В нашем разговоре часто слышатся два слова, которые, мне думается, не должны бы иметь места в речи верующего православного христианина. Во всяком случае, если их и употреблять, то не у гроба умершего «в Господе», «в надежде воскресения жизни вечныя». Им здесь не место, их здесь не нужно. Они звучат здесь слишком резким диссонансом для наших христианских верований и убеждений. Они из другого мира, чуждого и противного христианскому миру. Их родина там, «в стране тьмы и сени смертной», где не узрели еще солнца Воскресшего Христа Жизнодавца.

Я имею в виду слово «смерть», понимаемое многими как полное прекращение и уничтожение жизни, и слово «прощай», прощай навсегда, навеки.

Как часто говорят: о, не дай Бог умереть, сохрани Господи! Или: бедный, он умер, как жаль его!

Позвольте, братья и сестры мои, я понимаю, если бы вы жалели его в том случае, когда бы он умер не по-христиански или оставил после себя сирот...

Но у нас нередко жалеют человека просто потому только, что прекратилась его земная жизнь.

Многие из нас совершенно не выносят самого факта смерти, смотрят на нее глазами, полными беспредельной печали и ужаса, прощаются с покойником так, как будто он для них потерян безвозвратно, рыдают над ним до потери сознания, с судорогами...

Не спорю — это делает честь любящему сердцу, но... но я хочу обратиться к вашей осведомленности в истинах христианской веры.

Я уверен, вам знакомы слова ап. Павла: «Не хочу оставить вас, братья, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды»... Эти слова так важны и утешительны для нас, что я приведу их до конца: «... ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним. Ибо сие говорю вам словом Господним, что мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших, потому что Сам Господь при возвращении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках, в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем. Итак утешайте друг друга сими словами».

Я и исполняю завет апостола.

Братья и сестры возлюбленные, если вы имеете христианское ведение и упование относительно будущих судеб мира, вы не должны, печалиться и скорбеть беспредельно, «как прочие, не имеющие надежды». Такая скорбь не имеет основания, и смысла для вас, «чающих воскресения мертвых и жизни будущаго века».

Для вас не должно быть смерти, как полного прекращения жизни, и притом навсегда. Для вас смерть должна быть не более как успение, т.е. сон, а умерший — это только усопший, т.е. уснувший. Уснувший до «гласа Архангела», до «трубы Божией», когда «воскреснут все мертвые во Христе».

Поэтому для вас смерть брата вашего по вере не должна заключать в себе горечи разлуки навсегда.

Человеку, грядущему на сон, не говорят: прощайте! Не правда ли, как было бы странно и смешно говорить это слово. А говорят: спокойной ночи! до утра! до утреннего свидания! Если вы веруете, что после воскресения мертвых мы, как раскрывает ап. Павел, «вместе с ними будем на облаках» встречать Господа, не говорите усопшему: прощай! не говорите. Скажите ему, как говорили первые христиане своим усопшим: «до свидания, брат! до свидания там, на небесах, при встрече Господа!»

«Спи во Христе» читаем мы в одной из древнехристианских катакомб на гробнице умершей девушки, «спи кроткая голубица, спи несравненная, спи до общаго возстания, до радостного свидания!...»

Смерть имела свой ужас для древнеязыческого мира. Он если и признавал загробное сушествование, то настолько мрачное и безотрадное, что по его же верованиям жизнь на земле последнего полуголодного и оборванного поденщика была в несравнимой степени лучше его. А многие язычники, как и некоторые наши современники, совсем не ожидали будущей жизни. Мудрецы афинского ареопага, «услышав проповедь ап. Павла о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время». Поэтому на могилах и надгробных плитах язычники часто изображали, как эмблему смерти, опрокинутый факел, с потухшим огнем и чадящий.

Это значило: жизнь погасла, деятельность, и может быть, кипучая, все планы, надежды расстроены, опрокинуты, остался чад от бывшей жизни: разлагающийся труп, «безобразный» вид, тяжелый, смрадный запах... Смотрите, вот все, что осталось от человека!

И я полагаю, трудно придумать другую какую-нибудь эмблему, которая выражала бы всю сущность безотрадного нехристианского представления о смерти, как этот опрокинутый факел.

Пришло христианство, спокойное, радостно и уверенно глядящее в беспредельную даль будущего, оно подошло к факелу, подняло его с земли, сняло нагар, зажгло новым огнем и сказало: теперь гори вечно.

Теперь гори вечно... Что случилось с вашим умершим? Вы хотите сказать: смотрите, в нем прекратилась жизнь... Подождите, не говорите так, не говорите. Это не по-христиански. Братья и сестры, стряхните с себя раз и навсегда пыль от верований прошлых, нехристианских времен. И выражайтесь в таких важных и серьезных случаях точно, именно точно.

Скажите: волей Божией, с его души снят нагар обветшавшей плоти, чтобы она теперь беспрепятственно горела огнем вечной жизни.

Вы видите, для христианина смерть — вовсе не «полное прекращение жизни, и притом навсегда», а только освобождение, «разрешение» для жизни новой, более свободной и во всех отношениях несравненно лучшей.

«Для меня, — говорит ап. Павел, — жизнь Христос, и смерть приобретение... Влечет меня то и другое; имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше».

«Разрешиться»! Как сильно сказано. В одном слове все христианство в его отношении к смерти, целая христианская догматика.

«Разрешиться» — прежде всего значит освободиться от чего-то стеснительного, тягостного, что мешает свободе действий, развитию жизни. Псалмопевец говорит: «Господь разрешает узников», — «Ты разрешил узы мои». Иисус Христос «разрешал узы языка» глухого и косноязычного и дал ученикам Своим власть «вязать и решить» грехи людям. Древние христиане называли день смерти «днем отрешения»...

Судите сами, но я не знаю, можно ли сильнее, глубже и полнее определить одним словом всю освободительную силу и прелесть христианской смерти, как назвать ее «разрешением!» «Имею желание разрешиться и быть со Христом!».

Не говорите же: здесь лежит раб Божий, протоиерей Василий. Его здесь нет, он там, на небе! Здесь только временная, плотяная оболочка его.

Но слово «разрешиться» и в другом отношении прекраснейшее определение христианской точки зрения на смерть.

Замечательно, что словом «разрешение» одинаково называется и конец нашей жизни и начало ее, и наша смерть и наше рождение. «Мать разрешилась от бремени», это значит: мать родила ребенка своего.

Родился — «разрешение», умер — тоже «разрешение».

Начало сходится с концом, получается замкнутый круг, кольцо, древнейшая эмблема вечности. И в самом деле, не является ли наша смерть таким же рождением для жизни будущей, как наше прошлое рождение было смертью для жизни утробной? Задумаемся!...

Смерть человека, уносящая его из этой жизни, есть тайна, во многом похожая на другую тайну, тайну нашего рождения, когда человек вводится в эту жизнь.

Братья и сестры мои, живя в данную минуту, мы, как известно, изживаем уже вторую жизнь. Первая протекала в утробе нашей матери. Как ни коротка и вообще несовершенна бывает она, организм ребенка обыкновенно настолько свыкается с условиями ее, что если бы ребенку, находящемуся во чреве матери сказали, что не вечно он будет здесь существовать, что придет время, когда покрывающие его оболочки уничтожатся и он будет исторгнут вон, несомненно, ребенок посмотрел бы на этот акт, исторгающий его из утробы матери как на мучительную смерть и стал бы очень, очень скорбеть.

Но когда наступает этот акт, для ребенка открывается новая жизнь, «несравненно лучшая», а мать «не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир». Так смерть ребенка для первой жизни оказалась ни чем иным, как рождением для второй. Говорить ли мне теперь о том, что само собою напрашивается на мысль каждому из вас?

Братья и сестры, в то самое время, когда вы на земле оплакивали смерть усопшего, ангелы на небесах радостно приветствовали его рождение.

Не скорбите же: он умер для земли, но родился для небес. Веруйте в это, «веруйте твердо и непоколебимо». Такая вера для вас откроет целый мир будущей жизни и осмыслит жизнь настоящую, а для усопшего полезна будет тем, что послужит прочным основанием для наших молитв о его «блаженном успении» — сне и «вечном покое».

Спи блаженнейшим сном, дорогой наш собрат, благий и верный раб Божий, спи до великого общего возстания. И да упокоит Господь душу твою в месте светле, в месте злачне, в месте покойне. Да простит Он тебе всякое согрешение, содеянное словом, или делом, или помышлением. И в «день оный» да воздаст Он тебе «венец правды», который, по неложному слову апостола, «готовится всем возлюбившим явление Господа, подвитом добрым подвизавшимся, течение высокой пастырской службы беспорочно совершившим и веру сохранившим...»

(статья священника Николая Чепурина «Во блаженном успении» Новгород, «Голос долга», 1915)