Сходство с Линдой Боман было поразительным — только эта женщина носила волосы распущенными, а взгляд ее темных зрачков был еще пристальнее, чем у сестры, почти пугающим. Разговоры мгновенно смолкли. Мадлен прошла в центр зала, к предмету высотой примерно в полтора метра, накрытому тканью.

В наступившей тишине отчетливо слышались стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Кожа казалась неестественно бледной — возможно, из-за сумрачного света склепа.

В черной облегающей юбке, едва доходившей до колен, она, бесспорно, была главным событием вечера. Бледные, но сильные ноги особенно эффектно подчеркивали ремешки туфель на шпильках, поднимавшиеся до самых икр. На плечах у нее лежала длинная, до пола, шаль, которую она, словно тунику, обвила вокруг рук. Со всеми этими украшениями и драпировками она походила на нечто среднее между роковой женщиной и греческой богиней.

— Впечатлен? — прошептала Татьяна.

— Ни в малейшей степени, — солгал Хогарт.

— Вот поэтому ты в покер вечно и проигрываешь, — так же тихо сказала Татьяна. — Блефовать ты просто не умеешь.

Мадлен положила руку на накрытый предмет; многочисленные серебряные браслеты на ее запястье глухо звякнули.

— Прекрасный добрый вечер.

Голос у нее звучал мистически и ниже, чем у сестры. Да и вообще, кроме внешности, с Линдой ее, казалось, ничто не роднило. Насколько Линда была красноречива и по-дамски сдержанна, настолько Мадлен казалась порочной и опасной.

Она сдернула ткань, и под ней оказался камень высотой около полутора метров с вмонтированной медной гравюрой. Вверху — бесстрастное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, вероятно, вступительным словом к выставке.

Пока публика сперва недоуменно замерла, а затем начала аплодировать, Хогарт прочел надпись.

 

На Херренгассе властвовала смерть, на Грабене она закапывала людей, на Зингергассе пела реквием, на Наглергассе заостряла свои стрелы, на Юденгассе не соблюдала субботы, на Реннгассе от нее мало кто убежал, на Штрогассе она душила иных в сене, на Шток-им-Айзен-плац являла свою твердость, на Ферберштрассе покрывала многих бледной краской, на Римергассе резала ремни из чужой кожи, на Химмельпфортгассе отправляла иных на небо. Нет ни переулка, ни улицы, по которым не прошла бы обезумевшая смерть. Весь месяц вокруг Вены и в самой Вене не видели ничего, кроме как мертвых несли, мертвых везли, мертвых волокли, мертвых хоронили.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679.

 

Пока Хогарт несколько раз перечитывал эти строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при встрече не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку.

Мадлен с безупречной отстраненностью пожимала каждому посетителю руку — и все же создавалось впечатление, что большинство присутствующих она знает лично.

— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.

— Ты ведь не пытаешься выставить ее в выгодном свете и сосватать меня с ней?

— Можешь даже не стараться. У тебя все равно не было бы шансов. Но выглядит она неплохо, примерно твоего возраста, ростом с тебя…

Татьяна на мгновение умолкла.

— У тебя была женщина после того, как Ева тебя бросила?

— Тебя это каким боком касается?

— А с этой Ивоной Маркович что-то было?

— Нет. А теперь помолчи.

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась случаем, чтобы исчезнуть в другую сторону. Хогарт проводил ее взглядом: она направилась к чумным ямам за пределами города. Когда он снова обернулся, перед ним уже стояла Мадлен.

— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.

— Я… ну…

Она улыбнулась.

— Не утруждайтесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но это видно.

— Потому что я не пользуюсь тенями для век?

— Дело в том, как вы разглядываете людей. Людям вы уделяете больше внимания, чем картинам. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, вероятно, назвали бы мне точное число присутствующих, но едва ли — количество полотен.

— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Если считать гравюру.

Мадлен впечатлено приподняла бровь. По блеску ее глаз он ясно понял, что она носит цветные контактные линзы: именно они придавали зрачкам этот темно-карий, почти черный оттенок.

— Шестнадцать. Гравюра не моя, она принадлежит Альберту Гаугину, — объяснила она.

— Художнику?

Мадлен заправила волосы за ухо и пропустила между пальцами массивную серьгу в форме двух сплетенных змей.

— Художника, которого вы имеете в виду, звали Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гаугине. Смерть завораживала его всю жизнь. Он и заказал эту гравюру. Камень предоставлен Музеем истории искусств.

Она без всякого стеснения оглядела Хогарта.

— Как приятно познакомиться с человеком, который ровным счетом ничего не смыслит в искусстве. Чем вы занимаетесь?

— Раз… — Хогарт на мгновение умолк. — Разными делами. Сейчас реставрирую старые автомобили.

— О.

В голосе Мадлен прозвучало скорее восхищение, чем удивление.

— Значит, вы работаете тяжелыми гаечными ключами.

Она наклонилась вперед.

— Ваше тело пахнет бензином и металлом, а кожа по вечерам покрыта смазкой и моторным маслом.

Это прозвучало не язвительно — напротив. Голос Мадлен искрил. Темные губы сложились в капризную гримасу, резко контрастировавшую с ее бледной кожей.

Это было безумие. Хотя она говорила всего лишь о моторном масле и гаечных ключах, от звука ее голоса у Хогарта напрягся член. Судя по ее взгляду, ей хотелось прямо сейчас утянуть его в боковое крыло и проверить, действительно ли кожа под свитером отдает машинным маслом. И, что странно, он не стал бы возражать.

— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, все еще стоявшей перед чумными ямами. — Она интересуется живописью?

Хогарт вспомнил ложь, которую они скормили сестре Мадлен. Даже если эти двое не слишком стремились видеться, лучше было держаться одной версии, чем каждый раз выдумывать новую.

— Татьяна подумывает изучать искусство.

— В Академии изобразительных искусств на Шиллерплац?

— Если честно, сегодня мы были у вашей сестры в Луттенбергской академии. В ее кабинете я видел вашу картину со Шток-им-Айзен.

— Боже мой, она все еще там висит?

Мадлен надменно подняла глаза к потолку.

— Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— И все-таки она довольно похожа на эти.

— Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл — с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.

— Творческий ступор?

— Возможно.

Она пожала плечами.

— Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, — вздохнула она. — Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он.

Она удивленно посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме.

Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.

— Бедный мальчик.

С притворным сочувствием она покачала головой.

— С тех пор не курите?

— Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.

— Надо было завязать еще в детстве.

— Мудрый совет.

— Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?

— Лучше не надо.

Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.

— Почему вы пишете такое? — спросил он наконец.

Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии — чума, холера, оспа, — медленно ответила она. — В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого — в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.

Она говорила все так же неторопливо, словно вытаскивала слова из темной глубины.

— Страх заразиться был так велик, что люди избегали друг друга, и многие умирали в полном одиночестве. Тогда считали, что чума с ее массовой гибелью послана грешному человечеству как Божья кара. Они и правда думали, что наступил конец света.

Только теперь Мадлен отвела взгляд.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы такое пишете, — не отступал Хогарт.

— Такое трудно объяснить человеку, который не интересуется искусством. Для этого нужно лучше знать художницу, заглянуть ей внутрь, разделить ее переживания, увидеть весь ее мир.

И снова она ушла от ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она напоследок. — Так звучит лучше?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши картины мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, никакой любви к деталям. Ваша душа выглядит именно так?

Она ответила сдержанной улыбкой, будто слышала эту критику не впервые.

— Совершенство возникает не тогда, когда уже нечего добавить, а тогда, когда уже нечего убрать.

Хогарт понимал, что выходит на чертовски тонкий лед, затевая с этой женщиной разговор об искусстве. Но раз уж он все равно представился автомехаником, терять было нечего.

— А не становится ли вещь нехудожественной, когда выходит слишком простой? — спросил он.

— Совершенная художница умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, дорогой мой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Ежедневной практикой.

Она взяла его за руку и вложила свою ладонь в его. Хогарт почувствовал жесткую, огрубевшую кожу ее пальцев.

— Для удачной картины шпатель и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Следовательно, ваши картины совершенны?

— Есть три основных правила, как написать идеальную картину.

Она высвободила руку.

— К несчастью, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Жест никак не вязался с ее высокомерной манерой.

— Да пошло оно все! — внезапно сказала она и снова закрыла рот, давясь смехом.

В следующее мгновение она придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:

— Я вам кое-что скажу… все это притворство меня достало до печенок. Я рада, что наконец нашла человека не из художественной тусовки.

Она нежно обхватила его руку.

— Приятно говорить с кем-то, кто произносит то, что думает, и не препарирует каждый мазок.

Хогарт почувствовал себя так, будто его огрели по голове.

— А я думал, вам здесь хорошо. В конце концов, это ваша выставка.

— Больше всего мне хотелось бы просто выставить картины, а самой смыться. Но, увы, так нельзя. Посетители ждут, что я буду здесь, чтобы они могли утомлять меня своими интерпретациями. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, что я сама имела в виду… почти никто, кроме вас.

— Но до конца я все равно не понял, — признался Хогарт.

— Это не страшно.

Она посмотрела на него заговорщицки.

— Можно мне до конца вечера оставаться рядом с вами?

— Конечно. Будем делать вид, что беседуем о ваших картинах.

Она усмехнулась, и на этот раз улыбка выглядела совершенно непринужденной.

— Отличная мысль.

Она немного рассказала о себе, и со временем Хогарту показалось, что и ему следует быть откровеннее. Он, конечно, придерживался лжи о том, что он автомеханик, но упомянул свою любовь к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и фестивалям ностальгии.

Он рассказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и обменных ярмарках шеллачными пластинками и киноафишами, а еще собирает автографы, среди которых есть даже подписи Фрица Ланга и Билли Уайлдера.

Он рассказал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, терпеть не может мидии, креветки и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает трусцой.

Уже через несколько минут они выяснили, что оба презирают ток-шоу, ненавидят вынужденный светский треп и скорее посмотрят скучную классику в артхаусном кинотеатре, чем купят билет на блокбастер в кондиционированном зале мультиплекса. Хогарт скучал на таких фильмах, а у Мадлен от ярких картинок начинала болеть голова.

Даже жизненная философия у них оказалась похожей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фальшивые обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем уверен, и встречаться лишь с теми, кого действительно хочешь видеть. Все остальное попусту отнимает силы.

Время от времени он поглядывал на Татьяну: она рассматривала картины на другой стороне зала и вовсе не производила впечатления скучающей.

— Вы голодны? — вдруг спросил он.

Мадлен печально посмотрела на него.

— Здесь нет ничего. Даже стакана воды.

— Мы могли бы сходить поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— Потом?

Она задумалась.

— Предлагаю так. Самое позднее через три часа вся эта суета здесь все равно закончится, и тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал зекта. Вы со мной или нет?

Хогарт замялся.

— К тому же у меня в мастерской есть кое-что, что может вам понравиться.

— Только не еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Тогда люблю сюрпризы.

— Договорились. Через три часа уходим. А пока я займусь остальными гостями.

Хогарт сделал еще один круг по сводчатому залу и на этот раз смотрел на картины другими глазами, всерьез размышляя, теряют ли их мотивы выразительность из-за своей простоты — или, напротив, обретают ее.

У изображения могильщика рядом с ним появилась Татьяна.

— Ку-ку-у.

Она помахала рукой перед лицом, будто обмахивалась свежим воздухом.

— Ну и долгий же разговор.

— И даже не такой уж неинтересный.

— Я заметила.

Она закатила глаза.

— Похоже, ты ее прекрасно развлек. Ее смех был слышен аж на другом конце зала.

Потом Татьяна понизила голос:

— Что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, я узнаю больше о ее сестре и Островски.

— Только не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка. Все ясно?

— Ясно.

— Веди себя прилично, папа.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его на прощание в щеку. Потом сложила пальцы в знак победы.

Хогарт смотрел ей вслед, пока она протискивалась между посетителями и исчезала наверху по лестнице. Затем искоса взглянул на Мадлен.

Да кто вообще захотел бы вести себя прилично рядом с такой женщиной?

---

Примечания переводчика:

Зект — немецкое и австрийское игристое вино, близкое по функции к шампанскому, но не обязательно произведенное во Франции.

Херренгассе, Грабен, Зингергассе, Наглергассе, Юденгассе, Реннгассе, Штрогассе, Ферберштрассе, Римергассе, Химмельпфортгассе — исторические улицы Вены. В надписи Мегерле построена игра слов: действия смерти перекликаются с названиями улиц. Полностью передать эту игру по-русски без искажения топонимов невозможно, поэтому сохранены названия и общий ритм перечисления.

Альберт Гаугин / Поль Гоген — в оригинале обыгрывается сходство фамилий Gaugin и Gauguin. Поль Гоген — знаменитый художник; Альберт Гаугин здесь назван венским врачом.

Музей истории искусств — венский Kunsthistorisches Museum, один из крупнейших художественно-исторических музеев Европы.

Шиллерплац — площадь Шиллера в Вене; там расположена Академия изобразительных искусств.

---

 

Отправить