— У вас удивительнейшие глаза, — признался молодой изысканно одетый щеголь с тонкими, словно приклеенными усиками на довольно простецком лице.

Я не стала спорить — привыкла, к тому же порядочная дама обычно не беседует на улице с незнакомцем, даже симпатичным. А тот продолжал загораживать дорогу, правда, деликатно улыбаясь и вежливо приподняв головной убор.

— Да, да, изумительно голубой взгляд — будто горный водопад. Ах, как чудесно оказаться рыбкой в нем!

Я не удержалась и фыркнула — пескарик ищет не в том пруду, хотя довольно забавен и, похоже, безобиден. А манеры — так и сама не из графинь. Поэтому язвительно осведомилась:

— И ко многим вы пристаете?

— Отнюдь. Разрешите представиться, Иеремия Холт, сквайр.

Он приподнял круглую шляпу еще выше, а затем водрузил на курчавую голову. Его вытянутое конопатое лицо выражало почтительность, однако уголки губ задорно изгибались, глаза лукаво щурились.

— Очень рада, а теперь извините, спешу.

— Я вообще-то из Данвича, — доверительно сообщил юноша. — Там целых три свадьбы и меня снарядили за букетами. Поспособствуете?

— Право, не знаю… Впрочем, я работаю в оранжерее. А что конкретно интересует?

— Необыкновенное, вроде ваших глаз.

Я поморщилась и небрежно махнула перчаткой:

— Присоединяйтесь, только не рядом — из-за сплетен, городок у нас маленький.

И мы, не торопясь, двинулись по Хай-стрит.

Погода выдалась великолепной, щебетали птицы, а попутчик оказался чудесным собеседником и галантным кавалером, каких теперь редко сыщешь. Мы скоро непроизвольно стали называть друг друга по именам и за непринужденным разговором сами не заметили, как достигли оранжереи, еще закрытой, но сторож приветливо кивнул и распахнул скрипучую дверь, за которой душный пряный воздух пах гнилью, удобрениями, землей и разнообразной флорой, сразу зарябившей отовсюду, когда мы прошли внутрь и оказались в хаосе ваз, горшков, ящиков и прочей тары.

— Выбирайте, — немного насмешливо предложила я, ожидая, что спутник возьмет красочные, но обычные экземпляры, однако он, к удивлению, указывал на самые редкие, определял их по латыни и давал краткую характеристику.

— Примитив, — бормотал он, разглядывая экзотические сорта орхидей и с пренебрежением косясь на уникальную примулу. Даже гордость коллекции кантонская астра вызвала у него небрежную снисходительную усмешку:

— Опять не то, встречал и получше.

— На клумбе в своем захолустье? — хмыкнула я.

— Видите ли, я садовник, как и мой дядя. А где здесь торгуют цветами?

— Иногда на улицах, но ничем примечательным.

— Нельзя ли убедиться?

Меня уже саму заинтересовало, чего ищет забавный провинциальный франт, почему же не стать гидом, тем более это ни к чему не обязывает. И мы до самого вечера бродили вдвоем, высматривая букеты у неопрятных старух и разных подозрительных личностей, невесть откуда наводнявших Аркхем. Я, с рождения живущая в нем, открыла много нового: причитания нищих слепцов на узких немощенных и пахнущих плесенью замусоренных улочках, горланящие и сыплющие ругательствами толпы молодых оборванцев с бессмысленными наркотическими лицами — заляпанных грязью, пристающих к прохожим или вяло бранящихся с такими же неряшливыми полупьяными подонками. Порою было страшно проходить мимо, но оборванцы сами расступались перед Холтом, признавая его превосходство и, видимо, чувствуя нечто особенное, укрощающее этих двуногих хищников.

Цветов он накупил множество и все вручил мне вечером на пороге моего дома. Отчего же не принять, ведь, если не замужем и одна, иногда возможны любые безрассудства.

На следующее утро он уже дожидался у порога с неизменной шляпой в руках и охапкой душистых китайских мимоз. Ярко светило солнце, ликовали птицы и день обещал множество чудес.

— Откуда подобная прелесть? — немного удивилась я, благосклонно подавая руку для поцелуя.

— С базара от цыган. Понавезли самых разных — верно, украли где-нибудь.

— И есть занятные?

— Весьма. Хотите полюбопытствовать?

— Почему бы и нет? В детстве я составляла гербарии, плела венки, а после смерти родителей открыла магазинчик «Пикантная флора», когда же разорилась, устроилась в местную оранжерею, чем-то напоминающую мой дом, ведь и я собираю цветы, что ничем не хуже коллекционирования марок или пуговиц. Яркие краски, ароматы дурманят сознание, уносят из тусклого унылого мира в гармонию счастливого реального наваждения — и каждый новый экземпляр — как редкий наркотик, но, увы, быстро надоедающий — и потому приходится постоянно искать новые сорта.

— Так что, Сильвия, полюбопытствуем? — вежливо повторил Иеремия и повел широкими плечами. — Защиту от нахалов гарантирую.

И мы отправились на рынок — потому что было воскресение, отменная погода и вдобавок меня не часто приглашал на прогулку симпатичный парень — и несимпатичный тоже, ведь вопреки эффектной внешности я задириста, вспыльчива и слишком эмансипирована из-за привычки всего добиваться самой.

На рынке нас встретила пестрая толчея, гомон и всевозможные запахи — от благоуханных до омерзительных. Цыган не требовалось искать — их пронзительные вопли разносились на милю и перекрывали всю многоголосицу. Из кибиток торговали подозрительным барахлом, гадали, ругались и расхваливали явно сворованный товар. На крайней повозке виднелись два ящика с розами — они были чудесны — голубые как горное озеро или предвечернее июльское небо — и неизвестно какого сорта. «Брюссельский идеал», «Голландская молния», «Улыбка Эоса»..? Все не похоже. Что-то абсолютно новое!

На расспросы — откуда они, старый цыган в красном кафтане и зеленых заплатанных шароварах неохотно пробурчал, что из поместья «Три вяза» возле Лефортз-Корнерз — то ли купили их, то ли, вероятнее, стащили, но там их бессчетно.

— То что нужно! — оживленно воскликнул мой новый друг. — Знаю это место, бывал. Оно на севере Массачусетса правее холма Мепл-Хилл. Давайте наведаемся?

— Старый мошенник не договаривает или лжет, — засомневалась я, — да и мы недостаточно знакомы для совместного вояжа.

— Возможно, — задумался спутник, — тогда я разузнаю сам и пришлю весточку, а вы приедете следом, коли опасаетесь пересудов.

— Благодарю, но мы действительно не так близко знакомы. Может, позднее?

— Чтобы эти бестии выкорчевали остатки? Через неделю там останется пустыня.

— Ладно, — сдалась я, — отправляйтесь, а там посмотрим.

И он в тот же вечер отбыл «на разведку», а через пару дней прислал письмо, где подтвердил наличие полубезумного-полугениального садовника Илазара Уипла с его уникальными растениями, а также приложил подробное описание маршрута. Вначале предстояло добраться автобусом до Данвича, потом попуткой до Лефертс-Корнерз, а оттуда до холма Темпест-Маунтин, точнее, до усадьбы «Три вяза» на ее южном склоне. Путь предстоял неблизкий и я решила отправиться сразу, для чего отпросилась у начальства, переоделась в походный костюм, пожила в сумочку всю наличность и свой миниатюрный браунинг — одинокой женщине приходится защищаться самой. Стрелять, правда, не собиралась, но напугать бы смогла — если б успела.

Дорога, несущая автобус, петляла через холмы вдоль глубоких оврагов и ущелий с ветхими шаткими мостками, а за змееподобно извивающейся речкой Мискатоник начались каменистые луга и заросшие сочной травой болота. Иногда мелькали редкие невзрачные деревеньки, забытые богом и временем, — и сам Данвич оказался беспорядочно разбросанным унылым поселением как бы зажатым руслом Мискатоника и почти отвесными склонами Круглой горы. Некоторые строения с полусгнившими двускатными крышами напоминали развалины, церковь с разрушившейся колокольней покосилась, а люди выглядели такими же безликими и серыми. Порасспросив жителей, я в итоге нашла мрачного молчаливого фермера, направляющегося в нужную сторону и вторую часть пути протряслась в его воняющей скверным табаком телеге. Вокруг тянулся дремучий первозданный лес, голоса птиц вплетались в скрип колес и навевали гипнотическое оцепенение. Когда слева остались мглистые вершины Коун-Маунтин и Мепл-Хилл, словно пытающиеся достать нас незримыми щупальцами, я осведомилась у возницы далеко ли до цели. Тот молча кивнул и через некоторое время показал на встречную боковую тропу, подождал, пока я спрыгну наземь и тронулся дальше, даже не оглянувшись на громкие выражения благодарности. Уже начало смеркаться, я прижала к груди сумочку и заспешила в указанном направлении, укоряя себя за предпринятую авантюру. К счастью, скоро между деревьями показались одноэтажные домики. Гостиница в Лефертс-Корнерз ремонтировалась, пришлось стучаться на ночлег к одинаково угрюмым жителям и всюду они, подозрительно щурясь, отрицательно качали головой или невнятно бормотали о стесненности. Так бы и осталась на улице, но проходящий мимо пожилой кряжистый мужчина с черной, как смоль, бородой сам поманил рукой:

— Что-то ищите, сударыня?

— Приюта до утра.

— Здесь? Напрасно. Верно, заблудились?

— Пока нет, а подскажите, как завтра добраться до «Трех вязов», то «нет» наверняка.

Мужчина вздрогнул и пристально вгляделся в мое лицо:

— Туда вон по той тропке. Только не стоит.

— То есть как?!

— Моя дочь Элиза очень похожа на вас… Пойдемте.

Плотник Эзаф Илвуд, так звали гостеприимного бородача, жил на отшибе деревеньки в приземистом здании с тянувшейся вдоль фасада низкой верандой, примыкавшими хлевом и летней кухней. Чистые уютные комнаты носили следы недавнего женского присутствия, хотя, кроме хозяина, никого внутри не оказалось. Он поставил на некрашеный стол кувшин молока, большую глиняную кружку и блюдо с ломтями серого ноздреватого хлеба, сел напротив на самодельный крепко сколоченный стул и отрешенно уставился на стену с небольшим портретом девушки в голубом платье и с такого же цвета глубокопосаженными глазами на узком бледном лице, печальном и словно таящем некую тайну.

— Элиза, — хрипло проговорил он, — нарисовал заезжий художник. Все, что осталось.

Казаться назойливой не хотелось, но промолчать, пожалуй, было бы бестактней.

— А где она? Замужем?

Илвуд отвел затуманенный взор от стены, молча воззрился на меня и через несколько весьма тягостных секунд тихо пробормотал.

— Наверное. Надеюсь.

Я поперхнулась молоком и оставила полупустую посуду.

— То есть как? Хотя, конечно, извините.

— Сбежала, — мрачно заявил он, — все равно об этом узнаете, тут помнят.

Я неловко заерзала и отложила надкусанный хлеб с единственным желанием оказаться дома или где-нибудь подальше от местных проблем.

А плотнику, видимо, хотелось выговориться:

— Уж я ли ее не жалел? Работящая, скромная, тихая как летний вечер и редкая красавица. Многие парни за ней бегали, но она все больше книжки читала или шила. А потом в Аркхеме на ярмарке отлучилась однажды — я отпускал — и вернулась сама не своя: глаза горят, разрумянилась и только радостно вздыхает. Но молчит. Повстречала кого-то, дело молодое — зачем же таиться? Вся в мать, царствие ей небесное. А потом, как собираюсь в город, обязательно присоседится. Я уж допытывался: кто? Улыбается и глаза опускает, они у нее редкие, совсем как у вас. Потом и отсюда стала отлучаться: то в лес за хворостом, то родню навестить… К дружку, конечно. Запретил, раз не по-божески, тогда в слезы — любит, мол. «Чего ж, говорю, не показывается: может, урод или покалеченный?» «Нет, — отвечает, — кроме шрама на шее, никакой ущербности. А уж такой обходительный, прямо кавалер. И жениться согласен». «Тогда, — приказываю, — зови на смотрины. Иначе — разлучу». «Ладно, приведу ровно через час». Вот и жду месяц. Где ее только не искал, — он сумрачно взглянул из-под кустистых бровей и неожиданно спросил:

— Значит, в «Три вяза»? А зачем?

Я собиралась промолчать, но неожиданно для себя поведала причину путешествия.

— Розы? Возможно, — пробормотал он, — Уипл садовник отменный, зато ничего иного о нем не ведаем, кроме слухов, нелюдимый, ни в церковь, ни в гости не ходит, к себе не приглашает и вообще… — он помедлил и криво улыбнулся. — До него полчаса, оттуда столько же. Другие усадьбы дальше.

— Ну и что?

— Получается ровно час Не поняли? Тогда отправляйтесь отдыхать и никуда не выходите, здесь часто пропадают. Утром поедем в город, не спорьте.

Я не хотела ни возвращаться, ни возражать — и хозяин проводил меня в спальню, довольно уютную с большой деревянной аккуратно застеленной кроватью, шкафчиком и рукомойником в углу. Луна сияла в единственном окне и ее бледное свечение помогало ориентироваться.

Я закрыла дверь на крючок, разделась и легла в постель, положив пистолет рядом на стул. Спать не хотелось, в доме было тихо, лишь где-то назойливо тикали напольные часы. Через окно виднелась круглая, как череп, желтая луна, иногда заслоняемая летучей облачной кисеей, тогда становилось еще темнее и неуютнее. Чужой дом, чужая кровать, а совсем близко Иеремия и голубые розы. Зверей я не боялась, а разбойники не станут караулить в лесной глухомани, не идиоты же. Если же останусь, то Илвуд утром погонит обратно.

От тягостных мыслей меня отвлек явный шорох за дверью — та дрогнула, слабо звякнул крючок. Еще раз. Затем донеслись тихие удаляющиеся шаги.

— Так-с, — подумала я, садясь, — лунатиков не хватало. Крючок снаружи поднимается хоть щепкой, хоть ножом. А потом им по горлу? Дочка у него пропала. А еще кто и сколько? Пусть другие выясняют.

Я тихонько собралась, распахнула окно — и через минуту уже кралась сумрачной немой улочкой, где даже не гавкали собаки, будто окружающие вымерли от чумы. Дома-склепы, заборы словно кладбищенские ограды. Затем я ступила в темный омут леса и сразу утонула среди непроницаемой шелестящей мглы. Подождала, пока хоть немного восстановится зрение и еле различимая тропа вновь зазмеится между кустами — и только потом осторожно двинулась вперед, вначале постоянно спотыкаясь, а затем по-индейски плавно, потому что слух и осязание обострились до предела — рельефно ощущался каждый лист на отодвигаемой ветке, далекий же шорох ветра в кронах или скрип ствола набатно звучали прямо в мозгу, оттого я сразу различила легкие нагоняющие шаги — и вначале подумала на плотника, но поступь была слишком невесомой для его комплекции — тогда остановилась и достала оружие, однако бесформенная фигура возникла с неожиданной стороны — словно сгусток адского мрака во мгле чистилища, цепкие руки вцепились в мою шею и, обмирая от ужаса, я ударила в смутно различимую голову пистолетом, даже не сообразив нажать курок. С пронзительным воплем нападавший рухнул в кусты, оттуда донеслись возня и удаляющийся хруст валежника, затем все стихло, даже филин умолк. Невыразимый ужас сковал мои члены, дыхание прервалось, я не могла ни ступить, ни закричать, наконец, опустилась на землю, не в силах пошевелиться и беззвучно заплакала. Глупое безумное путешествие! Вернуться? Но в деревне подозрительные люди, а в «Трех вязах» — Иеремия. Значит, вперед! Я встала на колени и поискала оброненный пистолет, обмирая от страха и беспрестанно озираясь. В лесу было затаенно тихо, будто неведомое зло копилось в густой вязкой темноте. Снова заухал филин и я обрадовался его гулкому издевательскому хохоту — хоть какой-то звук. Из-за летящих туч показалась круглая перезревшая луна, но стало не светлей, а призрачней и потусторонней. Браунинг отыскался на удивление быстро — весь в земле, в стволе застрял камешек. Я безуспешно попыталась извлечь его веточкой, потом сунула в сумочку, подобрала валявшийся увесистый сук и пошла дальше, постепенно поднимаясь в гору. На небе, не мигая, сверкали многочисленные и яркие звезды, ветер стих и не шелестел листьями. Через некоторое время чаща поредела, деревья расступились и как-то сразу открыли высокий квадратный дом — некогда, вероятно, белый, а теперь со стенами в грязных пятнах и обширных желтых полосах там, где отпала штукатурка. Он больше походил на разбойничий вертеп или заброшенный приют призраков и вурдалаков, где не проглядывалось ни единого признака жизни.

Я побарабанила в обшарпанную дверь и отступила, поудобней взявшись за сымпровизированную дубинку. Мало ли… Стук отозвался эхом внутри здания, скоро дверь скрипуче приоткрылась и в образовавшейся щели засветлела человеческая фигура, потом появилась дрожащая рука с горящей свечой. Ее держал старый отталкивающего вида лысый горбун с длиной неопрятной бородой, росшей от ушей, с неестественно румяным и морщинистым, как печеное яблоко, лицом и скрюченными руками, напоминающими когтистые лапы. Одежда казалась сплошным ворохом вонючих лохмотьев.

— Вы кто? — проскрипел раздраженный голос

— Знакомая мистера Холта, — заспешила я, чувствуя себя идиоткой. — Он должен быть у вас. Мы за розами… Простите, ради бога.

— А, Сильвия, — голос потеплел. — Иеремия отлучился, скоро вернется. Прошу.

Дверь приглашающе распахнулась и я прошла внутрь, отбросив уже ненужный сук. Сразу за порогом находилась маленькая грязная прихожая с осыпавшейся штукатуркой и мусором на полу, а пахло явно выгребной ямой.

— Отдохнете с дороги или сразу посмотрите товар? — с лихорадочным радушием осведомился старик, поднося свечу почти к моему лицу. Я заслонилась ладонью и недовольно поморщилась:

— Товар, чтобы утром откланяться. Все равно не усну.

— Что ж, придется без помощника, — он указал в темный зев коридора и через секунду тот заглотнул нас. Возможно, это были остатки недавно пережитого ужаса, но все на пути вызывало неподдельное отвращение, неприязнь и даже новый потаенный страх, — казалось, окружающая атмосфера дышала гнетущей порочной древностью: трещины в стенах, трухлявые дверные косяки, неопрятная грубость мебели. Во всех встреченных комнатах словно навеки поселился гнетущий запах затхлости и смрада.

— Мы ждали вас позже, — продолжал бубнить горбун слабым голосом, преисполненным льстивым слащавым уважением и, похоже, показным гостеприимством, одновременно забегая вперед и по-собачьи заглядывая в глаза. По стенам кривлялись безобразные тени, точно демоны, преследующие души грешников. Я прижимала к груди сумочку и готовилась в любой миг встретить визгом неведомую опасность. Но мы действительно пришли в оранжерею — длинное серое помещение с буйной неразберихой растений.

— Днем здесь красивее, — вздохнул старик, зажигая светильники на столах. Нет сил заниматься по-настоящему, годы не те. Если б не племянник-ассистент…

— А где он?

— На охоте. Любитель, знаете ли.

— Сейчас? На сов?

— Ночью самый улов, — он как-то странно искоса взглянул из-под белесых бровей и его тонкие бледные губы искривились в мимолетной улыбке, создавая впечатление о довольно игривом расположении духа.

— Искомое в том углу. Любопытствуйте, как говорит мой племянник.

Я и сама уже заприметила у стены ящики с десятками голубых роз, подошла ближе и восторженно ахнула. Какая прелесть! Крупные, сочные, яркие — несомненные уникумы, оправдывающие любую авантюру. Я ласково погладила лепестки и повернулась к старику, скромно ждущему заслуженных похвал.

— Как вы ухитрились вывести такой сорт? Селекция?

— Ничего сложного: кое-какие редкие ингредиенты плюс немного волшебства.

— Да, каждый садовник — чародей. А почему скрываете здесь? Получили бы кучу призов.

— Слава — тлен. Знаете их название? «Кровь Цтулху».

— Кого? — удивилась я.

— Он царил в незапамятные времена, еще до динозавров, вместе со Старшими богами: Хастуром, Йог-Сатотом, Шуб-Ниггуратом и Ноярлатхотепом, которым в свою очередь подчинялись другие могучие существа, — охотно пояснил горбун. — Тогда планету покрывали только голубые цветы, занесенные звездным ветром. Потом вторглись новые боги, более слабые, зато многочисленные — и после грандиозных битв священный город Старших Р'льех погрузился на океанское дно. Цтулху забыли, но не все — его мощь возродится, приумножиться… Йог-Сотот Неблод Цин!

Его речь стала бессвязной и громкой. Я слушала с возрастающим беспокойством и, несмотря на стены, ощущала жуткое давящее вторжение губительного противоестественного зла. Потом он, словно очнувшись, замолчал и откашлялся:

— Ваш друг задерживается, когда вернется — позову. Отправляйтесь-ка почивать.

— Ладно, — согласилась я, решив не раздражать странного селекционера. — Но прежде договоримся о стоимости роз.

— Цена? Не деньгами.

— А чем? — насторожилась я, непроизвольно попятившись. Сексуальный маньяк?

— Хе-хе, не тем, о чем подумали, душечка, не обольщайтесь. Впрочем, договоримся. Кстати, вы действительно сирота?

Он провел меня в небольшое мрачное помещение с низким потолком, едва освещенное пробивающимся сквозь запыленное окно лунными лучами и обставленное незамысловато и даже примитивно: кровать, комод, стол.

— Располагайтесь, а мне надо приготовиться для, гм, работы — я ведь и хирург по совместительству, и скульптор, и мясник, хе-хе. На ночь выпускаю в доме волкодава — от воров — поэтому запру вас, иначе загрызет.

Он улыбался, но только губами, глаза оставались колючими и злыми. Потом дверь захлопнулась, повернулся ключ в замке и послышались затихающие шаркающие шаги. Я так и не успела спросить про Элизу, может и к лучшему — сегодня урожайный день на оригиналов. Легла не раздеваясь, несмотря на усталость, веки не смыкались, вероятно, не из-за холодного и жесткого ложа, а от гнетущего и зловещего климата вокруг, затаившегося в обреченном ожидании рокового конца. Все было очень загадочно. И где Иеремия? Пригласил, а сам…

Я встала с заскрипевшей кровати и подошла к двери. Собака? Возможно. Но ее ли бояться? Надо внимательно обыскать комнату, а то в полночь вдруг откроется лаз и появится садовник с тяпкой. Как начнет окучивать…

Окна не открывались, рамы оказались наглухо забиты ржавыми гвоздями, в комоде и за ним — пыль и паутина, пустоты в стенах не прослушивались. Нигде ничего, хотя одна занятная вещица нашлась под стулом — шпилька. Женщина? Почему-то вновь вспомнилась Элиза. Подожду-ка приятеля в другом месте, подальше.

Я взяла простыню просунула в широкую дверь под дверью, затем шпилькой протолкнула ключ в замочной скважине наружу. Он упал на материю, я втянула ее вместе с ним в комнату, отперла замок и выглянула в коридор. М-да, свечка не помешала бы, но скоро глаза привыкли к полумраку и я осторожно двинулась вперед, трогая боковые двери — все закрытые. Трофейный ключ отворил некоторые — комнаты оказались пустыми, не жилыми, иногда вовсе без мебели. Наконец, попалась неплохо обставленная: гардины на стенах и окнах, дорогие кресла, картины, мраморный стол, на котором возле лампы беспорядочной грудой валялись старинные книги в переплетах из толстой кожи. Я закрылась изнутри, с некоторой опаской приблизилась к нему и прочитала тисненные золотом буквы: «Некрономикон», «Седьмая Книга Моисея», «Пнакотические Рукописи», «Неведомые культы»… Библиотека? За ближайшей гардиной виднелась еще одна приоткрытая дверь, лестница за которой почти отвесно вела вниз. Гм, в подвале меня вряд ли сообразят искать, а утром сама посмеюсь над ночными страхами и даже извинюсь перед желающими — пока же останусь глупой трусихой. Дурной дом, скверное место. Я взяла лампу, зажгла лежащими рядом спичками и стала осторожно спускаться по выщербленным ступеням, таким крутым, что приходилось старательно выбирать место, прежде чем поставить ногу. Спуск продолжался долго и я уже засомневалась: не вернуться ли, но неожиданно низвержение в бездну завершилось, передо мной оказался обширный подвал, наверняка переделанный из естественной пещеры. На стенках и потолке виднелись таинственные знаки и морды отвратительных неведомых существ, а в дальнем конце… О боже! За рядами черных лавок высился кошмарный тучный идол, изображающий монстра с головой осьминога в массе щупалец, с чешуйчатым телом и гигантскими когтями на передних и задних лапах, с длинными узкими крыльями сзади. Меня захлестнула волна безумного непередаваемого ужаса, потом я заметила в углу ворох разнообразной одежды, грязной, в бурых пятнах засохшей крови, таких же как на жутком истукане, а также сваленные в кучу часы, гребни, запонки, игрушки и тому подобные вещи. Сверху лежал тощий растрепанный блокнот с монограммой «Э. И.» Элиза… Вот где мы встретились. Карандашный текст почти стерся; но отдельные строки различались. Я села на лавку, поставила рядом лампу и стала разбирать торопливый почерк.

Затем почерк стал почти неузнаваем, будто принадлежал до смерти перепуганному ребенку. Строчки валились вкривь и вкось:

Дальше оставались чистые листы, однако я продолжала всматриваться в них. Какая ужасная трагедия здесь разыгралась! Демоны, жертвоприношения, монстры… Не бред ли?

Я сама не заметила, как произнесла последнюю фразу вслух и тут же услышала сзади наподобие эха:

— Не бред, милочка.

Я обернулась, чуть не свалившись с лавки. У алтаря скверно ухмылялся Илазар Уипл, сжимая в руке извлеченное из моей сумочки оружие.

— Вы в курсе? — проскрипел он. — Дневник? Давно забываю сжечь. А вы довольно ловкая особа. Пожалуй, не стоит ждать полнолуния — устроим ритуал сейчас. Жаль, племянник не вовремя отправился за ночными путниками — их кровь уже не понадобится.

— Не посмеете, — прошептала я. — Иеремия узнает и отомстит.

Старик вдруг визгливо расхохотался, судорожно вытер выступившие слезы и прохрипел:

— А вы, оказывается, ничего не поняли?

— Что именно? Что здесь логово помешанных бандитов? Полиция разберется, ни секунды не останусь тут.

— Жалкая гусыня, — проскрипел маньяк, наводя браунинг. — Я даже не стану ждать помощника и сам препарирую глаза.

— Зачем?!

— Для эликсира с каким выращивают «Кровь Цтулху». Радуйся, ибо твоя душа достанется Ему. Пх, нгум мглв нафх Цтулху Р'льех вгах нагл фхтахл! А теперь не шевелись, чтобы пуля угодила в сердце. Раз, два…

При счете «три» я швырнула в него блокнотом — спасибо Элизе! — и бросилась к выходу, но выстрел прозвучал раньше, правда, больше похожий на взрыв, заглушенный истошным воплем боли и ярости. Горбун взмахнул окровавленной дымящейся рукой и рухнул на пол кверху лицом, из которого, точно сатанинский рог, торчал искривленный кусок металла. Камешек в стволе разорвал пистолет — я была спасена, однако сверху по лестнице неожиданно раздались торопливые шаги и новая фигура появилась в зале — к счастью, Иеремия, в запачканном плаще, с багровой царапиной под опухшим глазом, сжимающий мясницкий топор. Мои ноги онемели и я безвольно опустилась на холодный пол, дрожа от пережитого и уже не сдерживая рыданий.

— Почему так долго? Где ты пропадал?

Он опустил топор и пораженно воззрился на мертвеца, потом затряс головой, точно отгоняя наваждение и пробормотал:

— Я? Гулял… Споткнулся, упал, щеку вот разодрал.

— Теперь шрам останется.

— Есть уже, — он коснулся горла и вдруг, густо побагровев, заорал:

— Ты его пришила! Что случилось? Возвращаюсь — хозяина нет, отсюда выстрел! Как все понимать?

— Сектантский вертеп, — пояснила я, с трудом поднимаясь. — У главаря остался племянник. Полиция найдет.

— Вряд ли, — вдруг ухмыльнулся Иеремия, задумчиво помахивая топором. — Ты пришла одна?

— Разумеется.

— Никому не проболталась, куда направляешься?

— Расклеила объявления… Теряем время — второй садист скроется.

— Не обязательно, — нервно осклабился он. — У тебя действительно изумительные глаза, а Цтулху давно не приносили дань.

Он шагнул вперед, продолжая неестественно скалиться. Рука с топором начала медленно подниматься, и тут сверху вновь затопали сапоги и в подвал ввалился десяток мрачных мужчин с ружьями, дубинами и фонарями. Я вначале испуганно охнула, а потом узнала в толпе плотника.

— Слава Богу, жива, дочка. Я догадался, куда ты сбежала! — Радостно воскликнул он, потом подскочил к Холту и вывернул ему руку за спину, а в другую вцепился худой одноглазый старик с гнилыми прокуренными зубами. Топор звякнул о пол. От звука все зашевелились, принялись вопить, потрясать оружием и крушить идола дубинами.

— Мой сын тоже пропал! — рявкнул кривой. — Я давно подозревал это осиное гнездо. Чаша терпения переполнилась. Дьявола прикончила ты, — он кивнул на труп, — а сатаненком займемся сами.

— Нет, мой друг ничего не знает, — заторопилась я. — Мы приехали за цветами.

— В этом капище впервые, — заверил Иеремия, мелко дрожа, — а топор захватил против второго безумца, ведь у горбуна остался помощник.

— Да, — горестно пробормотал Илвуд, отпуская бледного юношу. — Его ни разу не видел. Пока… Счастливо вам, а мы спалим проклятый гадюшник дотла. Эйб, отвезешь их в город.

Одноглазый кивнул — и пока мы тряслись в его мокрой телеге под нудным моросящим дождем, сзади сквозь тьму трепетало зарево разгорающегося пожара.

Так навсегда сгинула зловещая усадьба вместе с хищным садовником и секретом его дьявольских цветов. Ассистент тоже пропал и эта ужасная история стала не то, что забываться, а тускнеть, переходить в туманные сны, от которых, порой, вздрагиваешь и долго лежишь с тревожными глазами, вспоминая: явь ли, мираж?

К цветам я охладела, Иеремия также сильно изменился, что не удивительно после подобных потрясений, как-то быстро отдалился от меня, а потом и вовсе исчез.

Лишь на рождество я получила от него прощальную весточку — букет голубых роз.