Вечернее солнце ложилось на надгробия, и надпись на чёрной мраморной плите отсвечивала тёплым блеском. Леа Фукс всё ещё стояла у могилы родителей и сестры. Ветер мягко скользил по каменному обрамлению и шуршал обёрточной плёнкой цветов, лежавших на плите.

Отец Леи служил в полиции и умер десять лет назад, совсем ещё не старым, — ей самой тогда было всего тридцать три. Это случилось прямо во время служебной поездки. И не в громкой аварии, не в перестрелке: всему виной оказалась крохотная известковая бляшка, которая где-то в его теле оторвалась, сузила коронарные сосуды, перекрыла кровоток и вызвала инфаркт. Он умер мгновенно — пока машина ещё катилась по дороге и наконец замерла на газоне у парковой скамейки. Получасовая реанимация подоспевшего врача уже ничего не изменила.

В сущности, эта быстрая, милосердная смерть была благословением — так Леа с тех пор и пыталась себе внушить. Ведь вскрытие неожиданно показало, что грудная клетка и брюшная полость отца были сплошь поражены раком, уже пустившим метастазы в голову. Так ему хотя бы довелось миновать долгое умирание — с облучениями, химиотерапией, разъедающей надеждой. Спасти его, в этом сходились все врачи, было уже нельзя.

Мать Леи умерла куда раньше, и в её смерти не было ровным счётом ничего милосердного. Датой её кончины значилось девятнадцатое мая того самого года, в котором на свет появились Леа и Камилла. Леа её так и не узнала. Мать же — если верить рассказам отца — успела хотя бы услышать первые крики обеих близняшек, которых произвела на свет после долгих и мучительных родов. Родов, стоивших жизни и ей самой, и сестре-близнецу Леи.

О внезапной смерти Камиллы ходило множество теорий — у каждого врача своя, — но точной причины в итоге не знал никто. Самая правдоподобная гласила, что всему виной были сильно отравленные околоплодные воды, из-за которых, собственно, и пришлось стимулировать роды. Сестре Леи, которую из-за череды осложнений удалось извлечь путём кесарева лишь полчаса спустя, досталось больше всех.

Теперь маленькое тельце Камиллы покоилось в этой же могиле — погребённое в одном гробу с матерью.

Леа не отрывала глаз от надгробия. Сейчас Камилла молчала. Как ни странно, это было единственное место, где её голос умолкал и в голове наконец воцарялась тишина. По какому принципу сестра даёт о себе знать, Леа так до сих пор и не поняла. Зато знала другое: мысли её Камилла читать не умеет, а значит, чтобы получить ответ, к ней приходилось обращаться вслух. Порой это выходило неловко — если поблизости кто-нибудь оказывался; впрочем, лишь с тех пор, как Леа стала взрослой. В детстве на такое никто и внимания не обращал, зато у неё оставался хотя бы крошечный островок внутренней тишины.

Психологи, у которых она перебывала за эти годы из-за своего странного дара, в один голос твердили: голос Камиллы — всего лишь иллюзия её собственного подсознания, с которым она ведёт молчаливые беседы. Неосознанное чувство вины за смерть матери и сестры. Бегство от реальности. Поиск прощения.

Ни один из диагнозов так и не помог; к тому же Леа твёрдо знала, что психически здорова. В конце концов, она слышала не какие-то там голоса, а только один — голос сестры. И разговоры с самой собой тут были ни при чём. У Камиллы, как-никак, были свой характер и своя воля — во многом она оказывалась и внимательнее, и изобретательнее Леи. Вдобавок необычайно сметлива и зачастую язвительна до злости. Она отпускала такие шпильки, до которых Леа сама ни за что не додумалась бы. Какое уж тут подсознание.

Нет, Леа была твёрдо убеждена: её связывают с близнецом незримые узы. Как-никак они целых девять месяцев прожили бок о бок, сращённые, нерасторжимые, — пока их не разлучили роды. Извлеки первой Камиллу — и, должно быть, сейчас здесь стояла бы она, а Леа лежала бы в этой могиле; и, возможно, это Камилла слышала бы голос Леи у себя в голове.

Но вышло наоборот. Разговаривать с Камиллой могла Леа. И Камилла отвечала — особенно когда Леа оказывалась на пределе или в переделке. Об этом она давно никому не рассказывала: всё равно никто не понимал.

— Мама… Папа… Камилла… — прошептала Леа, когда её наконец начал пробирать холод. — Ведите себя хорошо. Увидимся через год.

Она развернулась и направилась к выходу.

Красивая речь, по-настоящему трогательно, и сколько ты всего над ней продумала — впечатляет! — язвительно подала голос Камилла, едва Леа отошла от могилы на несколько шагов.

— Я не великий оратор, в отличие от тебя, — пробормотала Леа и осеклась: мимо прошагала пожилая дама с собакой и тяжёлой лейкой.

И куда мы теперь?

Леа дождалась, пока женщина отойдёт подальше.

— Домой, к Герноту.

О боже, к нему! Обязательно было напоминать?

---

 

Отправить