Хогарт вел машину по Хёэнштрассе к Каленбергу. Гарек и эксперт-криминалист держались следом в винно-красном «Опеле». В магнитоле крутилась кассета Мадди Уотерса, а Хогарт тем временем звонил в Вильгельминеншпиталь, где лежала Элизабет Доминик.

Со вчерашнего дня ее состояние не улучшилось. Она по-прежнему страдала от последствий сотрясения мозга, и сейчас ее как раз везли из травматологии на рентген — лежа, с наложенным гипсом. Дежурный врач не позволил Хогарту поговорить с ней.

Тогда Хогарт заказал в своем цветочном магазине еще один букет и снова велел доставить его в клинику, в палату Доминик, вместе с карточкой. Доверьтесь мне — я доведу это дело до конца. Дюжина роз, конечно, не могла заглушить угрызения совести, но сейчас у него не было времени навестить ее.

Следующим звонком он связался с химической лабораторией на Розенштайнгассе, куда Доминик отвезла следы пожара из архива больничной кассы. Он попросил соединить его с Альбертом — тем самым, который, по словам Доминик, считался лучшим на своем курсе.

Как всегда, сперва возникли трудности. Лишь когда Хогарт объяснил, что он знакомый Доминик и работает на Кольшмида из «Medeen & Lloyd», химик согласился рассказать по телефону, что ему удалось установить.

Поначалу Хогарт не понял ни слова из всей этой профессиональной тарабарщины про октановые числа и объемные проценты. Интересно стало только тогда, когда парень упомянул: разогретый пластик не просто покрыл расплавленное стекло, а смешался с ним, прежде, чем оно застыло.

И в пластике, и в осколках оконного стекла обнаружились следы бензина. «Супер Плюс», неэтилированный, с двадцатью одним процентом алкенов, — остальное Хогарта уже не занимало.

Кроме того, сегодня утром химик сам побывал в архиве, чтобы осмотреть место, которое описала ему Доминик. Из-за огромного количества пластика он предположил, что речь шла о двух бензиновых канистрах по двадцать литров каждая: черных емкостях с зеленой завинчивающейся крышкой и съемным зеленым носиком.

Судя по высокому содержанию золы, на каждой канистре, вероятно, была большая бумажная этикетка. Марку назвать он не мог. Подходящих вариантов нашлись бы десятки, и Хогарту следовало бы перестать действовать ему на нервы. На данный момент Хогарту хватило и этого. Он сунул мобильный в нагрудный карман.

Когда Хогарт миновал автобусное кольцо, он заметил, как сильно потемнел горизонт. Облака уже затянули все западное небо. Сегодня вечером над городом разразится мерзкая гроза — такая же, как тогда, когда он был с Мадлен на Ангельской мельнице.

В том неприметном месте между соснами они свернули на лесную дорогу. Кованые ворота стояли открытыми. Ребята из «Кобры» наверняка вскрыли их автогеном. Гарек ехал за Хогартом до самой вершины холма.

Машины они оставили перед колодцем. Прежде чем выйти, Хогарт надел наплечную кобуру и вложил в неё «Глок». Береженого Бог бережет.

Крайник из отдела криминалистики оказался тем самым долговязым типом с взъерошенной шевелюрой и очками а-ля Джон Леннон, которого Хогарт уже видел у квартиры Фальтля. Вид у него и правда был еще довольно сонный.

Они с Гареком несли по два больших чемодана каждый; внутри лежали инструменты Крайника. Хогарт провел их мимо колодца и погреба к дровяному сараю. Там он снял с доски над дверным косяком связку ключей и отдал им.

— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в Земельном суде и перенес твою встречу — срочные следственные действия. — Гарек сунул ключи в карман брюк. — Все. Обратно дорогу найдем сами.

— Я пока подожду здесь.

— Зачем? Это может занять несколько часов.

Хогарт кивнул в сторону мельницы.

— Если вы там найдете что-нибудь, связанное с пожаром в территориальной больничной кассе, я хочу об этом знать.

— Старик, ты, похоже, вообще не умеешь отступать? Это был не поджог, — проворчал Гарек.

— Да-да. Просто вспомни обо мне, если наткнетесь на что-нибудь странное.

Пока Гарек и Крайник шагали ко входу в мельницу, Хогарт оглядел вершину холма. При дневном свете окрестности выглядели не так призрачно, как ночью.

Только теперь он заметил, что Мадлен поставила не одну, а сразу несколько ловушек для куниц. Навскидку он насчитал семь деревянных клеток. У каждой створка была открыта. Стальные пружины взведены, а на качалках лежали куриные яйца, вымазанные пометом; Мадлен, должно быть, раздобыла их на какой-нибудь ферме.

Если здесь расставлено столько ловушек, значит, лес просто кишит куницами. Он ненавидел этих тварей и больше всего хотел бы поймать того типа, который в ущелье скакал по крыше «Мерседеса», пока сам Хогарт лежал под машиной.

Через несколько минут после того, как оба следователя скрылись в мельнице, на втором этаже загорелся свет. В комнатах им, пожалуй, предстояло провозиться долго.

Хогарт подошел к мельнице и вошел в мастерскую. Массивные каменные стены хранили холод, и его передернуло. Пахло масляными красками и керосиновыми лампами, висевшими на потолочных балках.

Он машинально направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гаугина. Письма Гаугина, того врача и ученого из венского Наррентурма, его не интересовали… но письма Браунинга!

Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь, перед ним, лежат документы с мыслями, идеями и предложениями к фильму Браунинга «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. У него дрожали руки, когда он прикасался к похожей на пергамент бумаге и проводил пальцами по чернилам.

Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал за этот документ — в рамке, на стене, прямо рядом с письмом Густава Майринка, которое в прошлом году увез из Праги.

Услышав наверху голос Гарека, он быстро захлопнул папку и спрятал ее в жестяную шкатулку, найденную под стопкой журналов. Сердце забилось чаще. Он замер, прислушался. На лестнице было тихо.

Не трогая больше ничего, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и принялся рассматривать картины Мадлен. Цикл «Наррентурм»! Скрюченные зародыши, уродливые детские тела, лица в шрамах, ампутированные конечности, швы и открытые раны.

Рожденные воображением безумного врача и перенесенные на холст еще более безумной художницей в жутких красных и оранжевых тонах.

Невольно Хогарт вспомнил фотографии трупов Островски и Дорнауэра, которые Гомес принес ему домой. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства обретали новый смысл. Три причудливых живописных цикла и три причудливых убийства.

Истерзанное, изрезанное тело Островски, привязанное к стулу в позе зародыша, перекликалось с мотивами из цикла «Наррентурм». Фотографии уголовной полиции и судмедэксперта можно было бы держать прямо рядом с картинами — словно тело Островски послужило для них моделью.

Голое тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вниз головой в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы за городом» — ту работу, которую сам Хогарт видел на выставке в Михалеркеллере.

Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванне, с десятками гвоздей в теле, был похож на ставший плотью Шток-им-Айзен… на мужчину с той картины, что висела в кабинете Линды в Академии. Она сама объяснила ему, что картина относится к периоду, когда Мадлен писала цикл о венских легендах.

Островски, Дорнауэр, Фальтль… Согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно таков был порядок убийств в ту ночь с пятницы на субботу. Чем дальше продвигалась Мадлен, тем сильнее она, казалось, тянулась к своим ранним циклам, словно мысленно возвращалась в собственное прошлое.

Если когда-нибудь случится четвертое убийство, возможно, она выберет мотив из одной из самых ранних своих работ.

Разумеется, ни один судья в мире не потратил бы и секунды, чтобы проследить за ходом мыслей Хогарта, но связь была слишком явной, чтобы оказаться простой случайностью.

Почти наверняка убийства Мадлен подчинялись определенной системе. Чувство символики у нее имелось — иначе она едва ли сохранила бы до сегодняшнего дня ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала сестру, чтобы теперь калечить ими новых жертв. На этот раз — людей, близких ее сестре.

Ему снова вспомнилась догадка Гарека: обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался. Эти двое жили в совершенно разных мирах.

Хогарту вдруг понадобился свежий воздух. Болезненная атмосфера мастерской вот-вот свела бы его с ума. Он выскочил наружу и полной грудью вдохнул прохладный лесной воздух.

Почувствовав запах земли и сосновой хвои, он немного успокоился. Где-то далеко глухо прокатился гром. Гроза приближалась.

Идя к задней стороне мельницы, он снова перебирал в уме все, что знал. Заодно обшарил карманы пальто, но тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За стеной и в самом деле лежало высохшее русло ручья, о котором рассказывала ему Мадлен.

Ветки и хвоя хрустели под ботинками. Из леса донесся крик сычика. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который будто бы столкнул жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая легенда.

И все же Мадлен была ею одержима — так же, как историей повитухи, жившей на мельнице и сделавшей тысячи абортов. Довольно вдохновляющее место для окончательно свихнувшейся художницы.

Хогарт пошел вдоль русла, обогнул мельницу и снова вышел к колодцу. Камни поднимались из земли ему до пояса. С обеих сторон виднелись углубления, в которых раньше, вероятно, стояла деревянная рама с воротом и лебедкой, чтобы опускать вниз ведро.

Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло тухлым, прелым смрадом. С внутренней стороны из камня выступали зацементированные железные скобы. Четвертую еще можно было различить, дальше шахта тонула во мраке.

Идеальное место, чтобы избавиться от улик, — а Гарек или Крайник в этот колодец точно не полезут. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный бортик, снял наплечную кобуру. Потом перелез через край.

Конечно, лезть в эту грязную дыру в новых лаковых туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел утром для визита на кладбище, было чистым безумием. Но плевать. В шкафу у него висели и другие костюмы.

Вместо первой скобы из стены торчали только два тупых железных стержня. Главное — не напороться. Когда он перенес вес на вторую скобу, прут с хрустом выломался из камня.

Хогарт сорвался. Он успел вцепиться в край, ободрал ладони и разорвал рубашку на локте. Тяжело дыша, подтянулся и перевалился обратно через бортик. Идиотская мысль — лезть в этот многовековой колодец.

И все же желание добраться до дна не отпускало. Пусть Гарек и криминалист хоть весь дом перевернут вверх дном. Мадлен наверняка не была настолько беспечна, чтобы оставить изобличающие улики на ночном столике. Если она что-то и спрятала, то уж точно здесь, в шахте.

Хогарт направился к дровяному сараю. Внутри стояли только старые велосипеды, затянутые паутиной, еще ловушки для куниц, бочки из-под масла и ржавые ящики с инструментами.

На стене висела трехсекционная деревянная лестница, которую можно было удлинить, вставив части одну в другую. Хогарт вынес ее из сарая и защелкнул крюки на верхних перекладинах каждой секции. Теперь лестница была почти три метра длиной.

Деревянные ступени выглядели, конечно, не слишком надежно, но все же лучше, чем пористые металлические скобы, о которые он едва не распоролся.

Хогарт дотащил лестницу до колодца, перевалил через стенку и отпустил. В следующее мгновение она исчезла во тьме. Снизу донесся глухой удар.

— Твою мать! — вырвалось у него.

По крайней мере, на дне была не вода, а твердая земля.

Когда он перегнулся через бортик и всмотрелся во мрак, то едва различил верхнюю деревянную перекладину.

Не раздумывая, Хогарт вернулся в мастерскую за керосиновой лампой. В резервуаре оставалось достаточно топлива, чтобы она горела добрый час.

На обратном пути он остановился у сарая и еще раз перерыл его в поисках подходящего инструмента. Но в хижине не оказалось даже совка, которым можно было бы раскопать дно шахты.

На всякий случай он заглянул в погреб, уходивший в склон рядом с сараем. Из угольного подвала несло отвратительной вонью сырых, заплесневелых овощей. В деревянных ящиках гнили картофель, лук, редис и зубчики чеснока. Овощи на целые метры покрывал зеленый грибок.

Эти припасы наверняка сложил здесь еще сам Эрнест Боман. Хогарта замутило. А когда он вдобавок увидел жирных пауков, ползавших по потолку и прятавшихся в тени за деревянными ящиками, у него по рукам и шее побежали мурашки.

Он уже собирался снова закрыть погреб, но задел ногой дверной косяк, и ему в руки попалась рукоять лопаты.

С инструментом он вернулся к колодцу, зажег керосиновую лампу и повесил ее на выступающий железный штырь первой скобы. Света хватало, чтобы различить первые два метра лестницы.

Когда глаза привыкнут к темноте, он увидит больше. Главное, чтобы на дне колодца не было пауков.

С лопатой в руке он перелез через каменную стенку, нащупал верх лестницы и начал спускаться — ступенька за ступенькой, все глубже в темноту.

Внизу гнилой ил вонял особенно густо. Впрочем, через несколько минут он, наверное, привыкнет к смраду.

Хогарт оперся на рукоять лопаты и попытался дышать носом, но не смог. Его хриплое дыхание здесь, внизу, звучало странно — словно дышал не он, а сама шахта; так гулко эхо отражалось от каменных стен.

От одного взгляда наверх могла начаться клаустрофобия, а следом и приступ паники. Снизу отверстие колодца казалось ненамного больше колесного колпака. Над ним нависало затянутое тучами небо. После недавнего дождя земля все еще была размокшей.

Колючие корни оплетали дно и тянулись вверх по каменной кладке. Братья Гримм пришли бы от такого зрелища в настоящий восторг.

Внизу колодец был около двух метров в диаметре. Места хватало, чтобы слегка раскопать дно и пошарить лопатой в земле. Хогарт закатал рукава рубашки и вогнал штык в грунт.

Уже через несколько минут пот потек у него по спине, рубашка мокро прилипла к коже. Потом он стер влагу с бровей, и грязь размазалась еще и по лицу.

Минут через пятнадцать он сдался. Он не нашел ровным счетом ничего. Единственный итог: выглядел он грязнее, чем после спуска в ущелье к машине Боманов, а лаковые туфли тем временем все глубже уходили в жижу.

Мадлен здесь, внизу, не спрятала вообще ничего. Собственно, он мог бы догадаться об этом сразу: чужих следов в корнях не было.

Едва он поставил ногу на лестницу, собираясь подниматься, как в нагрудном кармане зазвонил мобильный. Мелодия жутко отдалась от стен. Тяжелый, давящий звук. Наверняка Гарек — интересуется, куда он подевался.

Хогарт ответил, даже не взглянув на дисплей.

— Здравствуйте, господин Хогарт. От вас по-прежнему никаких вестей.

Противный голос с самодовольной, масляной интонацией. Кольшмид. Маленький скользкий начальник выездного отдела из «Medeen & Lloyd» снова выпустил свои щупальца и, разумеется, позвонил именно тогда, когда это было совсем некстати.

С другой стороны, за последние дни его звонок был бы некстати в любую минуту.

— Уже два часа дня. Когда вы собирались нам позвонить?

Уже два?

Хогарт вытер лоб рукавом.

— Я только недавно говорил с лабораторией.

— Я знаю, — перебил его Кольшмид. — Отчет химика у нас уже есть. Любопытно, что вы даже не потрудились позвонить и сообщить нам о ходе расследования. Или вы заняты чем-то другим? Насколько я слышал, ваш брат сидит в предварительном заключении, а у вас самого на шее заявление от прокуратуры. Вы постоянно вляпываетесь в какую-нибудь передрягу и теряете из виду первоначальную цель. Чем бы вы сейчас ни занимались, я уверен: это не имеет никакого, ровным счетом никакого отношения к нашему делу!

— Я расследую! — вырвалось у Хогарта.

Будь у него возможность, он в эту секунду вцепился бы Кольшмиду в горло.

— Я брожу по трясине и сейчас поднимаю довольно много грязи. В самом буквальном смысле. Дайте мне еще несколько часов, и я буду знать больше.

— Хогарт… — Кольшмид вздохнул так, будто был на грани нервного срыва. — Вы помните, что подписали?

Как он мог забыть? Оговорка о неконкуренции, которую этот мерзавец подсунул ему, привязывала его к страховой компании на полгода, если ему не удастся доказать поджог. В таком случае придется вернуть аванс, а о гонораре можно будет забыть.

— Если мы не закроем это дело до сегодняшнего вечера, нам грозит выплата в размере семи миллионов евро. Вы представляете, сколько коллегам нужно работать, чтобы заработать такую сумму?

Да, это он мог прикинуть. Но так уж устроен страховой бизнес.

— Я на верном пути к тому, чтобы подать вам поджог на блюдечке. Мне нужно только еще немного…

— Каким образом? С помощью пары стеклянных осколков, расплавленной канистры и нескольких процентов какой-то бессвинцовой чепухи про микроэлементы? Это еще далеко не доказательство поджога. — Кольшмид все больше распалялся. — Вы думаете, юристы территориальной больничной кассы выпустят нас из страхового договора только потому, что сторож хранил в подвале бензиновую канистру? Газовая труба дала течь — и бах! Весь нижний этаж выгорел, все мейнфреймы и компьютерные системы превратились в пепел и обломки, все резервные копии уничтожены… а вы приходите ко мне с расплавленной бензиновой канистрой.

Он с грохотом швырнул на стол папку или что-то похожее.

Пока Кольшмид продолжал бушевать, Хогарт полез по лестнице вверх. Он погасил керосиновую лампу, перебросил лопату через край колодца и перелез через стенку.

— …вы меня вообще слушаете?

— Что? Да, конечно, — выдохнул Хогарт, снова поднеся телефон к уху.

— Где вы вообще находитесь? Связь отвратительная.

— Иду по следу за городом.

К этому времени небо затянула темная пелена облаков. Казалось, уже наступили сумерки. Вдали раскатился гром. Поднялся ветер и зашумел в соснах.

Мокрая рубашка холодно липла к телу. Хогарта знобило. Слушая Кольшмида, он с трудом надел пиджак, а потом посмотрел на себя. Вид у него был такой, словно он только что участвовал в борьбе в грязи.

Даже думать не хотелось. Туфлям и костюмным брюкам пришел полный конец. Дурацкая затея не окупилась ни в малейшей степени.

— …чем бы вы там сейчас ни занимались, в ближайшие часы мне нужны железные доказательства поджога, преступник, ход событий или мотив!

— Я работаю над этим.

Хогарт понес лопату к овощному погребу. Когда он рывком открыл дверь, первым делом посмотрел на потолок. Пауки снова бросились в самый дальний угол кладовой — туда, где было темно и сыро и где в деревянных ящиках гнила картошка.

Хогарт прислонил лопату к косяку и прищурился. Там, в глубине, как он теперь понял — глаза еще не отвыкли от темноты, — лежали не только поддоны с овощами, но и кое-что еще.

Он сделал шаг во мрак. В задней части угольного подвала, где рядом с поддонами громоздились сотни брикетов, деревянный потолок переходил прямо в земляной склон. Загородка уходила в холм. Неудивительно, что здесь пряталось столько живности.

Но отвращение к паукам как рукой сняло, когда в самом дальнем углу, возле брикетов, он увидел несколько бензиновых канистр.

— Хогарт? — спросил Кольшмид.

— Вы крадете мое время. Я перезвоню!

Хогарт отключил телефон. Пригнувшись, он прошел в глубину и выволок одну емкость наружу. Канистра оказалась тяжелой: двадцатилитровая, из черного пластика, с зеленой завинчивающейся крышкой, зеленым съемным носиком и большой предупреждающей этикеткой сбоку.

Господи, вот оно!

Если повезет, в канистрах бензин «Супер Плюс», неэтилированный, с двадцатью одним процентом алкенов. Теперь ему не хватало только мотива.

Хогарт распахнул дверь настежь, чтобы в погреб попадало как можно больше света. Потом снова нырнул внутрь — искать другие следы, которые могли бы уличить Мадлен.

Но здесь валялись только засохшие остатки помета. Кроме того, из угла тянуло едкой мочой — наверняка куньей. Тварь не только обоссала канистры, но и грызла крышки, содрала этикетки и понадкусывала пластиковые стенки.

К тому же зверек разрыл землю. На полу отчетливо виднелись следы куньих когтей. Видимо, эта дрянь протиснулась через щель под деревянной дверью, чтобы понюхать бензин.

В рыхлой земле лежал грязный лоскут. Хогарт хотел поднять его и вытереть руки, но ткань оказалась вкопана в грунт. Он потянул, и земляная корка треснула.

Кто-то закопал здесь остатки ткани, возможно даже одежду. Может быть, заляпанную кровью одежду Мадлен с ночи убийств.

Окрыленный, Хогарт метнулся к лопате и вонзил ее в землю. Если на этой материи найдется хотя бы капля крови с ДНК Островски, Дорнауэра или Фальтля, они прижмут Мадлен не только за убийство родителей, но и за еще один — тройной.

Немного покопав, он понял, что перед ним. Клетчатая хлопковая рубашка. Пуговицы были на месте. Насколько позволял низкий погреб, он снова вогнал лопату в грунт.

Услышав хруст, Хогарт замер. Потом перевернул штык и навалился всем весом на рукоять. Инструмент с ломким звуком ушел глубже.

Он тут же выдернул лопату, отбросил ее, рухнул на колени и стал копать руками. В лицо ударил отвратительный запах. Его замутило. Пальцы вошли во что-то мягкое. Во всяком случае, это были не корни.

Торопливо Хогарт отгреб землю в сторону. Вскоре перед ним показалась человеческая рука — он откопал ее до запястья. Плоть высохла, кончиков пальцев не было.

Похоже, рука лежала на животе, в который Хогарт и вогнал лопату. От этого зрелища его вывернуло утренним кофе. Желудочная кислота поднялась к горлу и потекла через нос. Хрипя, он на четвереньках выполз наружу, рухнул на спину и жадно хватил свежего воздуха.

— Там, в глубине.

Хогарт отступил в сторону.

Гарек и Крайник на несколько минут скрылись с фонарями в овощном погребе.

Хогарт склонил голову набок. Если бы он только мог разобрать хоть слово из их шепота.

— Торс совсем недавно повредили тупым предметом! — вдруг крикнул наружу Крайник.

Хогарт заглянул в погреб.

— Это был я!

— Отлично, Хог, — отозвался Гарек.

Они снова присели рядом и, переговариваясь шепотом, ручной щеткой освобождали труп от комьев земли.

Наконец Гарек вышел из погреба, а Крайник продолжил работать. Следователь выпрямился, и в позвоночнике у него хрустнули позвонки. Гарек был бледен, зато Крайник, казалось, даже вошел во вкус.

Откапывать труп для него наверняка было интереснее, чем рыться в ящиках или опылять стеклянные поверхности в поисках отпечатков.

Гарек стянул латексные перчатки.

— Вот тебе и пресловутый труп в подвале. Даже знать не хочу, что ты искал в этой дыре и как тебе вообще пришло в голову копать именно там. — Он коротко взглянул на небо и втянул воздух. — Тело почти полностью разложилось. Кончиков пальцев нет, а тот, кто так делает, обычно еще и зубы покойнику выбивает.

Он скривился и сплюнул на землю.

— Идентифицировать будет трудно. Лежит там наверняка лет пять или шесть.

Гарек набрал на мобильном номер. Разговор длился несколько минут. Насколько Хогарт понял, сначала он говорил с Айхингером, который все еще находился в патологии, потом — с Бартольди. Объяснив, как добраться до Ангельской мельницы, Гарек завершил звонок.

— Судмедэксперт отправит сюда группу, — пояснил Гарек. — Ребята просто счастливы, что сегодня им достанется второе вскрытие. Столько трупов, сколько на этой неделе, у них на столах одновременно еще не лежало.

— Бартольди уже что-нибудь выяснил?

Гарек пожал плечами.

— Обычное. Через два с половиной года следов крови уже не остается. Ему придется готовить образцы костей и костного мозга в пробирках. Через неделю будут токсикологические результаты. Тогда узнаем, отравили Боманов или накачали снотворным. Хорошая новость: из-за глинистой почвы сохранились фрагменты мозга… у-у-у!

Гарек поморщился.

— Бартольди обнаружил следы алкоголя. Эти двое были пьяны как сапожники. Кроме того, на туловищах нет следов сдавления, значит, они не были пристегнуты.

— Об этом Мадлен наверняка позаботилась.

— Айхингер объявил ее в широкий розыск и теперь велит наблюдать за всеми, кто в последние годы с ней контактировал.

— Пошли человека в Наррентурм.

— В Наррентурм? Туда, где все эти зародыши и органы в спирту?

Хогарт кивнул.

— Мадлен часто ходит на выставку за вдохновением.

Гарек надул щеки.

— Могу себе представить.

Он на мгновение уставился на канистру у дверного косяка.

— А это что еще за канистра?

— Моя. Позаботься, чтобы остальные бензиновые канистры там, в глубине, изъяли. До встречи.

Хогарт взял емкость и пошел к машине.

— Ты куда?

— Надо еще кое-что сделать. Потом заеду к Линде. Она пригласила меня на кофе.

— Приятного аппетита, — язвительно бросил Гарек.

— Да-да. Может, найду зацепку, где прячется Мадлен.

В конце концов, она была ключом к страховому делу, а ему нужно было не позднее сегодняшнего вечера подать Кольшмиду конкретный след, чтобы выбраться из этого проклятого договора с оговоркой о неконкуренции.

— Не забудь про повестку в суд! Отложить — не значит отменить.

— Да-да, — проворчал Хогарт.

— И Линде ни слова о трупе!

— Ты что, держишь меня за идиота?

— Именно!

Хогарт не ответил. Он втащил бензиновую канистру в багажник.

— Кстати, тебе это может быть интересно. — Гарек неторопливо подошел к машине Хогарта. — В камине мельницы мы нашли обгоревшие остатки ткани и пластика.

— От душевой занавески, которую использовали как подстилку при убийстве Островски? — предположил Хогарт.

— Например… — Гарек кивнул. — Но не только. В золе, среди прочего, лежала обугленная видеокассета.

Хогарт приподнял брови.

— Восьмимиллиметровая кассета от видеокамеры?

— Похоже на то.

Вот она, значит, кассета Sony под номером 348.

— Она принадлежала моему брату, — сказал он. — С нее и началась вся эта хрень.

---

 

Отправить