Задыхаясь, Неле добралась до кухни. В главном зале с треском лопнуло еще одно стекло, осколки дождем посыпались на пол, а она лихорадочно запихивала в рюкзак оставшиеся дневники.

Сверху, не разбирая, бросила несколько консервных банок, пачку обезболивающего, две бутылки воды и большой хлебный нож из ящика со столовыми приборами. На всякий случай. Потом закинула рюкзак на плечи, схватила аптечку и парку Свейи Левандовой. Больше она унести не могла.

Она еще раз огляделась. Тебе надо убираться отсюда.

Что бы ни проникло на станцию, теперь оно было в главном зале и скоро доберется до кухни. Ей оставалось одно — бежать в заднюю часть станции.

Самым дальним помещением был музей. И в двери торчал ключ. Неле снова пронеслась мимо генератора, добралась до музея, вытащила ключ с наружной стороны двери и заперлась изнутри.

Переводя дыхание, она присела на корточки, осторожно вынула ключ и приникла к замочной скважине. Перед ней тянулся узкий коридор, едва освещенный потолочной лампой. Генератор тихо гудел; больше не доносилось ни звука.

Но пройдет совсем немного времени, и эта тварь обшарит всю станцию, найдет труп Олофссона в шкафу, а потом обнаружит и дверь в музей.

Неле снова вставила ключ и выключила лампы в экспозиционных витринах. В помещении осталась только мягкая рассеянная подсветка.

Нужно забаррикадироваться.

Единственный реальный шанс выбраться отсюда заключался в том, что доктор Свейя Левандова к этому времени очнулась в своем номере мотеля, вызвала полицию, и та рано или поздно начнет искать пилота вертолета.

Но Олофссон связывался по рации с Тромсё, чтобы не дать Левандовой прилететь на остров, а значит, вряд ли она наймет запасной рейс и отправится сюда сама. Впрочем, на материке когда-нибудь должны понять, что радиосвязь со станцией оборвалась.

Кто бы ни попытался вызвать станцию, ответа уже не получит. Вопрос был только в одном: станет ли кто-нибудь вообще их вызывать?

Как бы то ни было — столько тебе и нужно продержаться. Помощь придет, сказала она себе. Обязательно придет. Это всего лишь вопрос времени.

Забаррикадироваться, — подумала она снова.

В музее не было окон, только одна дверь, и слабое место помещения было очевидно. Дверь. Неле повезло: она открывалась внутрь.

Сначала она стала искать клин, который можно было бы забить под дверную щель. Остальные витрины оказались незапертыми — замок стоял только на стеклянном колпаке с дневниками Бергера, — и Неле достала деревянную скамейку, датированную 1912 годом.

Стараясь шуметь как можно меньше, она разломала основание скамьи, пока не получила несколько косых брусков, и затолкала их под дверь.

Пользы, конечно, немного. Но это была лишь первая часть плана.

Затем она попыталась подвинуть к двери один из тяжелых постаментов — и тут ее ждало разочарование. Постаменты не двигались. Их прикрутили к полу железными уголками, а хлебным ножом Неле не смогла вывернуть ни одного винта.

Все сидело так крепко, что она, пожалуй, не справилась бы даже крестовой отверткой.

Черт!

Она один за другим обошла все постаменты. Везде одно и то же: железные уголки и винты, намертво вогнанные в пол. Больше в комнате не было ничего тяжелого, чем можно было бы подпереть дверь.

Неле уже хотела сдаться, но вдруг насторожилась. На самом большом постаменте, под стеклянным колпаком, находилась уродливая сова-мать со своими скелетированными птенцами в гнезде. И вот у этого постамента железных уголков не было.

Их сняли? Нет. В полу не осталось никаких отверстий. Видимо, крепление тогда просто забыли.

Доктору Ронену непременно следовало упомянуть об этом в годовом отчете, подумала она.

Она уперлась бедром в постамент и действительно сдвинула его на несколько сантиметров к двери. Так держать.

К постаменту тянулся электрический провод — для подсветки витрины. Провод натянулся и при следующем рывке вырвался из стекла. Вот невезение. Это тоже непременно надо внести в отчет. Как и сломанную рацию, разбитые окна, уничтоженный вертолет и протекающее исследовательское судно. Финансирование срочно нуждается в увеличении.

Она усмехнулась в приступе мрачного юмора, но смех тут же застрял у нее в горле. Когда постамент отъехал примерно на треть, под ним открылась пустота. Неле едва не провалилась туда одной ногой.

Она поспешно отодвинула постамент до конца — и поняла, почему тот не был закреплен.

В полу зияло квадратное отверстие. Спуск. Слабый музейный свет падал на металлическую лестницу со скобами, уходившую отвесно вниз. Из отверстия поднимался неприятный затхлый холод, и Неле передернуло.

Да, точно. Это, должно быть, тот самый участок, о котором ты что-то нашла в интернете. Тот, что ведет вниз, в лед.

Значит, это была не фантазия и не теория заговора. Тайная зона действительно существовала. Но не радуйся раньше времени. Может, перед ней всего лишь небольшая полость, где стоят распределительные щиты и сходятся электрические кабели.

Сначала Неле пододвинула постамент к двери, поставила его под ручку и вбила снизу еще несколько деревянных клиньев, чтобы открыть дверь стало как можно труднее. Потом натянула парку и приготовилась спускаться.

Перекладины металлической лестницы были ледяными. Пахло плесенью и ржавчиной, холод усилился мгновенно. Стоило ей просунуть голову в шахту и спуститься еще на три ступени, как ноги уже коснулись пола.

Она, должно быть, оказалась в подземном помещении. Сейчас бы фонарик.

Вдруг что-то холодное коснулось ее лица. Скользнуло по щеке вниз, к шее. Неле едва не закричала, но это оказалась всего лишь тонкая цепочка, свисавшая рядом с потолка. Господи. Сердце понемногу успокоилось.

Когда глаза привыкли к темноте, в мутном свете, падавшем сверху в шахту, она разглядела: цепочка крепилась к голой лампочке.

Неле мысленно вознесла короткую молитву и дернула за цепочку. Лампа и правда загорелась, открыв помещение примерно вдвое меньше музея. Стены были бетонные, пол — линолеум, вздувшийся от холода и со временем ставший ломким.

Комнату, похоже, давно врезали в лед, а местами даже в скалу. Вероятно, при подходящей печи эту часть можно было обогреть куда легче, чем надземные контейнерные постройки, день и ночь открытые ветру и непогоде. Впрочем, у этого сооружения могло быть и другое назначение.

Тайный архив, о существовании которого никто не должен был знать. По крайней мере, выглядело это именно так.

В помещении стояло несколько рядов стульев, как в маленьком просмотровом зале; Неле и впрямь нашла стеллаж с кинопленками и большой старинный проектор. У противоположной стены лежал свернутый экран.

Значит, здесь действительно показывали фильмы. Но когда? «Сибирион» возобновил дальнейшее исследование шахты всего три года назад, а все это выглядело так, будто существовало как минимум пятьдесят или шестьдесят лет.

Неле подышала на озябшие руки и подошла к стеллажу. Рядом с кинопленками стояли хрупкие папки-регистраторы вперемешку с небольшими папками формата A5. Одну из них она раскрыла. Картон хрустнул.

Внутри лежали отдельные пожелтевшие листы, похожие на пергамент. Машинописные отчеты и протоколы.

О боже, этому архиву больше шестидесяти лет.

На внутренней стороне пятнистой обложки красовалась свастика. Неле пробрала дрожь. Ниже курсивным готическим шрифтом было напечатано: «Рейхсминистерство физики и экспериментальных исследований».

Записи были на немецком и относились к 1943 году. К тому самому году, что и письмо прапрабабушки Лиисы.

Совпадение?

Неле понадобилось время, чтобы понять, о чем шла речь в папках. Это была подборка отчетов о работе, подписанных неким Гюнтером Риттером фон Дёницем. Жестяные коробки с кинопленками, стоявшие рядом, были помечены соответствующими годами: 1939–1945.

Очевидно, эти материалы были слишком взрывоопасны, чтобы выставлять их наверху, в музее. Такой темной эпохой никто не стал бы гордиться. Что бы ни исследовали нацисты, документы из этого архива могли служить разве что предостережением.

Парадоксальным образом, однако, никого они не предостерегли от дальнейшего изучения шахты — о чем свидетельствовало участие людей из «Сибириона».

Но общественность должна узнать, что здесь происходило. И что происходит до сих пор.

Она хотела собрать несколько папок и унести наверх, но в этот миг лампочка лопнула с глухим хлопком. Нить накала коротко вспыхнула — и стало темно. Тысячелетний рейх. Что-то недолго продержался.

Неле зажала несколько томов под мышкой и уже собиралась подниматься по лестнице, когда почувствовала на щеке холодное дуновение. Здесь, внизу?

Она повернула голову. И правда. Поставив том обратно на стеллаж, Неле на ощупь двинулась в темноте мимо рядов стульев к другой стороне помещения. Холодный сквозняк на лице усиливался. Где-то здесь, внизу, должно быть отверстие.

Наконец она добралась до конца комнаты и ударилась ногой о стойку с экраном. За ним стену закрывал занавес. Неле провела рукой по грубой ткани, потянула и поняла, что занавес ходит по карнизу. Из-за него хлынул холод.

В полумраке, на уровне глаз, она увидела стекло. Окно. Оно походило на узкую фрамугу; сбоку даже имелась ручка. Уплотнение было плохим: холод просачивался сквозь пористую резину оконной рамы.

Но куда могло выходить окно здесь, внизу? Куда оно должно было открываться? В скальную стену?

И тут Неле поняла, что перед ней. Световой колодец — как в подвалах старых домов. Шахта вела вверх. Либо она служила для дневного света, либо была предназначена для притока воздуха. В любом случае конструкция выглядела старомодной — под стать папкам из сороковых годов.

Неле снова задернула занавес. Через этот световой колодец, дыру в полу и оставшееся без тяжелого деревянного постамента место — постамента, который теперь подпирал входную дверь музея, — холод мог беспрепятственно подниматься из глубины.

Музей быстро остынет, и очень скоро наверху будет такой же минус, как здесь.

Твое положение лучше не стало.

Она на ощупь вернулась к стеллажу, наугад вытащила из ячейки горсть папок с протоколами и зажала их под мышкой. Затем, уже одной рукой, поднялась по лестнице обратно наверх.

В музее было заметно теплее. Пока. Но холод и здесь будет расползаться медленно и неумолимо.

Хотя было уже больше часа ночи, о сне не могло быть и речи. Только не с этой тварью, находившейся на станции. Неле не сняла парку, забилась с рюкзаком в угол за витриной — туда, где рассеянный свет был еще ярче всего, — и вытащила следующий дневник Бергера.

При виде банок с ананасами, грушами и гуляшом, которые она в спешке набрала на кухне, Неле с досадой осознала: консервный нож она не взяла. Идиотка.

Позже она попробует вскрыть одну из банок хлебным ножом. Но сперва ей хотелось читать дальше. Следующая тетрадь Бергера начиналась летом 1914 года, через два года после начала его исследований.

---

 

Отправить