От Куфштайна-ам-Инн до баварской границы было всего три километра, но Леа Фукс оставалась тирольчанкой до мозга костей и любила свой родной город больше всего на свете.

В тот день она уже больше часа сидела в летнем саду кафе «Андреас Хофер». Перед ней стояли яблочный штрудель под ванильным соусом и несколько опустевших кофейных чашек; она смотрела, как искрится кристально чистый Инн (прим.пер: река), переливаясь то зелёным, то синим, и подставляла лицо солнцу. Стрелки близились к пяти, но до того, как светило скроется за горными вершинами, оставалось ещё немало времени. И всё же пора было трогаться. Леа выудила кошелёк из кармана джинсов.

Пора уходить, не то прирастём к этому месту, — поторопила Камилла.

— Да, ты права, — пробормотала Леа и обернулась, чтобы подозвать официанта.

Сегодня ей исполнилось сорок три, и, как всегда в этот день, она позволяла себе маленькую передышку — ненадолго выпасть из своей нервной работы. То, что стояло воскресенье, роли не играло: она и в выходные отвечала на письма, отзванивалась клиентам, у которых сигнализация то срабатывала впустую, то попросту отказывала. В её ремесле передышек не полагалось — всегда что-нибудь да случалось.

Леа расплатилась, взяла с соседнего стула букет в прозрачной плёнке, поднялась и вышла из сада.

— Надо бы заглядывать сюда почаще, — сказала она. — Карамельный кофе здесь бесподобный.

Пожалуй. Только персонал — так себе.

— А что не так?

Внешность, — тут же отозвалась Камилла.

— Серьёзно? Они и должны так выглядеть — густая борода, клетчатая рубашка лесоруба… это же «Андреас Хофер». Чего ты ждала?

Да мне всё равно — пусть хоть сам борец за свободу разносит подносы. Кстати, тебе недодали сдачу.

— Ну и что, какая разница?

Если тебе не жаль пяти евро. К тому же он только что беззастенчиво пялился тебе на грудь и зад.

— Завидуешь? Хоть кто-то заметил.

Он, между прочим, всё ещё смотрит.

— Зря я надела шпильки.

Ха, смешно. Он не сводит глаз.

— А тебе-то откуда знать?

Повернись боком и взгляни на витрину с тортами.

Леа повернула голову и увидела себя в зеркальном стекле витрины: стройная, высокая, широкоплечая, с длинными огненно-рыжими волосами, которые трепал ветер. Она пригладила причёску, сдвинула солнечные очки на лоб — и в отражении действительно разглядела, что официант провожает её взглядом.

Я бы этому нахалу всё высказала.

— Замолчи, Камилла!

И Камилла замолчала. Леа молча направилась в сторону Кальварийской горы. На полпути свернула к куфштайнскому кладбищу.

Опять это время? — тихо спросила Камилла.

— Как каждый год, — отозвалась Леа.

Она отворила ворота и ступила на узкую дорожку, уводившую мимо стены с урнами. Несколько поворотов — и вот она уже стояла перед могилой, увенчанной большим глянцевым надгробием из чёрного мрамора. За ним открывались куфштайнская крепость и горы, на вершинах которых ещё белели редкие пятна снега. Поразительное зрелище. Грудь сдавило, и Леа с трудом сдержала слёзы.

— Жаль, что ты этого не видишь, — прошептала она.

Она положила букет на каменную плиту, опустилась на колени и зажигалкой затеплила свечу в надгробном фонаре. Потом выпрямилась и всмотрелась в надпись. На мгновение в голове воцарилась полная тишина.

Взгляд задержался на первой строке. Даты рождения и смерти того, кто покоился здесь, совпадали. Девятнадцатое мая. И год — тот же.

Цветы — мне?

— А кому же ещё? — Леа кивнула. — С днём рождения, сестрёнка, — шепнула она и смахнула слезу.

Камилла прожила всего час и семь минут — а после её крохотное сердце остановилось.

---

 

Отправить