не мог, даже если та забрала у него и деньги, и машину, и оружие. Значит, пришлось заявлять об обычном угоне.

— Жену его допрашивали?

— Забавно, что вы о ней спросили. Мы её сами разыскиваем. Некая Микаэла Сукова.

Пуласки насторожился.

— А почему?

— Утром ушла из дома. Её муж — наш бывший коллега. Подал заявление о пропаже. Грозилась покончить с собой.

Хитрый сукин сын! Теперь берлинская полиция будет искать её всеми силами.

— Спасибо, — сказал Пуласки. — Ах да, ещё вопрос. — Он потёр лоб. — У этого экс-полицейского ещё числится огнестрельное оружие?

— Минутку. — Коллега снова застучал по клавишам. — Нет… больше нет.

Чёрт, и это в придачу!

— Спасибо, спокойной ночи. — Пуласки повесил трубку и вдохнул из ингалятора.

Микаэла стащила у мужа не только машину, но и незарегистрированный ствол. Сколько денег она прихватила, оставалось только гадать. Он попытался представить, какие ещё тайны она везёт в своём чемодане и что предпримет этот Тимо, чтобы вернуть своё добро. Просто так он этого не оставит — Пуласки слишком хорошо знал бывших копов.

Он спустил воду, вышел из туалета и направился прямо в фойе мотеля. У стойки регистрации никого не было. Он перевёл взгляд на стол, за которым только что сидел с Микаэлой. На спинке стула висел один лишь его пиджак.

Только не снова!

В животе разлилась тошнотворная пустота. Он метнулся к столу и сунул руку в боковой карман. Ключей от машины не было!

Затравленно глянул в окно. На стоянке торчал только тягач от фуры. Больше ничего. Место под фонарём опустело.

Чёрт! Микаэла угнала и его машину — вместе с полицейской папкой. Мог бы догадаться. Эта женщина сводила его с ума. Господи, что бы он сейчас отдал за сигарету!

Конечно, она поехала искать Армана и не хотела терять ни минуты. Беда была одна: пистолет Микаэлы лежал в бардачке его машины — и она об этом знала.

---

 

 

Отправить