Глава 29
Двадцать девятая глава
Ближе к Трубным проулкам столкнулся с Прасковьей Леонидовной, и отшагнул было назад, но нет! Смолчала. Только оскалилась по-крысиному, да и шмыгнула мимо. Вся такая фу-ты ну ты! Даже спиной и движением юбок обругать смогла матерно. Стервь!
— Егорушка! — Напевно поприветствовала меня в своейквартире Марья Жжёнова, прижав на миг к беременному животу, и тут же отстранив, засмущавшись чувств, — Рада видеть тебя! Надеюсь, голоден?
И улыбка такая, што да — рада! Хорошая баба, повезло Федул Иванычу! Обоим повезло.
— Не то штобы и да, но не откажусь, — Заулыбался я в ответ, скидывая верхнюю одежду,- Мишка! Здоров! Сам как?
— Ничево так, — Тоном солидного мужчины отозвался друг, и не удержался от хвастовства:
— Уже подмастерьскую работу начали доверять! Не всё и не всегда пока, но как есть!
— Ишь ты! — Пхнул я ево кулаком. Потом с Санькой выскочившим приобнялся — не виделись давно, третий день как!
Мы чутка попихались втроём, пока не вышел мастер с подмастерьем, ну а тогда уже со всем вежеством, как взрослые. Поручкался с каждым, о здоровье — как положено, в общем.
Пока хозяйка собирает на стол, мы потихонечку обсуждаем всякое. Антип Меркурьевич важнющий ходит, его вот-вот в мастера переведут. Он, собственно, уже за мастера, только с документом чутка заминка вышла.
Мишка за подмастерье будет, но не прям щас, а немножечко позже, где-то через полгодика. Ого какая карьера для ево возраста!
Тут всё сразу должно сойтись — штоб мастер учил, а не так себе гонял, да талант наличествовал не из самых маленьких. Редкость! Денюжку станет получать за работу, да и подмастерье портняжный к тринадцати годкам, это даже не ого, а ого-го! Жених и первый парень на округу, несмотря на всю хромоту.
— Этак у тебя женилка отрасти не успеет толком, а в мастера уже выйдешь, — Подколол я Пономарёнка, и Чиж залился в беззвучном смехе.
— Садитесь, женилки, — Улыбаясь в усы, велел мастер.
Ели степенно, истово. А вкуснотища! У дяди Гиляя не хуже, но там так, со скатёрками и манерами. Не еду ешь, а степенность за столом нарабатываешь. Не то!
Суп гороховый на копчёностях, один из моих рассамых, потом каша гречневая, да со шкварками. Живут люди! Не хоромы каменные, но вполне себе в довольстве.
Ученики малознакомые тоже наворачивают, но помалкивают, только глазами так луп-луп из-за ложки! Робеют. Такие себе ребята, сырые. Может и выйдет чево толковое, но не скоро.
Я на Хитровке ещё научился в людях разбираться, редко ошибаюсь. Взрослые если да тёртые, там да, а по годкам — ну вот ни разочка почти! Если только в начале самом.
С Мишкой если сравнить, так он и до хромоты этой злосчастной такой уж упёртый был, што прямо ой! Не просто урок сделать, а покажи да расскажи к старшим. Сопит, пыхтит, наблюдает. Понять старается!
Санька такой же. Несколько месяцев всево назад неграмотным почти што был, а потом — шанс! И ого как вцепился! Книжки всякие зачитал, даже и умные. Арифметику, по географии разное. А когда художество в себе открыл, так и вовсе — на сон время жалеет.
А ети нет. Такие ещё, што детство в жопе и промеж ушей играет. Ме-едленно будут расти. Может, и станут мастерами добрыми, но не шибко скоро. Страшно им наверх-то тянуться, в учениках уютней. Проще.
— Ох и вкусно! — Похвалил я хозяюшку и облизал со смаком деревянную ложку.
— Добавку? — Подхватилась Марья.
— Ну… там пирогами пахнет?
— Не ошибся, — Заулыбалась баба, — с вареньем малиновым!
— Тогда нет! Иначе пироги не влезут!
За чаем уже и поговорить можно, неспешно.
— Устал я, — Пожалился люду, отдувшись на чай в блюдечке, — не так встал, не так сел… Охо-хонюшки! Грехи наши тяжкие!
— Сам же? — Поднял брови Федул Иваныч.
— Сам, но от того не легче. Вот ей-ей, к прогимназии проще готовиться! С книжками што? Прочитал, промыслил, в голове уложил, и всё — запомнил даты исторические или там аксиомы геометрические.
— А тут, — Вздыхаю горько, — жизнь! Вся жизнь на господский манер, тут постоянно про себя помнить надо. Сесть, встать, стул подать бабе. Говорить не по-человечески, как вот с вами, а по-господски.
— Стул? — Задивился Антип Меркурьевич.
— Агась! Положено так по ети… этикету господскому. Вроде как баба вовсе уж безрукая и безмозговая. Много дури такой!
— А ну-ка! — Заинтересовалась хозяйка. Ну што… повеселил! Про вилок кучищу рассказал, про рыбу ножом, про такое всякое.
— Сами себе понапридумывали разнова, — Подытожил Федул Иваныч, который явно не всему и поверил, — штоб только от народа больше отличий иметь.
— Как тебе с опекуном-то живётся, — Поинтересовался Мишка, — если помимо манер господских?
— Да ничево так, недурственно. Хороший дядька, добрый. И такое, штоб руки распускать или розги, вовсе нет. И жена ничево так. Не Марья, канешно, но как для из господ, так и ничево.
— Для господ — да, — Согласился Чиж, — ничево. Но очёчки её! Как зыркнет из-за стёклышек, так у меня ажно ноги отнимаются! Не злая баба, даже и приветливая, а вот поди ты! Зырк — и всё!
Я когда обедать хожу туда, так дурак дураком! Чем больше она старается со мной общаться, тем я дурее делаюсь. Роняю всё на себя, невпопад говорю. Очёчки чортовы!
— Добрый, — Мишка отпил из блюдечка и сощурился на меня, — а так? О свободе Хитровской не жалеешь?
— Не! Дееспособность получить полувзрослую, ето да! А именно штоб о Хитровской, так ни разочка. Навещал, канешно. Есть ведь знакомцы и даже немножечко приятели. Не так штобы вовсе уж, но и рвать не буду.
— Не надо, — Согласился Федул Иваныч задумчиво, — жизнь, она такая! Што завтра будет, един Бог знает!
— С дядей Гиляем мы хорошо сошлись, — Рассказывал я за опекуна, — Он такой себе бродяга по жизни, што куда там мне! Из дому бёг, юнкером был, охотником на Кавказе и в Балканской войне, рабочим на белильном заводе, актёром и Бог весть, кем ещё! Понимает и потому не зажимает свободу. Хотя и проскакивает иногда взрослое такое, но сам же себя и спохватывает.
— Я с ним не на полную откровенность, — Уточнил я для Саньки, — но мал-мала рассказал, в том числе и за Одессу. Так што он теперь понимание имеет — не щегол я, пусть по возрасту и да! Заработать могу, и заработанное в ямину не спущу, да и так — нормально жизнь строю, пусть даже и без взрослово пригляда. Денежки? От учителок забрали в банк, на моё имя.
— Ну и слава Богу, — Перекрестился Чиж, — а то я за них волновался! Не то што сопрут, а так — залезут, да обкрадут. Бабы же, да ещё и без мужиков.
— Мне тоже спокойней! — Закивал я, — Теперь до совершеннолетия ни-ни! Так што положить могу, а снять только с большого разрешения опекуна и через собранную комиссию из банка. Ну и проценты тоже. Да! Учительши мои с дядей Гиляем и Марией Ивановной задружились, в гостях во все стороны уже побывали.
— Што там с документами на Сашку? — Поинтересовался мастер, — Мне он в радость, да и помощь от нево есть, так што не гоню!
Федул Иваныч потрепал заулыбавшевося Саньку по голове.
— По хозяйству ети бестолочи в основном, — Кивок на учеников, — а Чижик вывеску обновил — да так, што любо-дорого! С выкройками, опять же — глаз-то художницкий, никак не лишний! А и сядет иногда вот так, нарисует клиента, а тот рад-радёшенек! Каждому небось приятно будет. Себя кормит! Но надо же понимать, што обучить я могу портняжному делу, а никак не малярному, а тем паче художницкому.
— Зависли документы! — Загрустил я, — Владимир Алексеевич говорит, што в здравом уме никто Саньку в деревню назад не отправит, потому как там он отрезанный ломоть. Но до-олго тянуться будет!
— Такое всё, — Показываю руками, — через чиновников, а не через людей. Пока спишутся, пока перепишутся… Решаемо всё, но даже со связями Владимира Алексеевича никак не раньше, чем к весне. Сейчас вроде как прорешивается вопрос, штоб именно по художницкой части ево пристроить. Так пока получается, что пристроить Саньку по художницкой части выйдет быстрее, чем с документами.
— Как у нас всё через… — Федул Иваныч оглянулся на супругу и добавил уже тише, — чиновников!
В Столешников переулок вернулся аккурат перед Надей. Только руки помыть успел, да переодеться в домашнее. Вот же! Раньше и в голове не возникало — домашнее там или уличное. А теперь вот так вот!
— Обедать будешь? — Заглянула в комнату неизменно приветливая Мария Ивановна.
— Благодарствую, уже отобедал, — Встал я со стула пред лицом хозяйки дома, — но от чаю потом не откажусь.
За чаем Надя трещала што-то своё — девчоночье-гимназическое, с неинтересными для меня мелкими ссорами среди учениц, да любимыми и нелюбимыми учительницами.
— Да ты и не слушаешь! — Возмутилась она.
— А и неинтересно! — Отозвался вяло.
— Даже если и так, — Важно приподняла она подбородок, — ты всё равно должен изображать интерес.
— Вы оба неправы, — Едва заметно улыбнулась Мария Ивановна, — Слушать, разумеется, необходимо, притом изображая неподдельный интерес, а не вялую скуку. Умение поддержать беседу очень важно, а к тебе, Егор, многие будут относиться заведомо предвзято.
Киваю, с трудом подавив вздох. Права ведь!
— Наденька, — Мария Ивановна повернулась к дочери, — мне нужно объяснять, почему ты не права?
— Нет, — Настал её черёд вздыхать и тупить виновато глаза, — умение поддержать беседу состоит не только из умения слушать, но также из умения выбрать интересную всем собеседникам тему. Егору бытие женской гимназии неинтересно, да и непонятно.
— Верно, — Улыбнулась мать, — Обучая других, мы учимся сами.
— Сенека? Што, — Не понял я взглядов, — не так?
— Так, — Задумчиво кивнула Мария Ивановна, — всё так. Но вернёмся к твоей речи.
Я полыхнул ушами… вот же! Перебил, зато сумничал!
— Для своих лет, — Продолжила женщина, ты достаточно грамотно сформулировала ответ, но…
Надя задумалась, а потом, будто подзабытый урок, выпалила:
— Слишком много «умений» в одной фразе!
Подавив улыбку, отсалютовал девочке полупустой чашкой с чаем. Уроки этикета и хороших манер идут не только в мою сторону!
После чая и передыха я снова засобирался.
— В аптеку, — Пояснил я Марии Ивановне. У нас с ней такой уговор негласный — она делает вид, что считает меня взрослым, а я не делаю ей нервов.
— Заболел кто? — Не поняла Надя, вышедшая из своей комнаты на сборы.
— Так, со старым знакомым встретиться.
— Трущобные дела⁈ — Восхитилась девочка.
— С чево⁈ А… думаешь, если из трущоб, так непременно с ножом в зубах по улицам хожу?
— Ну не в зубах… — Закраснелась та, — и вообще нет! Не думала!
— А зря, — Сказал ей наставительным тоном. Мария Ивановна улыбнулась еле заметно. Её такие наши пикировки развлекают, и потому поощряются, — Просто аптекарь, хожу в шахматы играть.
— Можно? — Взгляд девочки заметался между мной и матерью. Пожимаю плечами и киваю согласно. Мать чуть хмурится, но тоже кивает.
Дядя Гиляй сказал как-то в подпитии, что у супруги есть теория «пара в свисток». Детям нужно поприключаться для здорового развития психики, и лучше, если приключения эти будут под каким-никаким, а контролем. Если же попытаться «заткнуть свисток», то либо вырастет человек сопля-соплёй, либо сорвётся в приключения сам. А Надя та ещё… папина дочка.
А я весь — такое сплошное приключение даже от простого нахождения рядом. Одних только рассказов хватает, чтобы впечатлиться по самые уши.
Надя быстро оделась, да и вышли. Единственное — думал одеться как обычно, а если с приличной барышней, то одеваться пришлось вполне себе.
— Пешком? — Чуточку вроде как удивлённо поинтересовалась она, когда мы прошли мимо извозчика.
— Тут расстояния-то, — Дёрнул я плечами, и припустил. Да как припустил, так и отпустил. Надя в своих девчоночьих ботиночках не ходок, да и так-то не умеет. Откуда? Так себе пошли, прогулочно вовсе.
Но даже и прогулочного шага хватило ей, штоб к аптеке запыхаться и раскраснеться.
— Шалом етому дому, — Поприветствовал я вежественно Льва Лазаревича.
— И вам шалом, молодой человек, — Закивал тот, с любопытством глядя на девочку.
— Надежда Владимировна Гиляровская, дочь моего опекуна.
— Очень приятно, — Немолодой аптекарь поклонился из-за прилавка, — Премного наслышан о вашем батюшке, и на удивление — исключительно хорошо. Редкое явление, между нами, што впечатляет до самых кончиков пейс. Таки вы за делом или за так?
— Немножечко за познакомить и развлечь барышню, а немножечко за шахматы и поговорить.
— Это таки не новость, а сплошной цимес! — Он закатил глаза вверх, да так, с закатанными, и зашаркал за доской. Пришаркал с шахматами и с супругой, вставшей частично на подменить, а частично на развлечь такую полезную гойскую девочку.
— Фирочке пора начинать беспокоиться или ещё рано? — Поинтересовался Лев Лазаревич, расставляя фигуры.
— Фирочке пока надо думать за учёбу, а думать за дальше таки рано, — Парирую, выбирая чёрные, — Но если вы таки переживаете за конкретную гойскую девочку, то сразу скажу — нет, нет, и ещё раз вряд ли! Такой себе цветочек, што по характеру немножечко верблюжья колючка. Верблюдам таки да, а мне таки ой!
И предупреждая дальнейшие вопросы:
— О ботаническом разнообразии и теории эволюции буду думать, когда отрастёт пестик и начнутся мысли о пчёлках и бабочках, а пока таки всё.
— Да! — Закивал аптекарь, — Мне таки немножечко понятней, как вести себя с Надеждой Владимировной, и шо такое писать Пессе Израилевне.
— От себя што хотите, но только без лишнего и домыслов за мой интерес! А от меня вот!
Достал из-за пазухи увесистый конверт и протянул.
— Часто писать не люблю, и потому писем будет редко, но сразу много. Как писучее настроение нападёт, так сразу за целый месяц расстараюсь.
— По шахматам, — Я поднял пешку, не торопясь ставить её назад, — Раз уж мы сегодня не договорились за деньги перед игрой, как последние поцы или почти што очень дальние родственники, то могу дать вам большую и вкусную фору. Я буду играть блицем, а ви таки как хотите, но чисто за удовольствие на игру, а не на деньги и интерес.
— Ого! — Приподнял бровь Лев Лазаревич, — Ви меня сегодня решили порадовать, хотя в этом грустном мире за такое обычно отвечает супруга.
— Ого будет позже, и я таки надеюсь, што даже ого-го! Но сильно потом. И не вам. За ваше ого пусть и дальше отвечает супруга.
Аптекарь захихикал мелко, подняв большой палец.
— Пока за вами!
— Ну тогда контрольный прямо в мозг, — Достал листок, — посмотрите, пока я буду совместно с вашей супругой экскурсировать Надю по аптеке. Но только вам через никому!
Тот развернул и вчитался, да сразу как затрясся! Я ажно испугался, подскочил. А тот ну руками махать!
— Всё хорошо! Всё очень даже хорошо! Ида, Идочка! Иди сюда! Хотя нет, молодой человек пока не разрешил! Моё через никому распространяется таки на вторую половину?
— Таки да, но через большое обещание!
— Обещаю за неё! Ида!
Ида поулыбалась напоследок уходящему покупателю и заспешила к супругу. Чуть погодя они тряслись уже вместе, тыкая пальцем в листок и корча друг другу морды.
Пока они корчились, осторожно подошла Надя.
— Я не поняла, на каком языке ты с ними говорил, — Поинтересовалась она, косясь на хихикающих супругов.
— Одесско-мещанский с пополам через идишь.
— И что, — В глазах всплывает изумление пополам с ужасом, — там все… так⁈
— Что ты! Жаргон и есть. Городская беднота так примерно говорит. Жиды идиша больше замешивают, греки по-своему, русские всего по чуть-чуть, но сильно поменьше. А образованные если, так те очень чисто на русском говорят, только што быстро, ну и акцентик такой южно-русский.
И молчок, над чем они там хихикают. Вижу, что любопытно ей, но вот нет! Из вредности.
Вскоре Ида отошла назад, и подхватила Надю под локоток, оттаскивая её для нашего со Львом Лазаревичем поговорить.
— Шедевр, — Серьёзно сказал он, — я таки правильно понял, шо вы пришли за моим мнением? Ценю! Мы таки не боимся посмеяться между и над собой! А те, которые против, те тоже не боятся посмеяться, но уже за нас. Тот случай, когда надо в газету, и будет вам счастье со всех сторон!
— В газету рано, — Останавливаю его, — мине нужно решить вопрос за деньги!
— Гонорар…
Останавливаю ево взмахом руки.
— Мелочь! Слышали? С танцами?
— Ну да, ну да, — Загрустил он, — такой конкурс, а без вас! Экая неудача! Деньги, слава…
— Мине интересуют только за деньги!
В ответ недоверчивый взгляд.
— Мне славы кулачного бойца — вот так! — Провожу по горлу, — Недели не проходит, как какой-нибудь дурак лезет проверить себе на моих кулаках! Пока таки да, но надоело! А здесь?
— Кормиться можно всю жизнь, — Осторожно сказал он, — выступления, частные уроки, а в дальнейшем и своя школа.
— Это мечты мальчика восьми лет или не слишком умной девочки из глубоко провинциальной гимназии, — Парирую я, — а не рассуждения умного вас! Кто я и кто они? Да и за возраст помните⁈ Затравят! Потому как поперёк пошёл, да притом мимо них. Годами можно бороться, десятилетиями.
— А вы? — Осторожно осведомился он.
— Было бы интересно урвать кусочек такой славы, то таки да! А так не очень.
— А если признают? — Уже для порядка поинтересовался Лев Лазаревич.
— Та же гадость, но с обратным знаком! Ранняя слава, нездоровое и совсем больное внимание, гадости от завистников сверху и снизу. А по деньгам — тьфу! Ну то есть не тьфу, но лучше так!
Показательно стучу себя в лоб, на что собеседник кивает задумчиво.
— Деньги, да? А почему не через купцов?
— Щас два раза, и ещё вдогонку! — Злость всё-таки выпирает, — Сперва я для них в новину был, а потом… а! Наговорили всякого завистники, и я теперь, оказывается, дерзкий! Был бы здоров, так просто пришёл бы на конкурс, хоть и незваным, а там танец покажет. А так… как оправдываться за чужие слова? Потом только если, стучаться робко, да кланяться униженно. И то может быть и нет, потому как завистники и новые кумиры.
— И как ви видите мине? — Осторожно поинтересовался тот.
— Как источник слухов, и скажу сразу — за деньги не просите! Через потом вашу славу, как моего доверенного и проверенного, больше возьмёте. Вы, дядя Гиляй, и… всё, пожалуй. Реклама! Штобы ах и ох, но без цитат! Только восторг.
— В таком разе могут и пригласить, — Согласился Лев Лказаревич, — а уж друг перед дружкой, да в патриотическом угаре впополам с алкогольным… шоб я так жил!
Назад: Глава 28 Первая часть достаточно тяжелая
Дальше: Глава 30
