Глава 31
Тридцать первая глава
' — Весна пришла в Париж, но не радует она простых парижан[1]!'
Непроизвольно потянув носом по шлейфу сигаретного дымка, с силой потёр уши. Тянет курить, а дорого! Пришлось бросить. Много чего пришлось.
Во Францию попал по одной из сложно закрученных учебных программ. Нахожусь вполне легально, а вот с работой — шиш! Не имею права. А жить на что-то надо, вот и кручусь.
Тяжело, слов нет! Дорогой город, просто охренеть насколько! Квартиру снимаю в арабском гетто, хотя сроду не подумал бы, что в принципе сунусь туда. А вот припекло, и сунулся, и ничего так, живу. А куда деваться?
Своеобразный народец. Не плохие, но и не хорошие,сами по себе, отдельно от Парижа и Франции.
Пытались вначале на излом пробовать, но даже до драки не дошло. Жёстко поговорили, но без перехода на личности. Да как-то так и прижился. Не я один, к слову. Хватает здесь белой нищеты.
Не потому, что крут безмерно или там русских уважают. Вот уж чего нет! Просто делить нечего. Пусть не араб и не африканец, но и не полноценный европеец. Русский.
В общении с французами это скорее минус, они те ещё шовинисты. С арабами как раз нормально более-менее. Ни СССР, ни Россия к ним с цивилизаторскими миссиями не лезли, потому к нам претензий особых и нет.
А вот к европейцам есть. Арабы и африканцы себя не просителями и беженцами ощущают, а скорее этакими справедливцами.
Европейцы лезут к ним, выкачивая недра и проводя гуманитарные бомбардировки? Ну так и нечего удивляться потоку людей, хлынувших в прекрасную Европу, и не собирающихся работать. Пособия воспринимаются как несправедливо маленький налог от Европы на экономическую, а порой и военную оккупацию их родных стран.
Снимаю квартиру вместе с парой алжирцев. Такие себе чёткие пацанчики, ну да не мне пенять. Нормально всё.
— Русский! — Окликнул меня по возвращению с курсов Ахмед, выгуливающий во дворе малолетних отпрысков, — Зайдёшь посмотреть? Течёт!
— Хоть сейчас!
— Сейчас нет, — Замялся тот, — дома только жена, а женщине наедине с чужим мужчиной, сам понимаешь…
— Звони, подойду!
Так вот и кручусь. С утра курсы, днём по своим делам, вечерами приспособился в гетто подрабатывать. Сюр полный, вот уж чего не ожидал от «Прекрасной Франции». Иначе представлялось себе, сильно иначе.
А с другой стороны, и удобна подработка такая. Местные, в гетто, всё больше криворукие и ленивые. Если и могут сделать что-то хорошо, то будут делать это до-олго…
Сантехника, мелкий ремонт по электрике и бытовой технике, да хоть и обои поклеить! Заработки разовые, но для «поддержания штанов» хватает. В обрез.
Хотя в последнем больше учёба виновата. Как-то затянула. Мыслишки появились — сдать экзамены пусть и не в Сорбонну, так в один из колледжей. Есть программы и для иностранцев. Хоть бы и по сантехнической части, но инженером. Диплом европейского образца, и… себе-то уж что врать⁉
Самореализация, мать её. Шанс. Назло всем. Спившимся к херам одноклассникам; классной, мать её, руководительнице и всем, кто предрекал мне пролетарско-помоечную жизнь слесаря-сантехника, вечно пьяного, с окурком дешёвой сигареты в губах. Хер вам!
* * *
Дурацкий сон! Присыпается иногда такое, што ни уму, ни сердцу. Куда ево приткнуть? Пляски снящиеся на пользу денежную пошли, да и железячные сны тоже ничего так, интересно! Как с машиной вожусь, к примеру. Ни хренинушки ведь не понимаю, но интересно! Кажется, што вот-вот пойму, а тогда и ух! И ведь когда-нибудь разберусь, вот ей-ей! Пусть не сразу, а только краешком, но мне бы только ухватиться за самый кончик, а там и размотаю весь клубочек железячный.
А это так, только душу разбередил. Вылезает такое, из прошлой жизни, и начинает орёл Зевесов клевать, только не печень, а душу и мозг. Кто я, да как, да как там родные… не помню ведь никого и ничего, а беспокоюсь ведь!
Хуже нет такой ситуации! Не помнишь ничего и никого, а беспокоишься. Сюр! Иррациональное бессознательное.
А ещё постоянно спросонья сигареты искать начинаю. Тогда ещё курить бросил, и крепко помню, што навсегда. И по новой! Проснулся, и хотение до табака. Откуда такая зацикленность на табачище⁉ Вылезает же! Правда, и проходит быстро. Пять минут, и как и не было.
Встал после вчерашнего позднёхонько, чуть не к восьми утра. Хоть и вернулись вчера до полуночи, но до-олго заснуть не мог.
Усталость такая, што ноги мало не подкашиваются, а перед глазами купцы да Иваны, да в голове песенки вертятся раз за разом. И так бывает.
— А? — Заворочался Санька под скрип пружин, — Щас, минуточку… а⁈
Он резко вскочил, озираясь по сторонам.
— Где⁈ А… Егор… У Владимира Алексеевича, да?
— Да. Спи.
Санька лёг вяло и поворочался, но вздохнул, да и встал решительно.
— Никак! — Пожаловался он, — А устал ведь! Будто в одиночку баржу разгружал.
— Такая же ерундистика. А прикинь? Не сюда ночевать, а в Трубный, к мастеру? Вот ей-ей, до самого утра бы народ развлекал! Сперва песни, а потом и о купечестве со всеми подробностями. Бабы, они такие! Кто как сидел, да кто во што одет. Все соседи пришли бы!
— Успеют, — Страдальчески перекосив физиономию, сказал дружок, — дадут ещё жару!
— Хоть не сразу!
— Так себе утешение! — Санька преисполнен скепсиса и невысыпания.
— Другово нет!
Заночевали мы вместе, на моей постели — благо, маленькие ещё, помещаемся. Хотя уже так себе, тесновато. Ну да всё не вповалку на нарах!
Встали, оделись, умыли морды лица. Саньке такое в диковинку — эко, водопровод! Клозет! Такое себе умывание получилось — экскурсия с лекцией.
— Владимир Алексеевич ранёхонько севодня ушли, — Певуче доложила горнишная, накрывая на стол, — сказали, што в редакцию по вашимделам! Мария Ивановна незадолго до того, как вы встали, ушла, скоро должна прийти. А вот Наденька дома, приболела.
— Доброе утро, — Вяло поздоровалась вылезшая из спальни Надя, — жар у меня!
— Переволновалась вчера за вас, — Сдала её горнишная, на што хозяйская дочка почему-то надулась.
— Да мы и сами за себе переволновались, — Примирительно отозвался я, пиная Саньку под столом.
— А? Ага! Переволновались, — Закивал Чиж, — событие-то какое! Эвона, да ещё и в один день! Вечер даже.
— А… — В Наде заборолось любопытство с гордыней.
— Как? — Закончил за неё. Девочка словно нехотя кивнула, но глаза-то горят!
— Ну… — Собрался с мыслями — так, штоб лишнего не сболтнуть. Ни к чему ей знать про едкие комментарии собственного папаши касательно купчин. По секрету потом в гимназии, а оттуда и на весь город! И обида затемная у их степенств на Владимира Алексеевича. А с Иванами и вовсе!
— Интересно… да, интересно было! — Повторил я, начав рассказывать про купчин, о судействе, да о реакции на наше выступление — с бородами во ртах от смеха, но без персон. Песню повторять не стали — слыхала уже вчера, на капустнике.
— … с Хитрованцами-то? — Жму плечами, — Да так же, как и с купчинами.
— Кхм, — Санька уставился на меня, буровя взглядом.
— Ну, — Поправляюсь, — для меня! Знакомые такие физиономии и обстановка, ну и так! Разве только слова матерные от восторга чаще вылетали. А так вполне себе.
Снова жму плечами.
— Да и папенька твой, такой себе… вполне себе на равных среди Иванов, — Вижу выразительные глаза девочки и понимаю, што несколько тово — перестарался с похвалами ейному папеньке, — Ну то есть не совсем прямо на равных, а будто в сторонке, но вполне себе!
— Сам запутался, и нас запутал, — Проворчал Санька, отодвигая тарелку, — Уважительно к нему, вот што! Не как к подельнику, кровью проверенному, а как к человеку из совсем другого… другой…
— Стаи, — Подсказал я, скалясь во все двадцать восемь.
— Пусть стаи, — Хмыкнул Чиж, но всё-таки запнулся, подбирая слова.
— Вроде как на Кавказе! — Подхватил я, — Немирные горцы и русские офицеры вместе сидят. Перемирие по какому-то случаю.
— Много чести, горцев с разбойниками ставить, — Заворчала Надя.
— Много… да не сбивай меня! Я тебе хоть какую-то анало… — Санька прыснул безграмотно, на что я наградил его уничижительным взглядом, — аналогию предлагаю. В общем, любви меж ними нет, но уважение такое себе присутствует, пусть даже и не во всём. Такой себе чужинец среди этих волчар, но при таком авторитете, што половина Иванов позавидует.
Я для чего разливаюсь-то? Не только и даже не столько для Нади, хотя и не без тово. Уважает девочка отца, ну и пусть себе — есть за што. Вполне себе хороший человек, так почему бы и не да?
Чуть не в первую голову для горнишной рассказываю. Она такая себе сплетница записная, чуть не первеющая на Москве, што дядя Гиляй её иногда «коллегой» называет, да и не так штобы шутя! Один только недостаток — сплетни от Татьяны во все стороны летят. Насквозь.
Не со зла, а просто язык длинный, при полной бабьей бестолковости по части молчания. С большой оглядкой при ней разговаривать нужно, но зато и эту… дезинформацию удобно в уши чужие вдувать. При репортёрской профессии опекуна очень полезно выходит!
Владимир Алексеевич сам хоть и говорун такой весь, а где надо, так и молчок, притом железный! Рядышком вокруг да около обскажет, и вроде как и да, но только потом понимаешь, што ничего и не сказал.
Я бы такую бабу языкатую не терпел, а ему вишь — удобно! По репортёрской надобности. Придёт она с рынка поутру, так все новости городские расскажет. И обратно через неё… што-то там.
Плохо понимаю пока, но дядя Гиляй обещал подробней рассказать за дезинформацию, агентурную работу и работу со слухами. Да не просто сбором и этой… фильтрацией, но и с формированием оных. Интересно! На Хитровке вроде и было такое, но как-то очень уж по-простому, без науки.
Обедать Владимир Алексеевич пришёл домой, а не как обычно. Дово-ольный! Жмурится котом, навернувшим полную крынку сметаны, да не попавшим за то под веник.
— Контакты, — Урчит по-котячьи, наворачивая уху. Оно не вполне по манерам, но сейчас не до них, — репортажи… серия!
— Удачно? — Поинтересовалась Мария Ивановна, еле заметной мимикой подзывая горнишную за поухаживать с добавкой супругу.
— Более чем! Более чем! — Отозвался опекун с видом человека, достигшего почти самого полного счастья. Затем пошёл такой себе разговор промеж супругов, когда вроде и не таятся, но сторонним ни хренинушки непонятно. Шифровка такая — не специальная, супружеская — из междометий, закатываний глаз и мимики. Одно-два слова, шифровка, и снова — взглядами обмениваются многозначительными. Для них.
Потому чай мы пили с пирогом, мармеладом и скукой. Надя впополаме — вроде и понимает чутка, но по лицу видно, што такое чутка, без которого лучше бы и обойтись! Всё равно шифр.
— Надо немножечко поговорить, — Придержал я засобиравшегося было дядю Гиляя, — недолго!
Хмыкнув, тот сбросил с плеч бекешу обратно на руки горнишной, и я показал на свою комнату.
— По деньгам, — Начал я, — Купеческие с Санькой впополаме…
— Эко? — Удивился тот, раззявив рот, — Мне-то за што? Всё твоё — песенка ета, музычка, выступление. Я так!
— Обучение. И не спорь! Ближе тебя у меня никого нет! Родственник и друг первеющий! Может, выучишься на художника, да моих детей потом на свои деньги уже учить будешь. Мало ли как повернётся!
— Если только в таком виде, — Нехотя согласился Чиж, — а не много? Может, четверть?
— В самый раз! На учёбу и немного на жизнь! Не думать штоб о подработках на пожрать и поспать, а паровозом в светлое учёное будущее. Владимир Алексеевич на два счёта деньги поделил — одну часть на мой, другую на так. Документы тебе выправим, и твой станет.
— А вот по Иванским, — Голос у меня сорвался было, — По деньгам Иванов… я свою половину на больницу хочу отдать. Ту, в которой меня после Ходынки выхаживали. Оно как бы… не те деньги. Не впрок.
— Я… я тоже! — Решительно подхватил Санька, и вижу — ажно облегчение в глазах! Видно, давят деньги-то нежданные. А так отдал — пусть и часть, но на благое дело, так оно и легче на душе.
— Двенадцать тысяч, — Озвучил опекун, задумчиво дёргая ус.
— Всё равно, — Мотаю решительно головой, — так правильно будет.
— От нас, — Закивал Чиж, — от двоих!
— Эх вы! — Дядя Гиляй сгрёб нас в охапку на мгновение и прижал к могучей груди, — Чижики!
Вышел тут же, шмыгая носом, а мне неловко чутка. Я же не соврал! Недоговорил просто. Не так штобы и давят карман деньги бандитские. Это так…
… индульгенция вроде. На будущее.
Вляпаюсь во што-нибудь… не знаю пока, во што, но непременно! Карма. И характер. Полиция, арест, суд, такое всё кандальное. И адвокат встаёт, да о благотворительности моей задвигает, ещё в детские года. А⁈
Пожадничать если, так оно и совсем даже наоборот. Не так штобы вовсе уж жёстко, но будут помнить — взял. Деньги бандитские. И отношение — другое. Со всех сторон.
А теперь и объяснять неудобно. После чижиков. Даже и Саньке. Маленький он ещё, пусть годами и мне ровесник. Сломаться может на цинизме.
Пусть лучше так…
[1] Над Парижем светит солнце, но парижан оно не радует. (Reply) (Thread). From… Авторство фразы «Весна пришла в Париж, но не радует она простых парижан», к сожалению, установить теперь сложно: оба главных претендента — Георгий Зубков и Анатолий Потапов — блистательно под эти цели подходят. Злые языки утверждали, что эта фенологическая аллюзия далеко не случайна: мол, автор отсылает слушателя и зрителя к не менее легендарному «Над Испанией безоблачное небо». С почти 100%-ной вероятностью эту версию можно считать апокрифом: уж больно глубока аллюзия.
