Мраморные колонны венского Дворца правосудия, подсвеченные высокими уличными фонарями, в этот час превращали всё здание в крепость, утопающую в густых оранжевых тонах.

Ровно в половине девятого Эвелин Майерс вместе с доктором Константином вошла в кабинет старшего прокурора Островского. Секретарша уже потянулась было за пальто и сумочкой, но, увидев посетителей, снова опустилась за стол.

Эвелин улыбнулась.

— Добрый вечер, Марта.

Показывать адвокатское удостоверение не было нужды: ещё студенткой Эвелин не раз бывала здесь, и уже тогда Марта была неотъемлемой частью этого здания — едва ли не больше, чем сами стены.

— Здравствуйте, Эвелин. — Секретарша уже потянулась к трубке, чтобы предупредить шефа, но Эвелин остановила её быстрым жестом.

— Спасибо, не нужно. У нас назначено. Господин Островский нас ждёт.

Она представила Марте Константина. Та бросила взгляд на телефон, на котором не горело ни одной лампочки.

— Хорошо, проходите. Он только что закончил последний разговор. — Марта поднялась, собираясь их проводить.

Эвелин приветливо кивнула.

— Спасибо, дорогу я знаю. Идите спокойно домой.

Эвелин первой шагнула в коридор, Константин — следом. Перед тяжёлой дверью красного дерева она наклонилась к подзащитному.

— Заходите один и оставьте дверь чуть приоткрытой, — шепнула она. — Я появлюсь через минуту, и с этого момента отвечайте только тогда, когда я к вам обращусь.

Константин тоже понизил голос:

— Как скажете. Но зачем?

— Просто сделайте так. — Эвелин постучала.

В следующее мгновение Константин шагнул в кабинет.

— Добрый вечер, господин старший прокурор.

Эвелин услышала, как Островский, кряхтя, поднимается из кожаного кресла.

— Доктор Константин? — удивлённо произнёс он. — Не ожидал, что вы и впрямь явитесь к назначенному часу.

Эвелин вошла в кабинет, в котором висел пряный запах трубочного табака.

— Жаль, не правда ли? Иначе ты бы доставил доктора Константина в наручниках, выписал ордер на арест за угрозу побега — а в зале суда это смотрелось бы куда эффектнее. Не так ли?

— Эвелин, ты? — Островский уставился на неё с открытым ртом. — Так это твой клиент?

Она с улыбкой протянула ему руку.

— Я ещё изучаю дело.

В этот поздний час Островский ходил с засученными рукавами. Галстук и пиджак он давно снял — они висели на спинке стула. Маленькая, коренастая фигура была втиснута в брюки от костюма, державшиеся на подтяжках. Ремням он никогда не доверял.

Островский повернулся к Константину:

— А не подозрительно ли это — на первый, безобидный допрос являться сразу с адвокатом?

Константин промолчал.

— Раз уж это всё равно безобидный разговор, ты ведь не будешь возражать, если я останусь и мы побеседуем втроём?

— Конечно. Давайте присядем.

Островский недаром был старшим прокурором: на неожиданные повороты он реагировал молниеносно. Он провёл их к столу для посетителей, вокруг которого стояли четыре стула, и щёлкнул торшером.

На столешнице теснились минеральная вода, наполовину пустая бутылка ромашкового чая — Островский пил его от изжоги, — несколько стаканов на подставках, а рядом лежали трубка, кисет и тампер. Все кабинеты в здании суда были некурящими, но Эвелин знала: Островский — единственный, кто наплевал на этот запрет. Он сдвинул бутылки и стаканы в сторону, однако ничего не предложил гостям. Они сели.

Островский был на добрую голову ниже Эвелин. Уже в её университетские годы он обладал телосложением бочонка для дождевой воды — это было его личной формой подчёркнутой непритязательности. Те, кто не знал его близко, неизменно недооценивали хозяина кабинета: внешне он казался безобидным.

Серьёзная ошибка, которой Эвелин уж точно совершать не собиралась.

Она положила перед собой папку, полученную час назад в комиссариате уголовной полиции. Внутри лежали несколько фотографий тела и первый предварительный отчёт судмедэкспертизы. Любопытнее всего оказалось одонтологическое заключение. Зубы покойной сверили с рентгеновскими снимками из базы данных пропавших без вести — так и удалось установить, что это Карла Славик.

Третий шейный позвонок, пальцы рук, ног и колени были переломаны. На подушечках пальцев нашли следы клея. Результаты анализа ДНК ожидались только через неделю. Пока что эксперт исходил из того, что молодая женщина умерла от потери крови. Место преступления оставалось неизвестным; свалку, во всяком случае, можно было исключить — там не обнаружили ни капли крови.

Значит, обнажённое, обескровленное тело привезли туда уже мёртвым. Время гибели тоже не было установлено точно, но предполагалось, что Карла погибла вскоре после исчезновения — а исчезла она год назад.

Островский провёл пальцами-сосисками по усам. С румяными щёчками он напоминал морского льва, страдающего повышенным давлением. Он выжидающе посмотрел на Эвелин.

— Я…

— Минутку, пожалуйста, — перебила она, доставая из сумочки диктофон. Положила его перед собой на стол и включила.

Эвелин знала, как работает Островский. Если когда-нибудь дело дойдёт до того, что слово окажется против слова, его репутация и должность перевесят. Но она не собиралась оставлять ему ни единого шанса перетолковать в свою пользу даже малейшую крупицу сказанного — если всё-таки возьмётся за это дело.

Она наклонилась над столом.

— Сегодня четверг, двадцать седьмое октября, двадцать часов тридцать восемь минут. Первый допрос по уголовному делу против доктора Роберта Константина по статье семьдесят пятой Уголовного кодекса, по делу об убийстве Карлы Славик. Место: Дворец правосудия, кабинет старшего прокурора.

Она перечислила имена всех присутствующих.

Что бы Островский ни задумывал изначально — теперь ему придётся поджать хвост.

— По какому поводу мы здесь? — спросила она.

— Что ж… — Островский неожиданно принял отеческий тон. Заложив большие пальцы за подтяжки и сцепив толстые пальцы на животе, он откинулся в кресле. — Уступаю слово защите.

Этого она и ждала.

Эвелин перелистала папку.

— В последний раз Карлу Славик видели живой двадцать четвёртого октября прошлого года в Вене. Уголовная полиция полагает, что в тот же день или вскоре после этого она была убита. Ты согласен?

— При условии, что не появится иного заключения экспертизы… да, — ответил Островский.

— Доктор Константин, — продолжила Эвелин, — где вы были в это время?

Константин задумался.

— Я с двумя коллегами-врачами, моими друзьями, отправился в многодневный сплав на рафтах.

— Где именно?

— По реке Соча. Изумрудная река, текущая по живописной долине. Словенские реки идеальны для многодневного, захватывающего и при этом безопасного рафтинга, если только…

— Да, благодарю. Кто эти ваши коллеги?

— Доктор Фрик и доктор Берингер из Общей клинической больницы.

— Они смогут подтвердить ваше алиби?

Константин лишь кивнул, и Эвелин выразительно показала головой на диктофон.

— Да, разумеется.

— Вы бронировали для этой поездки авиабилет до Любляны? Билеты как доказательство сохранились?

— Я боюсь летать, поэтому мы поехали на машине. По дороге случилась поломка. В переднем колесе торчал огромный, сантиметров двадцать, плотницкий гвоздь, и нам пришлось…

— Спасибо. А почему вы так точно помните дату той поездки?

— Обычно в последнюю неделю октября всегда проходит ежегодный конгресс пластических хирургов — каждый год в новом городе, — но в прошлом году тот, что должен был состояться в Любляне, отменили. Тогда мы и заказали рафтинг.

— Почему конгресс отменили?

— Из соображений безопасности.

Эвелин вопросительно посмотрела на него.

— Дело вот в чём. — Он сцепил пальцы. — Обычно конгресс спонсирует фармацевтическая промышленность, но в некоторых странах пластическая хирургия по сей день не в чести. В тогдашней политической обстановке врачи бастовали против правительственных мер экономии и плохих условий труда — а власти в ответ решили закрутить гайки ещё туже. В итоге конгресс запретили на государственном уровне.

— Вы всегда ездите на такие мероприятия на машине?

— Разумеется. Как я уже сказал, летать ненавижу и беру билет лишь в крайнем случае. Главным образом — на дальние перелёты.

Эвелин повернулась к Островскому.

— У моего клиента есть алиби на тот период, когда было совершено вменяемое ему преступление. На первый раз этого должно быть достаточно. Предлагаю на этом допрос завершить.

Она выключила диктофон и убрала его в сумочку.

Островский с уважением приподнял бровь. Кончики усов дрогнули. Он едва заметно кивнул, и кивок этот должен был означать примерно: «Поздравляю, тонко сработано». Высшая форма признания, на какую он вообще был способен.

Большего ожидать не приходилось.

На этой первой встрече, в общем-то, ничего особенного не случилось — но это и к лучшему. Она слегка подрезала Островскому паруса, а если возьмётся за защиту Константина — выгадала ещё немного времени, чтобы выработать стратегию и подкрепить алиби.

На первом этапе большего и не требовалось.

Они поднялись.

— Можно тебя на пару слов с глазу на глаз? — попросил Островский.

— Конечно.

Константин вышел, и, оставшись с прокурором наедине, Эвелин снова потянулась к диктофону.

— Только пару слов вне протокола, — попросил он.

— Согласна.

Она убрала прибор в сумочку — и вдруг почувствовала, как с неё сходит напряжение, охватившее её ещё в ту секунду, когда она шагнула навстречу Островскому.

— Эвелин, ты ведь знаешь: с того самого момента, как я, твой преподаватель, взял тебя под крыло, я был о тебе очень высокого мнения. Когда твои родители погибли в той аварии, я хлопотал о стипендии, чтобы ты могла продолжить учёбу.

— Я знаю. Я многим тебе обязана. Без тебя университет я бы никогда не закончила.

— Я уже тогда видел, что у тебя огромный талант, — пробормотал он. — Ты вышла из стен университета одной из лучших на курсе. Есть люди, рождённые для того, чтобы спорить в зале суда; у которых юриспруденция в крови. Вот как у тебя. И ты приняла верное решение — открыла собственную практику по уголовным делам. Ты знала, что я всегда следил за твоей стремительной карьерой и гордился тобой?

— Гордился? — переспросила она.

— Ты, как и прежде, въедлива до последней буквы. — Улыбаясь, он поднял указательный палец. — Когда ты берёшься за защиту, ты защищаешь со всей душой — именно это и отличает тебя от прочих. — Тон его внезапно переменился. — Но какого чёрта тебя дёрнуло защищать насильника? Эвелин, уж от тебя я этого никак не ждал. Я разочарован. Где же твои принципы?

На эту удочку он её не поймает. Хотя по тому делу Константин был оправдан, в спор она ввязываться не стала.

— Позволь напомнить: речь идёт не об изнасиловании, а об убийстве.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь и как высоко тебя ценю, но почему именно это дело?

— Объяснить трудно. Оно меня заинтересовало. И не исключено, что Константин действительно невиновен.

— Видишь ли, я в это не верю.

— А почему ты не передашь следствие, как обычно, кому-нибудь из своих ведущих прокуроров? — парировала она.

Он улыбнулся.

— Как старший прокурор, я в этом деле пользуюсь правом давать указания. Тебя ведь это не смущает?

Она шагнула ближе и понизила голос.

— Не это. Но если ты не сумеешь беспристрастно отделить дело об убийстве от дела об изнасиловании потому, что — рискну предположить — состоишь в близком родстве с предполагаемой жертвой того, другого преступления, я, возможно, буду вынуждена подать ходатайство об отстранении тебя от ведения этого дела как лица заинтересованного.

Глаза Островского сузились.

— Эвелин, ты меня разочаровываешь. Я не думал, что в один прекрасный день ты пойдёшь против семьи. Дам тебе добрый совет: не бери его дела.

— Прошу прощения? — вырвалось у неё.

Никто не вправе указывать ей, кого защищать, а кому отказывать. К тому же поведение Островского только теперь превратило это дело в настоящий вызов. Ещё совсем недавно она колебалась — но в эту минуту решение было принято.

— До сих пор я всегда прислушивалась к твоим советам, — ответила она. — Но на этот раз ты зашёл слишком далеко.

Он кивнул, словно понял.

— С тех пор как ты открыла собственную практику в уголовном праве, я знал: однажды мы встретимся в зале суда.

— Нервничаешь? — спросила Эвелин.

Островский остался серьёзен.

— Нет, я этого жду. Мы оба профессионалы, и каждый должен делать свою работу. Но с сегодняшнего дня ты не можешь позволить себе ни малейшей ошибки — потому что в бархатных перчатках я тебя касаться не стану.

В коридоре её ждал Константин. Едва Эвелин прикрыла за собой дверь, как он вопросительно поднял на неё взгляд.

— Что ему было нужно?

— Не важно.

Последние слова Островского ещё бродили у неё в голове. Он недвусмысленно объявил ей войну. И это лишь раззадоривало. Тем более что она знала: с ней он обойдётся жёстче, чем со всеми адвокатами, которых до сих пор перемалывал в зале суда в фарш.

— Так каково ваше решение? — спросил он.

Эвелин протянула ему руку.

— Добро пожаловать на борт. Я буду вас защищать.

---

 

 

Отправить