Всё это капитан Андерсон рассказал мне именно так. Когда «Скагеррак» в тот же вечер вышел в море и взял курс к берегам Гренландии, я лежал в своей прежней каюте под палубой.

— Бергеру нужен покой, — донёсся из-за двери голос капитана: он говорил с любопытными матросами.

Шаги удалились. Совершенно обессиленный, я остался один в койке и вскоре услышал над головой знакомый палубный топот.

Как я узнал позже, Марит поместили в капитанской каюте, а сам капитан перебрался к первому помощнику. У неё были тяжёлые обморожения, она сильно исхудала, но доктор Трэвис хорошо о ней заботился.

Хансен ничего не помнил о нашем спасении. Он спал в соседней койке. Как и я, он был истощён, измучен голодом и страдал от обморожений.

Но, в отличие от меня, Хансен находился в беспамятстве. За последние два дня на плато он ослеп от снега, а лихорадка у него была такой сильной, что тревога за него едва не сводила меня с ума.

И всё же у доктора он был в надёжных руках. За долгие годы корабельный врач накопил немалый опыт. Правда, он не знал, удастся ли спасти левую ногу Хансена: лютый холод въелся в неё до самой кости.

Я охотно поменялся бы с ним местами и взял его страдания на себя. Но по злой иронии лучше всех держался я — тот самый человек, который привёл нас к этой беде. Несмотря на лёгкую лихорадку, рассудок мой оставался ясным.

Сразу после спасения я рассказал капитану о судьбе Вангера: с сотрясением мозга, едва одетый, он ушёл в буран. Перед отплытием матросы обыскали Дьявольскую равнину, но не нашли ни его следов, ни следов хаски.

Вероятно, во время бури Вангер сорвался в ледниковую трещину или с отвесного берега — прямо в море.

После этого мне оставалось лишь поведать о трагической гибели Гарпуна и Кристиансона. О шахте я не сказал ни слова. Марит — тоже, а Хансен из-за сильной лихорадки почти не мог отвечать на вопросы.

Впрочем, прежде чем кто-либо успел слишком настойчиво расспросить меня об исчезновении Кристиансона, я сослался на необходимость оправиться от пережитого и ушёл к себе. Там я теперь и лежал.

Когда в открытом море судно начало тяжело валиться с борта на борт, я поднялся с койки и отдёрнул занавеску. В иллюминатор светила луна. На воде она лежала серебряным блюдом. Острова уже не было видно, сколько ни всматривайся.

Я открыл письменный столик и стал искать перо и бумагу. Потом сел за стол. Масляная лампа мерцала и раскачивалась под потолком каюты, словно маятник; в воздухе пахло солёной водой и морозом.

Дрожащей рукой я написал первые письма, которые собирался отправить в Вену, едва мы достигнем норвежского материка.

Чем дольше я писал, чем точнее облекал смутные мысли в слова, тем крепче становилась уверенность: мы открыли нечто великое. В ту пору я ещё не верил ни в предопределение, ни в провидение, ни в судьбу.

Но теперь я знаю: не случайно посреди ледяного плато этого огромного, сурового, изрезанного острова снежный наст проломился у нас под ногами и вывел на свет шахту.

Тихий стук в дверь каюты вырвал меня из раздумий.

— Войдите.

Я сказал это шёпотом: было уже поздно.

Дверь открылась, и на пороге нерешительно появилась Марит. На ней были матросские брюки и толстый свитер, в котором её исхудавшее тело утонуло бы дважды.

Несмотря на своё жалкое состояние, она была чертовски хороша. Длинные светлые волосы Марит заплела в две косы; на губах у неё играла тихая, довольная улыбка.

Увидев, что я пишу письмо, она извинилась и уже хотела уйти, но я попросил её остаться.

— Путь ещё долгий, — сказал я, — а на это письмо у меня потом будет сколько угодно времени.

Она села на койку и спрятала руки в рукава.

— То, что случилось с нами на плато… это ведь был не просто кошмар, правда?

Я покачал головой.

— Шахта существует на самом деле, да?

Я кивнул.

— И я, как и ты, хочу выяснить, что именно мы там, наверху, обнаружили.

В её глазах вспыхнуло любопытство. Некоторое время Марит молчала, потом всё же заговорила:

— Александр… ты возьмёшь меня с собой, когда вернёшься туда? Чтобы всё выяснить.

Я кивнул.

— Мы обязаны этим остальным. И хорошие, опытные люди мне всегда пригодятся.

Она улыбнулась. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Марит поднялась, вышла из каюты и оставила меня дописывать.

Шли часы, и решение во мне становилось всё твёрже. Моё короткое послание Кате Блум — последнее письмо, которое я написал той ночью, — заканчивалось словами: «Я жив-здоров и ищу новых приключений и новых испытаний».

---

 

 

Отправить