Вечером я сидел один у себя в каморке. Комната была всего пять квадратных метров; кроме кровати, в ней помещались только письменный стол и шкаф, и всё же это было моё жилище. Здесь хранились моя библиотека и вся переписка.

Каморка примыкала прямо к шахтному залу, и, пока я печатал на машинке заключительный отчёт для Линдеманна, за стеной слышалось, как мужчины ворчат, ходят по дощатому полу и убирают оставшийся инструмент.

На первое время наша работа была завершена: предельная глубина достигнута, но сколько-нибудь полезного результата мы так и не получили. Тем не менее Линдеманну и ректору факультета я обязан был что-то сообщить, хотя мог опираться лишь на догадки, давать туманные обещания и сулить скорые успехи.

Поэтому я выражал надежду, что в ближайшем будущем мы натолкнёмся на новые, поистине революционные геологические и физические открытия. Иначе затраченные усилия ради дыры в земле едва ли можно было оправдать. Стараясь придать письму уверенный тон, я закончил его на пятой странице.

Когда я запечатал конверт, мужчины начали расходиться ко сну. Мало-помалу станция погрузилась в холодное молчание. В узкое верхнее оконце уже светила луна.

Я зажёг керосиновую лампу на столе и уставился на книги, которые доктор Трэвис привёз мне из Осло, Стокгольма и Копенгагена. Весь день у меня в голове крутились обронённые Хансеном слова: где-то и когда-то ствол должен кончиться — если только это не врата, ведущие прямо в вечное Ничто.

Вечный ствол! Возможно, мы находились лишь на вершине айсберга — образно говоря — и только царапали его поверхность. Несомненным оставалось одно: число пи было тесно связано со стволом.

Чтобы не выставить себя на посмешище, я умолчал перед Линдеманном об одной подробности: она касалась высоты над уровнем моря, на которой мы находились и где начинался ствол. Если из четырёхсот семидесяти одного метра вычесть число пи, получалось почти четыреста шестьдесят восемь метров.

Лучшее приближение к пи давала дробь 355/113, вычислявшая это число с точностью до семи знаков. Сумма 355 и 113 снова давала наши четыреста шестьдесят восемь метров высоты.

Линдеманн, конечно, был прав насчёт длины метра: эта мера была установлена в Париже всего немногим более ста лет назад. Но он не упомянул, на чём основывалось такое установление. Возможно, и сам того не знал. Я же теперь знал.

Метр соответствовал одной десятимиллионной части расстояния от полюса до экватора и потому, подобно числу пи, тоже являлся отношением. Следовательно, было безразлично, когда именно его определили. Такие факты обладают вечной силой и могут быть древнее на тысячи лет.

Возможно, всё это было простой случайностью; но если в этом всё-таки заключался смысл, то, быть может, именно такой: ствол был столь же бесконечен, как и это число.

Тут в дверь постучали, и Марит с любопытством просунула голову внутрь. Я совсем забыл рассказать ей о том, что мы пережили в гондоле. Она спросила, найдётся ли у меня немного времени поговорить, и я впустил её.

Марит села на мою койку, спросила, как всё прошло, и я рассказал ей о нашем спуске и о теории Хансена насчёт Вечного Ничто.

— …так что мы ровно настолько же умны, как и прежде, — закончил я.

Она посмотрела на мою книжную полку. Между томами стоял один из её кораблей в бутылке — трёхмачтовый «Горх Фок» под исландским флагом, заключённый в бутылку ёмкостью семь десятых литра; Марит построила его с невероятной точностью и ангельским терпением.

— В одной из твоих умных книжек об этом ничего не сказано?

Я покачал головой.

— Мифология Исландии знает множество богов. Мать нам, детям, часто о них рассказывала. — Она потёрла руки, стараясь согреться. — Однажды из Асгарда изгнали жуткую девушку по имени Хель: наполовину белую, наполовину иссиня-чёрную. Она поселилась далеко на севере и создала себе подземное царство мёртвых. Серый, холодный, сырой мир. Туда попадали все, кто умер от болезни, старческой немощи или безумия.

— Милая история.

— Да, ужасная, правда? Сама царица смерти похожа на труп. И когда в старину считали, что мертвецы возвращаются и бродят среди живых, часто говорили: врата Хель открыты.

От этой мысли меня передёрнуло.

— Я думал, у древних викингов была только Вальхалла.

— Нет. Есть ещё Хель.

— Хель… как… ад?

Марит кивнула. Она машинально взяла в руку подвеску на цепочке — серебряный исландский волчий крест — и стала пропускать её сквозь пальцы.

— Кто-то когда-то утверждал, что зло бесконечно, — задумчиво сказала она и подняла глаза. — В твоей католической церкви ведь тоже есть ад?

Я кивнул. Мне вспомнился отрывок из Нового Завета, но я уже никак не мог сказать, из какого именно Евангелия он был взят:

 

Если рука твоя соблазняет тебя, отсеки её; лучше тебе увечным войти в жизнь вечную, нежели с двумя руками сойти в геенну, в огонь неугасимый.

 

— Да, — ответил я. — И чистилище, Пургаторий. Что-то вроде промежуточного места.

— Может быть, этот ствол и вправду врата, — задумчиво произнесла Марит, — ведущие прямиком в чистилище.

Хотя я в это не верил, меня снова пробрал холод.

— Что же мы там обнаружили?

— Однажды мы это узнаем. — Она поднялась. — Спокойной ночи.

Я смутился.

— Ты поэтому пришла? Или хотела поговорить о чём-то другом? — быстро спросил я.

— Нет… — Марит покачала головой и помедлила. — Кстати, твоя невеста очень красивая.

И, прежде чем я успел что-либо ответить, она вышла из моей каморки.

Возможно, она носила эту мысль в себе неделями, прежде чем набралась смелости произнести её вслух. Я постарался вытеснить из головы последнее замечание, но другие части нашего разговора уже не отпускали меня. Как и совы.

Какое отношение они имели к стволу? Поскольку я не верил ни в сверхъестественное, ни в религиозные мифы о сотворении мира, кто-то должен был этот ствол построить. Но если отверстие, эти врата — как назвала их Марит, — действительно вели в чистилище или ещё куда-нибудь, совы знали об этом больше нас.

Но почему именно совы? Почему не ночные мотыльки, черви или летучие мыши? За последние недели я, должно быть, задавал себе этот вопрос уже сотни раз.

На моём шкафу в ряд стояли книги по технике, паровым машинам, зубчатым железным дорогам; там же лежали альбомы о фауне и флоре Скандинавии и тома классиков романтизма. Среди них был и потрёпанный фолиант из личного собрания доктора Трэвиса, который он мне подарил: «Мифологика» баронессы Роберты де Сикка — с собственноручной подписью от 7 октября 1850 года и личным посвящением некоему доктору Фредерику Трэвису, вероятно деду корабельного врача.

Когда баронесса де Сикка писала эту книгу в 1849 году на своей вилле в Тоскане, ей было уже далеко за восемьдесят. Но поскольку в ней содержались не пригодные к делу факты, а лишь псевдонаучные рассуждения, я до сих пор её не раскрывал.

Теперь же, когда мой рациональный ум зашёл в тупик, я открыл книгу на главе о совах. Статья лежала передо мной как якорь, от которого я надеялся получить хоть какую-то опору посреди вздыбленного моря, бушевавшего у меня в голове.

Пока буря выла вокруг станции, а снежная крупа хлестала по ставням, я читал о старом, распространённом по всей Европе суеверии, согласно которому сова — ведьмина птица. Пергамент фолианта был таким же ломким, как выцветшей была печать.

На иллюстрации, по всей видимости изображавшей ведьмин сбор, в глубине едва различалась особенно крупная чёрная сова со странными глазами. Под рисунком пером была выведена фраза:

 

«Совы не то, чем кажутся. Они вестники дьявола».

 

Причудливо изогнутый почерк совпадал с почерком посвящения и, вероятно, тоже принадлежал баронессе. Каким-то чудесным образом эта книга попала ко мне в руки, но я всё ещё не знал, что с ней делать. И чем дольше я читал, тем более оторванными от жизни казались мне воззрения баронессы.

Согласно книге, совы якобы служили вестниками у ведьм, украшавших себя их перьями. Эта демоническая птица сопровождала Дикую Охоту князя ада, а по слухам, бабка дьявола могла превращаться в сову.

Поскольку этих птиц редко видели и никогда не слышали их крика днём; если же такое всё-таки случалось, он предвещал пожар или мор. В Италии даже верили — и баронесса де Сикка была в этом убеждена, — что взгляд совы способен убить.

Полгода назад на берегу Моржовой бухты я смотрел в лицо слепой, искалеченной полярной сове — и всё ещё был жив. Не верил я и в то, что совиный крик возвещает смерть, хотя в прошлом году на острове умерли трое мужчин.

Если захотеть найти связи, их найдёшь — в этом не было сомнения. Но в провидение я не верил.

И всё же суеверие о сове как вестнице смерти что-то во мне пробудило. Я поспешно потянулся к отдельным томам шекспировского собрания, которое привёз с собой из Вены. Наверное, я листал их полчаса, а то и дольше, пока не нашёл в «Юлии Цезаре» то место, где совиный крик предвещает убийство.

 

И вчера птица ночи

даже в полдень сидела на рынке

и кричала, и выла.

 

Пометка, сделанная мной в книге ещё в студенческие годы, привела меня к другой трагедии, где леди Макбет тоже слышала сову, пока её муж убивал законного короля.

 

Тише, слушай!

То сова кричала, скорбный сторож,

желающий ужасной доброй ночи.

 

Возможно, совы и впрямь были чем-то большим, чем казались, но для меня они оставались лишь безобразными, гротескными костями в гнездовьях ствола шахты.

Далеко за полночь, когда глаза уже горели от усталости, я захлопнул книги и лёг в постель — с тысячами мыслей, мечущихся в голове.

Меня ждала беспокойная ночь: мне снились длинные тёмные совиные врата, чей чудовищный зев с неодолимой силой тянул меня вниз, в бесконечную глубину; вокруг гремели кости, кожистые крылья шумно хлопали, били меня по голове, и клювы клевали меня, пока на рассвете я не проснулся весь в поту.

---

 

Отправить