Глава 7
«Помни о смерти — во век не согрешишь!»

Светлый взгляд на вечность составляет все достоинство христианской веры, всю опору нашего существования, всю науку нашей жизни. Кто вполне уверен в бессмертии, тот не сомневается уже и в бытии Божием, в Его промысле, премудрости, всемогуществе, правосудии и благости. Какие бы ни постигли его горькие испытания или невзгоды — лишения, позор, изгнание, ссылка — он, как скала среди моря, обуреваемая волнами, будет стоять неподвижно, останется верен Церкви, Совести, Царю и Отечеству. Но если другая мысль западет в чью-то душу, она, как ядовитое испарение, тотчас проникнет и в семейный, и общественный быт, и во все народные слои, и убьет жизненное начало; тогда не ищите между согражданами искренности и простоты, вы найдете хитрость, притворство и обман; не ищите постоянства и верности между супругами; не ищите святости и единодушия в обществе; не ищите правды в судах; не ищите преданности Царю и Отечеству в вождях.

В этом вполне были убеждены даже и лучшие из язычников, и у них тоже временная жизнь связывалась с загробной: оттого отличались они иногда и твердостью характера, бескорыстием и умеренностью, и великодушием, и честностью, и самоотвержением.

Но нигде и никогда с такой силой не сказывается жизненно-практическое значение веры в бессмертие, как в последних минутах земной жизни каждого человека. Иначе отнесется к смерти человек, уверенный в бытии души по ту сторону гроба, и иначе, очевидно, тот, кто не имеет этой уверенности; и замечательно, что эти отношения обладают устойчивым, почти неизменным характером. Первое учение с самых древних времен приводило и до сих пор приводит к взгляду, что смерть не так страшна, как кажется, или, по крайней мере, не должна быть страшной для нас, несмотря на свои видимые ужасные проявления; что она есть не более как переход нашей жизни из одного состояния в другое, хотя, быть может, этот переход и имеет свои неприятные, тяжелые стороны. Второе учение дает не столь утешительный результат. Правда, оно усиленно стремится освободить человека от важной тревоги за исход жизни; настаивая, что смерть есть последняя неприятность, последняя горечь, которую предстоит испытать каждому из нас, оно советует не отравлять спокойствия мыслью об этом: а между тем от совета до дела далеко, смерть продолжает оставаться для людей не простой горечью, перед которой достаточно было бы лишь поморщиться, но и действительным бедствием, наводящим ужас и трепет. Оба названные учения имеют в истории своих героев, на жизни которых очень удобно проверить достоинства каждого из них.

В 399 г. до Р. X. в одной афинской тюрьме, исполняя судебный приговор, умирал престарелый человек. Ему было уже 70 лет. С виду он был весьма некрасив. На широкоплечем, плотном, но невысоком и неуклюжем туловище его была насажена объемистая голова, покрытая рыжими волнистыми волосами. Под его высоким лбом, точно с намерением выкатиться, светилась пара глаз. Маленький приплюснутый нос с вздутыми ноздрями чрезвычайно вредил впечатлению, которого можно было бы ожидать от внушительного лба. Общая дурнота старика дополнялась небольшим ростом, тучностью и безобразным животом. Но в мышцах этого некрасивого лица, в блеске этих словно не на своем месте посаженных глаз выражалась другого рода красота — красота ума и вдохновения. Когда старик пользовался свободой, за ним неотступно следовала толпа людей, но не с целью потешиться над недостатками его наружности, а с жадностью желая что-нибудь услышать от него. В тюрьме старик был также не один. Его окружали несколько человек друзей и учеников, собравшихся сюда разделить грустные, предсмертные его минуты. Их привлекло в тюрьму то самое, что раньше всегда собирало вокруг старика толпу слушателей: его необыкновенное остроумие, дружелюбное отношение к людям и благодушное к жизни, затем высота философского учения и жизнь, вполне согласная с ним. Имя старику — Сократ, это известный греческий философ, которому суждено было совершить в человеческой мысли переворот, имеющий всемирное значение. Он несправедливо осужден был согражданами на смерть. Приближалось время казни. Казалось, весь воздух тюрьмы был пропитан тяжелыми ожиданиями смертного часа. Убитые лица учеников, вид жены и детей, последний раз приходивших взглянуть на отца, потрясающая сцена прощания, рыдания Ксантиппы, которая была уже вдовой еще при живом муже — вот что должен был видеть и слышать умиравший. Но, прислушиваясь к шагам приближавшейся смерти, Сократ не падал духом. Неумолимый удар уже был занесен над его жизнью, он знал и видел это, а между тем спокойный, по-прежнему, ясный, проницательный и неторопливый взгляд его умных глаз изобличал неустрашимое мужество. Пред лицом смерти Сократ не растерялся, он держал себя спокойно и строго. В назначенный час явился посланный от властей: он известил, что время казни наступило, трогательно простился с осужденным и покинул его. Те, которые должны были остаться в живых, не могли удержаться от слез и в раздирающем отчаянии горько заплакали, тогда как Сократ хладнокровно расспрашивал служителя, как поступить с приготовленным для него ядом. Выслушав немногосложное наставление на этот счет, он взял смертоносное питье и, моля богов, «чтобы переход его в иной мир совершился счастливо», твердо, без жалоб, проклятий или колебания выпил отраву. Через несколько мгновений философа не стало.

Из этого краткого рассказа ясно, что было причиной мужественной встречи Сократом смерти. Он верил, что дух человека будет жить вечно, и не хотел видеть в смерти бедствия или зла. Тридцать дней оставался он в тюрьме, ожидая развязки, и в этот томительный месяц у него не вырвался ни один стон, не раздалась ни одна жалоба на свою участь. «Я не испытывал, — говорит один очевидец, — того чувства сожаления, которое естественно овладевает человеком в виду смерти друга, напротив, когда я смотрел на него и слушал его, мне казалось, что он совершенно счастлив: так спокойно и с таким достоинством он держал себя. И я думал, что он оставляет этот мир под покровительство богов, по определению которых, его ожидает в будущем нечеловеческое блаженство».

Рассмотрим теперь отношение к смерти тех, кто за гробом ничего не ждет для себя.

Образцом такого рода людей может служить Нерон, римский император. Этот человек оставил после себя в истории страшную известность; но насколько он был ужасен, когда пользовался властью, настолько же был жалок, когда лишился ее. В своей нравственной личности он носил отражение всех наиболее выдающихся черт современности. То было время, которое давало возможность уживаться самым противоречивым понятиям. Человеческая мысль уже успела выработать весьма высокие нравственные начала, и к чести человека надо сказать, что тогда они пользовались почти всеобщим признанием. Но они занимали странное положение: в одних случаях на словах каждый считал обязательным объявлять себя сторонником их; между тем гораздо больше было случаев, когда прямое нарушение нравственных норм являлось лучшим выбором. Словом, то была нравственность указов и различных официальных речей, которые никого ни к чему не обязывали. Нерон, в силу обстоятельств своей жизни, проникся ею более, чем кто-либо другой. Пока он учился, старик Сенека в скучные часы обязательного урока развивал подраставшему властителю вселенной возвышенные мысли благороднейшей философии, а кровавое господство при дворе его матери, свирепой Агриппины, и общая распущенность окружающих внушали вкусы и наклонности самого низменного свойства. Наглая лесть низкопоклонников довершала остальное.

Из этой беспорядочной атмосферы, которая окружала детство Нерона, император вынес следующие качества: умение говорить длинные красивые речи, всегда полные похвальных мыслей и великолепных нравственных признаний, под которыми, не краснея, подписался бы и Сенека; привычку никогда не исполнять превосходных речей и забывать их особенно в тех случаях, когда они не согласовывались с каким-либо диким, безобразным влечением, и, наконец, убеждение в собственном величии и гениальности. Вся последующая жизнь Нерона вытекает из этих качеств, как из своего главного и непосредственного источника. Когда ему подали подписать первый смертный приговор, он воскликнул: «Как желал бы я не уметь писать вовсе!» Но слова были произнесены — слушатели пришли в восторг, и этим действие их оканчивалось. Дальше выступали наружу настоящие потребности, действительные желания, из которых слагалась вся нравственная жизнь и деятельность Нерона. Эти потребности и желания коренились в его низменных, чувственных влечениях, которых воспитание не только не подавило, а, напротив, еще усилило; безопасные вначале, они впоследствии произвели изверга. Это случилось очень просто. Умеренность была давно уже забыта в Риме, и при Нероне едва ли кто считал нужным соблюдать ее, по крайней мере, тщетны были бы попытки найти ее среди знати, стоявшей непосредственно у двора. Нерон не был исключением между современниками и предавался нечистым наслаждениям со всем пылом еще здоровой молодости. Но ненадолго хватило, разумеется, свежести и сил, для человека, вечно забывавшего границы. Скоро незаметно подоспел тот страшный душевно-телесный недуг, которому имя «пресыщение». Потребовались чрезвычайные возбуждения, пришлось изобретать что-нибудь небывалое, поразительное и, наконец, — чудовищное, самый круг удовольствий надо было расширить. Нерон стал предаваться необузданному разгулу, грязному разврату и окружил себя самыми позорными лицами. В стенах своего дворца или в городских притонах срывал он полной рукой цветы удовольствий, какие только хотел. А выступая на сцену столичных церквей и театров в качестве несравненного наездника, певца, музыканта, поэта и пр., он всюду встречал знаки удивления своему гению. Большего Нерон не требовал от жизни; получая таким образом от нее все, он не имел причин быть ею недовольным. Когда приближенным, из разных видов, удалось заронить в душу императора подозрение, его сердце болезненно сжалось от ужаса, что у него отнимут власть и жизнь, которая так щедра к нему и которой он так дорожит. Пресыщение жизнью и в то же время трепет за нее — вот что овладело душой Нерона. Столкнувшись в первый раз с мыслью о возможности умереть, он не ощутил в себе никаких других потребностей, кроме тех, которые сопряжены были с чувственностью, никаких чаяний, которые могли бы поднять его дух и победить естественный страх перед могилой. Дни подозрительных людей были сочтены: всех, кого он имел основание бояться или кто мешал ему, хотя бы одним своим молчанием, ожидала одинаковая участь: они должны были умереть. В трусливой душе Нерона не нашлось ни одного человеколюбивого движения, там бродили лишь несчастные отрывки благородных слов и возвышенных изречений, заученных на память на уроках Сенеки. Один за другим должны были умереть по приказанию перепугавшегося императора — брат, мать, Сенека, несколько императриц и затем множество несчастных, за одно неосторожное слово, за зевок и скуку в театре, когда на сцене отличался сам великий артист и пр. Как должен был встретить Нерон собственную смерть, из предыдущего ясно. Он беспощадно казнил людей из опасения погибнуть от них, и когда сам очутился лицом к лицу с необходимостью умереть, задрожал и совсем потерял рассудок. История записала подробности предсмертной бессильной борьбы Нерона с грозной необходимостью. Доведенный до крайности, Рим восстал против изверга. Спасаясь от руки мстителей, он бежал в загородный дом своего любимца, отпущенника Фаона. По пути кто-то узнал беглеца, он едва не лишился чувств от ужаса. Когда до дома отпущенника осталось несколько десятков сажень, Нерон делает совершенно бесполезные вещи. Чтобы скрыть от врагов свое убежище, он вместе с Фаоном ползком, то и дело раня себя колючими кустарниками, добирается до задних частей дома. Нерон боялся разбудить рабов и отказался входить в ворота. Отпущенник принужден был сделать подкоп под одну из стен, чтобы дать возможность императору проникнуть во двор. В ожидании конца работы Нерон прилег на плащ отдохнуть, попробовав сначала освежить себя глотком грязной воды, которую зачерпнул горстью из лужи; ползком пробравшись затем через подкоп, император в изнеможении повалился на первую попавшуюся постель, на которой ничего не было кроме гнилой соломы. Фаон предложил ему немного воды и хлеба, вода была теплая, хлеб был гнилой. Нерон выпил воды, но есть отказался. Между тем убежище не спасло императору жизни. Ускользнув из Рима, он только развязал руки врагам, которые стали действовать смелее и решительнее. Приходилось умирать, но надо было выбирать между позорной смертью по суду, т.е. казнью, и самоубийством. Достоинство императора требовало, по понятиям века, последнего. Какая тяжелая, мучительная обязанность собственноручно вырвать жизнь, когда от нее еще можно было взять так много. Император был жалок. Он начал бесполезно тянуть время. Было отдано приказание вырыть могилу, и Нерон, глядя на собственное подземное жилище, обливался слезами. Но ничто не могло остановить времени — могилу приготовили. Тогда Нерон приказал выложить ее внутренности мрамором, положить дров и поставить воды, как того требовал обычай, а сам продолжал плакать, время от времени восклицая: «Боги, какой артист погибает во мне!» Расстаться с жизнью он все еще был не в силах. В это время томительного колебания из Рима пришло письмо, в котором говорилось, что Нерон приговорен к казни «по обычаю предков». Когда ему растолковали, в чем состоит эта постыдная казнь, он, наконец, решился вспомнить о двух кинжалах, которые захватил с собой из Рима, и стал пробовать их лезвие. Но покончить с жизнью ему казалось еще рано, и он отложил их в сторону. Мужество совсем покинуло Нерона. Смертельная тоска давила его душу, и он просил своего спутника Снора стонать и плакать, жаловался, что никто не хочет показать ему пример самоубийства, и, наконец, начал проклинать свою гнусную жизнь, желая тем вынудить последнее усилие воли, а, между тем, воля по-прежнему бездействовала. Раздался конский топот — то мчались всадники с приказанием от нового императора схватить прежнего. Нерон понял значение этих звуков и, поколебавшись немного, приставил кинжал к горлу. Но осужденный император был в силах сделать только неглубокий надрез, и посланные могли застигнуть его еще живого: чужая рука освободила его от этого позора. Один из отпущенников надавил на кинжал, и доделал начатое. Так расставался с жизнью тот, кто видел в ней все, и для кого она кончалась вслед за последним вздохом.

Если мы сопоставим друг с другом приведенные примеры различной встречи смертного часа, то ясно будет, какому из них следует отдать предпочтение. Наше сочувствие, несомненно, остановится на Сократе, как на представителе человечества, верившего в бессмертие души. Только между такими людьми и может быть спокойное, безбоязненное отношение к смерти.

Но если даже язычнику надежда загробной жизни могла внушить безбоязненное отношение к смерти, то христианину вера в бессмертие дает кончину умиротворенную.

История христианской Церкви изобилует примерами умиротворенной кончины, и замечательно, что чем несправедливее и ужаснее является, на наш взгляд, смерть истинного христианина, тем больше в самом умирающем вызывает она радости и успокоения. Обратимся к тем мрачным временам, когда христианству приходилось проникать в человечество трудным, кровавым путем — речь идет о временах гонения. Из множества случаев ужасной мученической кончины христиан этого времени остановимся на самом, кажется, ужасном — на смерти Перепетуи. Эта женщина была привязана к жизни всеми нитями, какие только возможны для человеческой природы, и многие из них самые чувствительные. Она была дочь богатого отца, стало быть, ей совершенно была неизвестна нужда и бедность, которые способны наполовину уронить цену жизни. То обстоятельство, что семейство, из которого она происходила, принадлежало к знатному роду, еще более должно было усиливать прелесть жизни: как благородная, Перепетуя занимала, несомненно, видное положение в обществе и пользовалась уважением окружающих. Правда, в жизни Перепетуи были не одни ясные дни. Провидение определило ей испытать радости счастливой супружеской жизни, но на короткое время — двадцати двух лет от роду она была уже вдовой. Однако, кто бы мог подумать, что из раннего вдовства Перепетуи рождалась новая потребность жизни: она была матерью единственного дитяти, что не только являлось утешением в потере мужа, но и с избытком вознаграждало за нее. Ко всему этому нужно присоединить еще образованность, красоту, молодые годы и заботливую нежность отца, который до замужества отличал свою дочь особенной любовью, и теперь, после понесенного ею несчастья, удвоил ее.

Перепетуя только что приняла христианство, т.е. последовала учению, которое навлекло преследование властей и злобное презрение со стороны общества и даже нередко близких родных. В таком положении застиг ее указ императора Севера 202 года, и Перепетуя в числе многих других должна была умереть. Она была взята под стражу и заключена в тюрьму. Нужно знать языческую тюрьму, чтобы составить себе приблизительное понятие о том, что должны были испытывать заключенные.

Языческое общество не знало сострадания, столь свойственного христианам. Если не было особенной какой-нибудь причины щадить арестованного, то его бросали в ужасную темницу, которая нередко находилась под землей. Ни свет, ни свежий воздух не проникали туда. Там заключенных часто томили голодом и жаждой. Тяжелое впечатление произвела тюрьма на юную исповедницу.

— Я ужаснулась, — говорит она. — Прежде я никогда не была в такой темноте. Тяжелый день. Страшная жара от множества заключенных, жестокое обращение солдат и, наконец, мучительная тоска о моем ребенке!

Церковь делала все, что могла, для того, чтобы облегчить участь заключенных. Это ей нередко удавалось благодаря подкупу тюремных сторожей. Может быть, и сами языческие власти смотрели сквозь пальцы на общение христиан, оставшихся на свободе, со своими заключенными братьями, надеясь, что ласки и услуги родственников и друзей смягчат упорство заключенных.

Посетили верующие и Перепетую, тосковавшую более всего о своем младенце. Диаконы купили ей небольшую свободу, она могла несколько часов в день проводить в более удобном месте и поспешила воспользоваться этим облегчением для того, чтобы кормить грудью свое дитя. Так прошло какое-то время. Наконец, ей позволено было взять свое дитя в тюрьму.

— Темница теперь стала для меня дворцом, — говорила обрадованная мать, лаская своего малютку.

Какая мать не поймет этой радости!

Однажды среди мертвой тишины темницы, Перепетуя забылась сном, и вот видит она во сне золотую лестницу, достигающую самого неба. Но эта лестница была так узка, что только одному можно было всходить по ней. По бокам лестницы находились разного рода орудия пытки, а внизу, у первой ступеньки, лежало страшное чудовище, которое грозило пожрать всякого, кто осмелился бы приблизиться к нему. Она устремляет свои взоры наверх — и там, среди отверстого неба, видит своего брата Сатура, который в то время еще не был схвачен, но потом добровольно предал себя. Взоры сестры и брата, смотревшего вниз, встретились...

— Перепетуя, я жду тебя, — восклицает Сатур. — Но смотри, чтобы чудовище не повредило тебе.

— Во имя Господа Иисуса Христа, — отвечает Перепетуя, — оно не сделает мне никакого вреда.

Чудовище, как бы страшась всходившей по лестнице, медленно и грозно поднимает голову. Перепетуя без малейшего колебания поднимается на первую ступеньку и раздробляет голову врагу. Она поднимается все выше и выше, и, наконец, достигает самого неба. Здесь перед ее взорами расстилается на необозримое расстояние сад, посреди которого сидит Старец с белыми, как лен, волосами, весьма большого роста. На Нем была надета одежда пастыря стад, и Он доил Своих овец. Вокруг Него стояли многие тысячи одетых в белые блестящие одежды. Он обратил на Перепетую благосклонный взор и сказал:

— Здравствуй, дочь Моя!

Затем Он позвал ее к Себе и подал кусок сыра, приготовленного Им Самим. Она приняла его с благоговением и стала есть, и все стоявшие кругом воскликнули:

— Аминь!

Во время этого восклицания Перепетуя пробуждается, продолжая ощущать невыразимую приятность райского вкушения.

Так, подкрепившись свыше, свв. мученики и во мраке тюрьмы черпали небесную радость.

Но гораздо опаснее и страшнее, чем все лишения заключения, были увещания и просьбы родных-язычников, обращенные к исповедникам. Ориген говорит, что мученичество тогда достигает своей вершины, когда нежнейшие просьбы родных соединяются с насилием мучителей для того, чтобы поколебать мужество исповедников. «Если мы, — говорит он, — в продолжение всего времени испытания не попустили дьяволу внушить нам дух слабости и колебаний, если мы перенесли все ругательства, все мучения от наших противников, все их насмешки и оскорбления, наконец, перенесли сострадание и мольбы наших родных, называвших нас глупыми и бессмысленными, если, наконец, ни любовь дорогой супруги, ни милых детей не убедили нас дорожить этой жизнью, если, напротив, отрешившись от всех земных благ, мы вполне предались Богу и жизни, от Него исходящей, только тогда мы достигли высшего совершенства, высшей степени мученичества». Да, любовь к родным была одним из величайших испытаний для мучеников. Мученики церкви не были людьми, заглушившими в себе все человеческое в угоду любимой идее. Но мученикам приходилось разрывать самые близкие узы родства, как скоро они становились в противоречие с высшим законом человеческой совести. На этот раз последователи Христа должны были своим поведением доказать истину слов Господа: «Аще кто грядет ко Мне, и не возненавидит отца своего, и матерь, и жену, и чад, и братию, и сестры, еще же и душу свою, не может быти Мой ученик».

Вот перед нами глубоко трогательное зрелище.

В темницу к дочери является престарелый отец. Перепетуя должна вынести сильнейшие испытания. Отец истерзался от душевных мук, он уже не приказывает, нет, — он просит, умоляет, наконец, бросается на колени перед дочерью...

— Дитя мое! Умилосердись над моею сединой, пожалей своего отца, если я еще достоин этого имени... Вспомни, как я носил тебя на руках своих, как лелеял тебя, пока ты не расцвела, как майский цвет, как я всегда предпочитал тебя твоим братьям; не сделай меня предметом поругания... посмотри на свою мать, братьев, сына, которому не жить без тебя... Не делай нас несчастными!

И несчастный отец снова бросается перед дочерью, называет ее своей царицей, госпожой, снова целует и обливает слезами ей руки.

С невыразимой тоской смотрит мученица на отца. Но луч решимости, покорности воле Божией снова блестит во взоре.

— Батюшка, все случится по воле Божьей. Наша жизнь не в нашей власти, мы все в руках Божиих.

Открывается суд над заключенными, является проконсул. Кругом громадная толпа окружает свои жертвы, как бы сторожит их, опасаясь, чтобы они не исчезли из ее кровожадных рук. Наступает решительная минута. Отец с младенцем на руках протискивается сквозь толпу и снова является пред дочерью.

— Пожалей своего ребенка, — восклицает он раздирающим душу голосом.

Но тут не место для родственных увещаний. Заключенные перед лицом власти. Проконсул дает знак, и солдаты палками гонят несчастного отца с его внуком. «Скорбью пронзилось мое сердце, — пишет Перепетуя, — как будто мне самой наносили удары, мне больно было видеть несчастного старца».

Теперь прокуратор обращается к мученице.

— Пощади седину отца, сжалься над своим ребенком, принеси жертву цезарю.

— Ни за что на свете!

— Итак, ты — христианка?

— Да, я — христианка.

Вот сущность допроса. Больше ничего не нужно. Ответ получен утвердительный, преступление доказано. Теперь должен состояться приговор. Перепетуя была приговорена на съедение диким зверям в ближайшие праздники.

По старинному обычаю, тем, которые осуждены были на съедение зверям, накануне смерти готовили пиршество. Еще один раз, последний раз в жизни они могли воспользоваться свободой и насладиться дарами жизни. Перепетуя и ее осужденные товарищи по темничному заключению, мужчины и женщины, отправляли вечерю любви, агапу, и своды мрачной темницы оглашались гимнами в честь Христа.

Наконец настал последний день. Но христиане отправились из темницы как будто не на смертную казнь, но на небо, с таким спокойствием и достоинством шли они из темницы к амфитеатру; хотя они дрожали, но не от страха, а от восхищения. Когда они приблизились к воротам, их хотели принудить надеть другие платья: на мужчин красные мантии жрецов Сатурна, на женщин — белые повязки жриц Цереры. Это были остатки кровавого пунического культа Ваала. Но Перепетуя от лица всех остальных восстала против этого.

— Мы добровольно пришли сюда не для того, чтобы быть лишенными своей свободы; мы своей жизнью жертвуем для того, чтобы не испытывать ничего подобного.

Войдя в амфитеатр, осужденные обратились к народу и указывали на суд Божий. Раздраженный этим народ потребовал, чтобы их бичевали, и это кровожадное требование было исполнено, но страдальцы радовались, что Господь удостоил их этой части Своих страданий.

Мужчин отдали на съедение леопардам, медведям и диким зверям. Перепетуя и ее подруга Фелицитата должны были подвергнуться растерзанию от дикой коровы. С них сняли их платье и надели сеть. Но их стыдливость произвела впечатление даже на эту толпу, сошедшуюся для кровавого зрелища. На них снова надели одежду. При первом ударе животного Перепетуя упала навзничь. Но так как более всего она опасалась, чтобы не раскрылось ее платье, то поспешила закрыться, думая более о целомудрии, чем о муках. Она старалась завязать и прибрать свои волосы, ей не хотелось страдать с распущенными волосами: это знак печали, а не радости и торжества. Потом она поднялась, подошла к своей сестре по страданиям, Фелицитате, подала ей руку, и обе вновь стояли твердо и спокойно.

Толпа увидела себя побежденной, и обе подвижницы были отведены назад из амфитеатра. Здесь принял Перепетую в свои объятия один из оглашаемых, Рустик; она приходила в сознание как бы после самого глубокого сна. Потом, к великому удивлению присутствовавших, спросила: когда ее поставят против дикой коровы? И когда ей сказали, что это уже было, она не хотела верить, пока не увидела следов на своем теле и одежде. Затем, обратясь к присутствующим, произнесла следующие слова:

— Будьте тверды в вере, любите друг друга, наши страдания да не устрашат вас.

По обыкновению, гладиаторы убивали тех, которые оставались живыми после зверей. Перепетую должен был убить молодой, еще неопытный гладиатор. Рука гладиатора, делая непривычное движение, дрогнула, и его меч дал промах, тогда мученица сама помогла юноше нанести себе смертельный удар.

Смерть Перепетуи представляет образец христианской кончины, замечательной по той широте земных, житейских отношений, какие она обнимала собой. В лице этой мученицы расставалась с жизнью молодость, мать, дочь, счастливая гражданка, наконец, женщина, которой улыбались всевозможные земные радости. Сколько поводов заключалось во всем этом к сетованию, к жалобам на судьбу, к ужасу перед преждевременной смертью. Но Перепетуя ни разу не пожалела о жизни, и это происходило не из равнодушия к бедствию или какого-нибудь отвлеченного философского вдохновения, — нет, своим отношением к сыну и отцу она показала, что ей были вполне свойственны нежные чувства матери, дочери и, наконец, вообще, мягкие стороны человеческой природы. Разгадка ее спокойной, даже радостной кончины заключается в том, что она была христианкой, т.е. носила в себе божественную благодать и умирала с верой в Бога и надеждой на бесконечное блаженство в загробной жизни.