Несколько часов спустя я сидел рядом с Хансеном на скамье перед станцией. Вечер стоял мягкий; плюсовая температура заставляла снежный наст хрустеть и потрескивать. Мы смотрели на бухту. Ветра не было, море лежало гладкое, как лист бумаги. Судно капитана Андерсона давно уже снова вышло в открытое море.

— За твою свадьбу! — Китобой поднял бутылку в мою честь и одним могучим глотком осушил ее. Похоже, запрет Према на спиртное изрядно ослаб: Хансен тут же откупорил вторую бутылку вина — тоже из кладовой.

— И за то, что ты стал дядей, — напомнил я.

— Пфф! Пусть этот надутый хлыщ катится к черту! — Хансен рыгнул.

— Эй, полегче… — попытался я его унять. — Как-никак твой брат вкладывает в нашу работу огромные деньги.

— Не потому, что мы такие славные ребята, это ты, надеюсь, понимаешь! — Хансен сделал еще глоток. — Ему нужны результаты для военной промышленности. А он там по уши увяз.

Хлыщ не хлыщ, а Карл Фридрих фон Хансен стал отцом, и значит, мой давний товарищ теперь был дядей. Я поднял бутылку ему навстречу.

— За прибавление!

— Ладно уж. — Хансен снова отпил, и на этот раз я тоже пригубил из бутылки.

— А у тебя когда? — спросил он спустя некоторое время.

У меня? Я подумал о Кати, моей черноволосой красавице с миндалевидными карими глазами, которая на венских сценах пожинала один успех за другим. Мы поженились четыре недели назад. Ей было всего двадцать четыре — на шесть лет меньше, чем мне, а такая юная девушка вовсе не спешит обзаводиться детьми.

К тому же в ближайшее время мне предстояло торчать на Шпицбергене. Сейчас она играла в Бургтеатре Гретхен в гётевском «Фаусте», и постановка шла до осени, так что, возможно, я увижу ее только после этого.

— Не знаю… — Я невольно усмехнулся.

Хансен поднял глаза.

— Что?

— В брачную ночь она сказала мне, что «Кати Бергер» звучит глупо.

— «Александр Бергер» звучит еще глупее. — Хансен ухмыльнулся. — Ты понимаешь, о чем я…

— Понимаю. В общем, она настояла, чтобы отныне ее называли Катариной Бергер.

— В этом есть стиль. — Хансен кивнул. — А как твоя помпа? — Он ударил себя кулаком в могучую грудь.

Я пожал плечами.

— Мне велено беречься, вот и все. Никаких спусков в ствол; вам придется и дальше исследовать его без меня.

Я умолк. Хансен тоже молчал.

— Как Марит? — спросил я. — Ее последние письма были совсем короткими, а потом она и вовсе перестала писать.

Хансен проворчал:

— Дел у нее по горло, но держится хорошо. Стройку станции и рабочих она держит в кулаке. — Он скривил рот. — Ты попробуй найди женщину, которая сумеет здесь, среди такой оравы мужиков, за себя постоять. Прем как-то попробовал с ней…

— Попробовал?

— Ну, сам понимаешь… ночью. Но она поставила ему такой знатный фонарь, что все еще несколько недель любовались. — Он громко расхохотался. — С тех пор он держится от нее подальше, а на станции царят тишь да благодать.

— Слава богу, — с облегчением пробормотал я. — Главное, чтобы не было раздоров и чтобы мы продолжали продвигаться в стволе.

Я посмотрел на Хансена, но он молчал.

— Марит тоже спускается в ствол?

Хансен покачал головой.

— У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Я рад, что она наверху за всем присматривает.

До сих пор китобой не сказал ни слова о нынешней глубине шахты, а я еще не успел поговорить ни с Премом, ни с кем-нибудь из землепроходцев. Да я даже толком не знал, кто сейчас работает на станции.

Поскольку Хансен не реагировал на мои попытки что-нибудь выведать, я спросил прямо:

— На какой вы глубине?

Он отвел взгляд, сплюнул за обрыв и снял с головы шерстяную шапку, принявшись мять ее в руках. Нехороший знак.

— На какой вы глубине? — повторил я.

— Пока тебя не было, мы пахали как проклятые. Невообразимо. Люди по очереди ходили в дневную и ночную смену. Прем постоянно заботился о поставках, но однажды опустели даже оба дизельных бака, а дважды у нас кончались рельсовые звенья. Пришлось самим фрезеровать отверстия в запасных шпалах.

— Глубина?

— Мы перешли рубеж в семьдесят километров.

Мое лицо просветлело.

— Семьдесят километров! И ты не сказал мне сразу?

Хансен промолчал. Только покачал головой.

— Вообще-то мы уже должны были добраться до зоны магмы, но там ни искры — нигде, насколько хватает глаз. Мы даже пробурили горизонтальный тоннель в стенке ствола. Но чем дальше вгрызались, тем тверже становилась порода. Через метр камень сделался таким, что буровые головки начали гнуться — даже лучшие, какие мы смогли получить из Берлина.

— А если мы…

— Александр, чем ниже мы спускаемся, тем тверже становится стена ствола! — перебил меня Хансен. — Если так пойдет дальше, мы даже болты не сможем вбивать, чтобы крепить рельсы. Проклятый ствол… — Он сплюнул. — Начиная с тридцать первого километра температура держится ровно на 9,87 градуса. Не становится ни теплее, ни холоднее. Содержание кислорода тоже не меняется… даже сила тяжести прежняя. Килограмм остается килограммом, хотя мы взвешиваем его в семидесяти километрах под земной поверхностью.

Он перевел дух.

— Мне-то плевать, а Према это сводит с ума. Он больше ни о чем другом не говорит. И нигде нет никаких следов чертежей, никаких указаний на то, как возник ствол, кто мог его построить и каково его назначение…

Если не считать нового рекорда глубины, все это не было по-настоящему новым. Хансен либо тянул время, либо медленно готовил меня к чему-то, чего я еще не знал. Во всяком случае, я уже догадывался: за время моего отсутствия что-то случилось.

А поскольку он все никак не переставал нервно мять шапку, я готовился к худшему.

У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Теперь я понял почему. Что-то должно было произойти без меня.

— Что происходит? — спросил я.

— Несколько недель назад мы столкнулись с первой проблемой, которая кажется непреодолимой, — продолжил Хансен.

— Лава? — спросил я, хотя знал, что лавой это быть не может.

Хансен покачал головой.

— Растущее давление воздуха. Прем объяснил мне это так: чем глубже мы спускаемся, тем сильнее давление в голове. — Он постучал пальцем по вискам. — Из-за этого газы растворяются в крови. При подъеме кровь снова их высвобождает. Она начинает пузыриться, как при всплытии с большой глубины. Тело меняется, его словно отравляет. Постоянные спуски приводят к повышенному содержанию калия в крови — а это, кажется, не слишком полезно…

Хансен умолк.

Хотя с тех пор, как я изучал медицину, прошли годы, кое-что я еще помнил. Описанные им признаки — падение давления или учащение пульса — в дальнейшем должны были привести к судорогам, головным болям, мышечным подергиваниям или головокружению: к симптомам, при которых безопасная работа в стволе становилась невозможной.

Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.

Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.

— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.

— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.

Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.

— Это еще не все, верно? — спросил я.

Он покачал головой.

— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.

Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.

— Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.

— Лик… Кристиансона? — Я недоверчиво уставился на него.

— Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза — врата души, — прошептал он. — Так сказал Прем.

Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.

— Как появился этот лик? — спросил я.

— Если бы мы знали! — Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. — Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.

Хансен помолчал.

— Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.

— Что именно другим? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.

Хансен провел рукой по бакенбардам.

— Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит — но не снаружи, а изнутри. — Он схватился за грудь.

Я оцепенел.

— И ты позволил Прему спуститься туда одному?

— А что мне было делать? — крикнул он. — Он сам так захотел.

— Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.

— Нельзя, — возразил Хансен. — Клетью можно управлять только с платформы.

— Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!

— Сегодня ночью он все равно поднимется.

— Но если там, внизу, есть что-то, что…

— Там ничего нет. Это сам ствол! — перебил меня Хансен.

Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.

— Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше — и они будто подмененные.

В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.

Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.

Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу — тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.

— Что там внизу случилось?

Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.

— Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.

Я вскочил.

— Вы убили животное?

— А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.

У меня отнялся язык.

— Может быть, пес был болен, это могло…

— Сначала мы тоже так подумали, поэтому повторили еще дважды! — Вместо более подробного ответа Хансен указал за станцию, туда, где находились собачьи вольеры.

Я обернулся, вытянул шею и посмотрел туда, куда он показывал. Рядом с вольером под снегом поднимались три бугра, которых я раньше не заметил.

— Вы убили трех собак! — От этого зрелища у меня перехватило горло.

— Это были эксперименты…

— Ну и что? Мне все равно, — крикнул я. — Это должно прекратиться!

Я не мог в это поверить.

Хансен умолк. Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать картины, которые одна за другой возникали в голове. В карманах у меня лежали одобрения и финансовые гарантии еще на один год исследований. Но как мы могли продолжать при таких обстоятельствах? Неужели эти деньги должны были оплачивать смерть новых животных?

Только через мой труп!

Пока я отвечал за проект, я поклялся себе, что больше смертей не будет. Но сейчас все выглядело так, будто оставался лишь вопрос времени, когда рядом с собаками мы похороним первого человека.

Зная, как болезненно Хансен воспримет эту тему, я тщательно подбирал слова.

— Мне очень не хочется вмешиваться в ваши с Премом дела. Вы, без сомнения, совершили нечто выдающееся. Но, может быть, на этом этапе нам стоит пока прекратить исследования.

— Господи, Александр! Не надо было мне тебе ничего рассказывать. Это же были всего лишь собаки! — вырвалось у Хансена. — И из-за этого ты хочешь сразу бросить ствол?

— Я сказал: пока.

— Проклятье! — Хансен схватил костыль и швырнул его на землю. — Я знал, что ты так скажешь. Надо было держать свою проклятую пасть на замке.

— О собаках я все равно узнал бы. — Я смотрел на снежные бугры. — Продолжать стоит только тогда, когда мы будем знать о стволе больше.

— Но мы ничего о нем не знаем! Именно поэтому и должны идти дальше. Исследовать его! Там, внизу, что-то есть, и я должен выяснить, что именно. Я долго боролся с собой, но за последние дни, пока Прем был внизу, принял решение: я иду на предельную глубину!

Предельную глубину! По спине у меня пробежал холодок.

— Даже если следующей жертвой ствола станет человеческая жизнь?

Не ответив, Хансен уставился через край скалы вниз, на море.

---

 

Отправить