Аркон был последним форпостом цивилизации на диком юге. Когда-то сюда добрел потрепанный в боях артанский легион с обозом оружия и провианта, крытыми фурами, где галдели солдатские жены и дети, с исхудавшим скотом и смердами-переселенцами. За день из глины, изобилующей вокруг, возник небольшой поселок: квадратный, с низкими стенами и такими же серыми покосившимися домиками. На единственной кривой улочке в пыли, грязи или снегу — в зависимости от времени — всегда возились оборванные ребятишки вперемежку с верблюжатами, собаками и мелкой прирученной птицей. От холма, на котором располагался поселок, с одной стороны до самых Лютых гор тянулась болотистая равнина, с другой — до моря — нескончаемый Мглистый лес, малохоженный, душный, всегда словно источающий глухую ненависть ко всему живому вообще и пришлым чужакам в частности. Иногда из него с гортанным улюлюканьем вываливались толпы косматых, одетых в невыделанные шкуры людоедов-автохтонов, потрясающих дубинами и каменными топорами. Обычно их рассеивали лучники, иногда доходило до рукопашной, но настоящей опасности не случалось. Только раз бродячая орда отвергон проломила боевыми быками глинобитную стену, но была рассеяна огнеметами. Впрочем, горючка к ним тогда же и кончилась, новой не завезли, да и вообще маленькому гарнизону пришлось переходить на самообеспечение, ибо не то что обозы, но и вести лишь изредка прорывались из метрополии. Странствующие кудесники, купцы и бродяги сообщали о бушующих везде войнах, наступлении темных сил, невиданных ранее чудовищах, а забытый поселок продолжал дремать в междувременьи, защищенном от всяких перемен.

Во всяком случае Агнии казалось, что все ее шестнадцать лет мир не менялся — та же нудная гарнизонная служба вокруг, редкие стычки с дикарями, солдатские попойки — как везде, как заведено навечно, как вечны этот проклятый лес, горы и постоянная нехватка еды, скука и нудные зимние бураны. А дома? Что дома… Грязные стены, сиротливое подслеповатое окошко, затянутое мутным рыбьим пузырем, печь, топящаяся «по-черному». Правда, девушка не ощущала скудности бытия, ибо всегда у всех было действительно одинаково убого — и даже «дворец» Коменданта напоминал двухэтажный хлев, где вперемешку со скотом толклись челядь и офицеры. Спали тоже вместе, а ели порой из одних блюд.

Но Агнии все-таки приходилось сквернее других. Во-первых, у нее не имелось подружек — конечно же, внучка ведьмы! Вдруг нашлет порчу, сглаз или превратит в зомби — живой труп, служащий погубителю? А во-вторых, она была некрасивой: слишком большие уши, неприлично длинный нос и маленькие глаза. И верх непристойности: светлорусые волосы, волнами спадающие на плечи. У всех черно-кучерявые, а у нее все как у нелюдей. Может, и верно нелюдь? Бабушка-то ее кто? То-то и оно… Небось якшалась с чудищами болотными, силами сатанинскими. Тьфу, тьфу, обереги и сохрани.

Родителей она не знала, дразнили ее и сиротой и подкидышем. Драться с ней ровесники особо не дрались — остерегались, но швырнуть дохлой крысой исподтишка или плюнуть вслед — это запросто.

Агния на одиночество не обижалась — привыкла, да и прискучило бы ей вместе с девчонками пеленать кукол, сплетничать и ссориться по пустякам, ведь с характером она уродилась озорным, решительным и непоседливым. А как же иначе? Надо и сдачи дать, и острым словом отбрить, и ухитриться засунуть обидчику его же крысу за шиворот. Тем более дома ждали затрепанные до дыр книги по чародейству и целительству, бабушкина тайная наука и фехтование с постояльцем — большим оружейником, ветераном многих битв, а теперь отставником на полном гарнизонном обеспечении. Худой и длинный как пика, с вислыми седыми усами и морщинистым наподобие печеного яблока лицом, он относился к ней с привязанностью и пониманием, ибо сам был одинок, повидал всякого и боялся только своей умершей жены и пустого кошелька. Никто другой не осмелился бы поселиться у бабушки Льзе. Вообще-то чародейничать не возбранялось — при каждом легионе числилась штатная кудесница, но именно своя, а не приблудная, явившаяся невесть откуда с маленьким ребенком. А еще старый рубака был обязан хозяйке излечением от колик, простуд и хронических запоев. Вот и жили они втроем, денег худо-бедно хватало — его пенсион, ее знахарский приработок да и Агния часто подстреливала в чащобе зверька или птицу, недаром ее прозывали Охотницей. В этом с ней никто не мерялся — ее копье казалось продолжением руки, из арбалета била навскидку и звериные места ведала не в пример иным, издалека чувствуя присутствие живого — способность развитая чародейством. Она мысленно плела некую сеть, опутывала жертву и вела к себе: иногда это удавалось, чаще — нет.

День походил на день, год на год, казалось, так будет вечно, но в праздник совершеннолетия, когда детям исполняется семнадцать и они становятся полноправными воинами и невестами, начались удивительные и грозные события, перевернувшие жизнь поселка, а особенно — Агнии.

Вечером накануне она повстречала змею. Дело обычное — их немало водилось в окрестностях Аркона, но не двуглавых. Сам по себе дурной знак, да еще та хоронилась на охотничьей тропе, чего раньше не случалось.

Агния как раз выходила из леса, держа в одной руке подстреленного тушкана, а в другой разряженный арбалет — и вдруг в ее мозгу зародилось смутное беспокойство, как и прежде — при вражьих набегах, приближении хищника или смерча, но теперь совсем по-другому. Словно огромный ледяной зрачок впился сквозь безмерное расстояние прямо в ее душу. Длилось все мгновение и мало бы кто успел встревожиться, только не внучка чародейки, сызмальства обученная предохранению от сглаза, наговора и дурной глядючки. Охотница сразу же остановилась начертить в воздухе магический защитный знак — и потому не наступила на затаившуюся впереди кобрилу. Та вскинула из листвы уродливые плоские головы и злобно зашипела, поняв свою поспешность. Девушка, не раздумывая, метнула в нее арбалет, отпрянула, запнулась о корягу и упала. Змея неуловимо возникла рядом и Агния еле успела, вытянув пальцы перед собой, сотворить несколько завораживающих пассов. Ползучая тварь оцепенела и была тут же пришиблена подобранным оружием. И вновь где-то далеко мигнул невероятный глаз — и цепенящее дыхание необъяснимого ужаса коснулось Охотницы. Ее неудержимо потянуло к людям под охрану стен и доброго волшебства, однако паническое наваждение так же быстро рассеялось. Вокруг слышались разнообразные звуки — лес кишел жизнью, непосредственной угрозы больше не ощущалось.

Быстро сгущались сумерки и Агния заспешила в поселок. Его ворота были распахнуты настежь и в них по главной дороге вливались толпы изможденных испуганных людей в пестрых истрепанных одеяниях. Мелькали и воины, большинством в изрубленных окровавленных доспехах. Ревел и блеял домашний скот, плакали женщины, галдели замурзанные детишки, скрипели колеса кибиток. Она приметила отдыхающую на обочине старушку с узелком и вежливо поклонилась:

— Откуда вы, госпожа, и что случилось?

Та устало махнула сухой костлявой рукой:

— От самой столицы, милая. Нет ее больше.

— Как так?

— Разорили дотла псоглавы проклятые и трупоеды с ними и отверги. Погибла Артания.

— Куда же теперь?

Старушка промолчала и по ее морщинистым задрожавшим щекам потекли слезы.

— Переночуем — и через Пограничье к морю, — буркнул проходящий мимо легионер в помятых доспехах и с перевязанной головой.

— В Последнюю Пристань?

— Туда, корабли уже ждут, а за морем землица благодатная. Герцог обещал всех взять, дойти бы, — он безнадежно вздохнул и захромал дальше.

— Счастливо, — Агния недоуменно нахмурилась. Всю неделю в небывалом количестве шли и шли беженцы в прибрежные порты. А теперь пала и столица. Мир перевернулся.

Она прошла по забитой народом улочке: везде валялся немудреный скарб, пылали костры, тесно окруженные пришлыми. Разговаривали негромко и боязливо, но ровный гул не затихал, накатывался волнами. Ее провожали сумрачными подозрительными взглядами, кто-то сплюнул, сплел пальца в охранном знаке. «Колдовка», — донесся шипящий шепот, но ее это не задело — зачем обижаться на профессию, а к своему уродству давно привыкла.

Перекрывая гомон, отчетливо прозвучал бронзовый рог и сразу же раздался зычный голос глашатая:

— Гости и жители Аркона, спешите на сход. Важные вести!

Воцарившееся молчание взорвалось россыпью возгласов. Люди вставали, жестикулировали, снова садились. Наконец, все потянулись к Дворцовой площади, скоро заполнившейся до краев. Народ продолжал прибывать, теснился, вставал на цыпочки, вытягивая шеи.

Агния протиснулась вперед и увидела на балконе Дворца коренастого пожилого крепыша, который кутался в алый плащ, гармонирующий с почти такого же цвета испитым лицом. Шапка седых волос, неопрятная борода… Сам Комендант. Судя по всему новости предстояли важные и скверные. Он сумрачно поглядывал из под кустистых, сросшихся на переносице бровей и слегка покачивался.

Глашатай протрубил снова и гул голосов послушно затих. Сотни запрокинутых лиц ждуще воззрились на главу поселка, а тот простер руки и его гортанный голос заметался над собравшимися:

— Возлюбленные чада, настали дни скорби, ибо силы зла захлестнули страну. Армия разбита, король исчез. Враги рыщут повсюду и ни сегодня-завтра будут здесь. Уже пропало несколько патрульных разъездов, — он смачно рыгнул и сильно качнулся, вцепившись в перила.

— Пьян, — догадалась Агния. Это, видно, поняли и в толпе, потому что послышались одобрительные выкрики.

— Молчать, щенячьи дети! — Комендант перешел на более понятную речь. — Пока отправляйтесь по своим норам, посоветуйтесь, а завтра доложите: оставаться на растерзание или вместе со всеми топать в Пристань, к Герцогу Приморскому, вассалу нашего славного короля… Ик! Проваливайте.

Балкон опустел, немного позже обезлюдела и площадь. Совсем стемнело, мрак рассеивали лишь костры да бледный лунный свет, прорывающийся сквозь сгустившиеся тучи. Посвежело, пахнущий дымом и потом воздух разносил приглушенный лязг оружия, скрип телег, затаенные разговоры.

Дом бабушки Льзе притулился на окраине — скособоченный, подслеповато щурившийся единственным окном-бойницей. Охотница толкнула никогда не запирающуюся дверь — кто посмеет наведаться без спроса? — и очутилась в тесной комнате. Под потолком сушились ароматные травы, на столе чадил светильник, рядом на пеньке-«стуле» дремала старуха. Длинные сивые космы, отличные от курчавых завитков артанцев, круглые глаза, остроконечные уши — без привычки страшноватое зрелище.

Девушка бросила арбалет в угол и примостилась на таком же пенечке, расслабляясь. Тело ныло от напряжения и недавнего страха.

Хозяйка открыла зеленые глаза с вертикальными зрачками и хрипло осведомилась:

— Вернулась, гулена? Ужин остыл.

— Не хочется. Душно. К урагану что ли?

— Хуже. Они нашли нас даже в этом захолустьи. После стольких лет…

— О чем ты? — девушка прислушалась к цокоту копыт на улице и увидела за окном, как от ворот проскакал всадник в зеленом плаще. На сапогах блеснули золотые шпоры.

Старуха вздрогнула и широко раскрыла странно засветившиеся глаза:

— Чую, близко. Спешат за твоей кровью, но раньше пусть выпустят мою… Или свою. Я еще многое могу, — она мелко затряслась в сухом кашле и забормотала древние заклятия. Огонек в плошке космато пыхнул, веерно искря по комнате. Постоялец дядюшка Ивр перестал храпеть за перегородкой, поворочался на скрипучей лавке, зевнул и снова засопел.

Охотница незаметно пожала плечами — бабуля давно заговаривается, вот и бормочет невесть что. Лучше бы решила: бежать из Аркона, или пробовать отсидеться? Место глухое, вряд ли сюда доберутся.

Чародейка, словно угадав, стукнула ладонью по столу так, что огонек плошки затрепетал:

— С рассветом уходим, налегке. Вещей не брать, ни с кем не прощаться. Отдыхай.

Из-за духоты девушка решила ночевать во дворе, в миниатюрной беседке, которую сама когда-то смастерила. Обидчиков не боялась — безумца быстро образумит меч или заговор.

Призрачный свет луны прорывался сквозь несомые ветром облака, иногда становилось абсолютно темно, словно мир ослеп, но вновь нездоровая желтизна сочилась с неба. Холодный ветер раскачивал кроны деревьев, невнятно шелестел, будто угрожал. Из-за их верхушек, смутно виднеющихся над крепостной оградой, донесся скорбный стон, затем похоронный рыдающий вопль заполнил воздух.

Агния поежилась, зябко запахнув куртку, и расположилась на соломенном тюфяке, положив рядом арбалет и меч. Потом долго ворочалась, ощущая в пространстве странное, отчего трудно дышалось, наконец, забылась, но не настоящим сном — скорее оцепенением, когда неким внутренним зрением четко видишь вокруг и, хотя она не могла пошевелиться, сознание было ясным и подсказывало неотвратимое приближение чего-то и реального и безымянного. А затем у входа в беседку в черном балахоне до пят и опущенном капюшоне уже стоял человек, от неестественно изогнутой фигуры которого веяло первобытным ужасом.

— Ступай за мной, — он властно поманил рукой и девушка почувствовала в своем сознании нечто принявшее команду над ней, вопреки воле подчинилась и медленно побрела к выходу. Разум оцепенел, время остановилось и вокруг не осталось ничего, кроме стылой безнадежности и мертвой тишины. Она прошагала на улицу, темную словно колодец — возле костров вповалку спали животные и люди в разнообразных позах, словно внезапно сморенные. Даже стражники у безалаберно распахнутых ворот дремали на корточках, прислонив к створкам секиры.

— Пойдем, — прохрипел тот же голос, но вдруг другой, мягкий и знакомый, повелительно произнес:

— Вернись обратно.

Незримые путы сразу ослабели, она качнулась назад, а черная фигура злобно зашипела и выпростала из рукавов тощие костистые руки:

— Прочь, проклятая карга. Она моя.

— Попробуй возьми.

— Никому не устоять против нас. И не надейся снова скрыться.

Сквозь Агнию повеяло леденящим ветром, который выхолодил внутренности, застудил мозг. Она словно перенеслась в снежную пустыню, в лицо мело звездами с кромешного неба, но теплый ветер с другой стороны овеял, обнял тело и она опомнилась.

У беседки бесновалась скрюченная фигура, сыплющая проклятиями и заклинаниями, однако уже не внушающая прежнего необъяснимого страха. Две силы боролись за нее. Шаг вперед, назад, вновь вперед… Она понимала, что старая кудесница изнемогает, но помочь не могла — все внутри ныло от предельного напряжения. И вдруг колдуна швырнуло прочь, словно оборвался его невидимый канат.

— Кто вмешался? Не вижу, но ты тоже сдохнешь! — завизжал он, взмахнул вороньими крыльями-рукавами и сгинул, а девушка обморочно рухнула навзничь.

Она открыла глаза и сразу вспомнила недавний удивительно реальный кошмар. Пригрезилось? Но тогда почему лежит на земле, а не в беседке? Она встала и потерла щеки ладонями — и те и другие, как лед. Колдун… Бабушка. Что с ней? Скорее в дом.

Утренний свет струился сквозь узкое окно, но утлы комнаты были еще погружены в полумрак. Льзе лежала на лавке, точно мертвая, не слышалось даже дыхание. Охотница опустилась на колени и осторожно коснулась холодной руки. Неужели…

— Не бойся, внучка, я живучая, — прошелестел прерывающийся голос.

— Что случилось? Позвать лекаря?

— Искусней меня не сыщешь. Дай-ка лучше вон того отвара из красного горшка, — старуха, постанывая, села, с благодарностью приняла сосуд и немного отпила. — Полегчало, только печет внутри. Не ко времени расхворалась. Жилу надорвала — слаба стала против Господина тьмы. Если бы не чья-то подмога…

— Так в беседке не сон?

Она угрюмо покачала головой:

— Чувствую, не справлюсь. Опоздали мы. Ох, грехи тяжкие.

Агния оглядела полку с лечебными мазями и настоями, почти пустую, и вытащила из-под стола туесок, с которым обычно ходила за нужными травками.

— Останься, внученька, опасно.

— Звери меня не трогают, а на врага — арбалет.

— Твоего лиходея стрела не возьмет, разве только серебряная.

Девушка хотела рассказать о странном, следящем издалека глазе, но промолчала, а то и вправду запретит отлучаться. Кто тогда приготовит целебный отвар?

— Я быстро, и разбужу дядюшку Ивра — пусть за тобой присмотрит.

Однако «быстро» протянулось до полудня. Здравь-трава редко встречается и дается не каждому. Пришлось высматривать ее среди мхов и кустарника в потаенных лощинах, ворошить прошлогоднюю листвяную гниль и труху мертвых пней. Агния удалилась довольно далеко от поселка и, наконец, в дремучей чащобе отыскала заветные растения, набрала их полный туесок и отправилась восвояси. Поднявшееся солнце бросало косые лучи сквозь кроны оживших деревьев, играя в подлеске контрастом светотени и расцвечивая груды палой листвы в радужные тона. Повсюду звучали птицы, меж кустов скрытно мелькали зверушки — и девушку оставили тягостные мысли, ведь в ее возрасте настроение подобно отражению в реке — то чистому и ясному, то подернутому внезапной рябью. Так и она, бездумно напевая, весело шагала по невесть кем проложенной тропке, что бежала между деревьев, огибала упавшие гиганты и покрытые мхом валуны, шла, пока не поняла, что заблудилась. Для нее, искусного следопыта, это было невероятно, но тем не менее окружающее стало не просто незнакомым, а враждебно чужим. Вокруг корежился бурелом, тянущий вверх щупальца спутанных веток и корней, по которым расползалась рваными клочьями мутная, словно облачная, пелена тумана. Искореженные временем деревья мрачно взирали на безрассудного человека, забредшего в заповедное Чертолесье. Пахло стылой сыростью и прелью.

Охотница определила по блеклому солнцу направление и, уже молча, зашагала домой, однако скоро остановилась перед баррикадой исполинских поваленных стволов. Корежилась кора, сучья торчали в разные стороны. Ей стало по-настоящему страшно, даже руки задрожали. Похоже, кто-то мешал вернуться.

Запинаясь, она произнесла заклинание от шатуна, любящего закружить путника по чащобам, от мшистой дриады, свивающей тропы и от других младших духов иллюзий. В ответ злобно захохотала неведомая птица — и в затхлой духоте опять воцарилась глухая тишина. Если не считать комариного звона, не слышалось ни звука. И вдруг сзади почудилось движение. Она резко обернулась, чуть не потеряв равновесие, и увидела приземистого смуглого мужчину в синем плаще подпоясанном кожаным ремнем шириной в ладонь. На пряжке вычеканены золотые весы. Сам пожилой, бородатый, с непропорционально большой головой на короткой шее, а глаза — словно мелкие черные камешки. Он кивнул, молча поманил к себе и медленно, часто оглядываясь, пошел в чащу. На служителя зла незнакомец не походил, даже чем-то располагал и Агния, решив рискнуть, двинулась следом, вытянув из ножей кинжал и настороженно озираясь. Самое время для ловушки — не ведет ли к ней загадочный спутник? А тот не приминал травы, будто скользил по воздуху, а раз явственно прошел сквозь дерево. Значит, все-таки дух или, вернее, ментальное изображение, перенесенное на расстояние для единичного задания. Бабушка Льзе рассказывала о таком, у нее у самой получалось в молодости, когда чародейские силы еще не источились.

Скоро лес опять «похорошел»: исчезли бурелом, скрюченные стволы и промозглый туман развеялся, а меж кустов появилась знакомая тропка. «Дух» показал на нее, погрозил пальцем и пропал, точно померещился, лишь золотистые искорки закружили гаснущий хоровод.

Агния была растеряна и напугана: вместо прежней размеренной жизни оказаться в эпицентре невероятных событий — глаз, колдун, теперь это наваждение. К добру иль худу?

Она покачала головой, вложила кинжал и ножны и заторопилась в поселок.

Лечебное снадобье не помогло — бабушке становилось все хуже, из нее истекала жизненная энергия и потому любое волшебство не действовало. Лицо лихорадочно осунулось, кожа посерела, нос заострился, сквозь обескровленные губы вырывалось свистящее дыхание. Она лежала на давке и отрешенно смотрела в окно, откуда доносился нестихаемый гомон, отдельные выкрики. Народ снова шумно повалил на площадь — решать свою судьбу.

Агния приготовила очередной компресс, когда вернулся постоялец. Обычно беззаботный, на этот раз он хмурился, досадливо теребил курчавый ус и уже с порога приглушенно гаркнул:

— Как хозяйка?!

— Молчит.

— Отходит, сердешная. Порча у нее. У моей тетки тоже, помнится… Гм. А почему бы тебе не поколдовать для здоровья? Чего надобно: кровь жабы, дохлых лягушек, сушеных пауков? Могу потолочь в ступе.

Юная чародейка слабо улыбнулась:

— Это спасает от лихоманки, трясавицы, черной немощи и прочей простой хворобы, а здесь магия посильнее нашей.

— И нельзя помочь?

— Пытаюсь, но… Что решил Комендант?

Дядюшка Ивр присел на лавку и обхватил руками тощие колени:

— Чепуха получается. Вчера всех взбаламутил, многие засобирались в дорогу, а теперь заявляет: остаемся, враги не тронут. Совещался что ли с ними? Когда?

— Ночью, — раздался тихий голос ведуньи, которая повернулась к ним и даже чуть-чуть привстала, опираясь на локоть. — Всадник с золотыми шпорами. Он потребовал выкуп — Агнию.

— Неужели полегчало? — ахнула девушка и бросилась к ней, но та предостерегающе выставила ладонь:

— Мало времени. Комендант, ради безопасности всех, согласился пожертвовать тобой, тем более я бессильна защитить, — она криво усмехнулась. — Нас никогда не любили.

— Откуда знаешь про выкуп? — изумился старик. — Тьфу, иногда забываю, кто ты. Ну и дела. То-то удвоили стражу у ворот.

— Девочка должна выбраться. Считай моей последней просьбой.

— Ну, двоих-троих зарублю, потом меня, — он задумался, — а что, если… Пройдись-ка, малышка, туда-сюда. Давай, давай, не стесняйся.

Агния фыркнула и сердито прошагала по комнате:

— Во-во, солдат в юбке, — одобрительно пробурчал он. — Охота да скачки испортили походку, не девичья. Значит, так. Переоденешься парнем, оружие и амуницию дам. Волосы подрежу, мать не узнает.

— Отлично, старый рубака, — ведунья откинулась на лежак и закрыла глаза, — а теперь оставь нас посекретничать. И не поминай лихом.

Он встал, смущенно потоптался и вышел, осторожно прикрыв дверь.

— Ты одна, внучка?

— Да. Налить отвара?

— Некогда. Слушай внимательно. Ты часто спрашивала о родителях, верно догадываясь о чем-то, мы ведь не похожи.

— Ты для меня всегда самая любимая.

— Не перебивай. Шестнадцать лет назад в Крутогорье — это на западе Мшистого леса я спасалась от настигающей погони и вдруг на выжженной поляне заметила железный холм, который не был холмом, а в нем — пещеру. Мне трудно описать, ибо никогда не встречала подобного. Это одна из причин, по которой я взглянула внутрь, вторая — гроза и страшный ливень. Там оказалась нечто вроде колыбели с младенцем. Не знаю почему, но я взяла тебя, наверно, не хотела оставлять на верную гибель и еще потому, что никогда не имела детей. На твоей шее висел талисман, который не смогла открыть.

Агния коснулась диска на серебристой цепочке — носимого всегда и привычного, как жизнь.

— Да, этот. Мое племя служило Властелинам зла, владеющим древними могучими секретами. Работая в хранилище, я обнаружила один из них, всеми забытый — и похитила, по молодости надеясь разбогатеть, возвеличиться, но пришлось бежать от разгневанных владык. В мешочке на столе пергамент с рецептом вещества, разрушающего горы. Сера, древесный уголь, селитра — дело в пропорциях. Если им воспользуется нечисть, то люди сгинут, а я долго жила среди них, привыкла и желаю им только добра. Найди родителей, вероятно, могучих чародеев, и опасайся хранителей ромба, ищущих тебя.

— Ромба, — робко переспросила Охотница, пораженная рассказом. Мир действительно перевернулся.

— Это символ зла. Когда-то я носила такой же… — ее голос слабел, лицо блестело от пота. — А теперь возьми мою магическую энергию — последнее, чем смогу помочь.

Она мелко задрожала, судорожно протянула руку, девушка, не раздумывая сжала ее и тут же ощутила словно разряд молнии. Голова закружилась, сознание померкло. Чародейка несколько раз дернулась и вытянулась неподвижно. Ее лицо расслабилось, рот приоткрылся.

Агния опустилась рядом на колени и заплакала навзрыд. Теперь некому приласкать и защитить, научить чудесам и простым житейским премудростям. Одна, словно искра в ночи. Потом почувствовала прикосновение к плечу и увидела дядюшку Ивра с большим свертком под мышкой.

— Что поделаешь, все там будем, — огорченно вздохнул он. — Теперь надо позаботиться о живых. Одевайся, одолжил кое-что у приятелей — и не брезгуй, не ношенное.

Он развернул тряпку и разложил на столе пестрый атласный камзол с блестящими застежками, походные башмаки на двойной козлотурьей подметке, серые штаны, рубашку, простеганную тонкой стальной проволокой и круглую шапку с длинным красным пером, а со стены снял свой меч в потертых кожаных ножнах.

— Владей, малышка. С купцами уже договорился, мол, племянник, тяга к путешествиям. Они направляются в Дургасу, там сейчас хорошая торговля, а потом за Синеморье, где будешь в безопасности. Заплатил до конца пути, присмотрят.

— Значит, на юг? — задумалась она. — Вместе с беженцами?

— Нет, более короткой Ведьминой тропой. Правда, ею давно не пользовались, заросла, зато без голодранцев, способных запросто обчистить.

— А можно по ней в Крутогорье?

— Возле Чертолесья развилка, но купцы не свернут. Зачем им?

— Согласна, стриги, — сказала Агния, сама достала из сундучка ножницы, и скоро напоминала стройного парня, беспечного шалтай-болтай, решившего себя показать, мир посмотреть. Бабушкин мешочек, еду, снадобья сунула в заплечную сумку, меч — за пояс, арбалет — за спину. Потом прощально оглядела привычную с детства, уже чужую комнату. Впереди ждала опасная неизвестность, но страха не было — только нетерпеливый азарт, стремление немедленно действовать. Еще бы… Прошлое не удерживало, а грядущее заключалось в одном слове — родители.

Во дворе послышалось ржание, топот и зычные голоса:

— Эй, старый хрыч, где племянник, леший его побери? Давно пора.

— Стемнело — не распознают, — оружейник смахнул слезу, обнял девушку и глубоко надвинул ей на глаза шапку. — Ну чистый кавалерист, только ноги не кривые. А ее схороню по-людски, не волнуйся.

Агния коснулась губами окаменевшего бабушкиного лба, прикрыла её одеялом и вышла на улицу. Там стояли крытые фуры, запряженные волами, возле них сдерживали коней с десяток хорошо вооруженных всадников, одетых пестро и разнообразно. Охотница сразу же определила главного — и лошадь резвее и одеяние богаче. Он был чрезвычайно невысок и очень широк в плечах. Узкое угрюмое лицо с высокими скулами, крючковатым перебитым носом и ртом-щелью, лысина изуродована шрамом, в ухе — кольцо. Меньше выглядел только совсем миниатюрный крепыш на пони, судя по внешности, гном из дальней пещерной страны где-то в Лютых горах. Он пыжился и гордо выпячивал грудь, но все равно казался смешным карликом в канареечном костюмчике с игрушечным топориком за кушаком.

— Мое почтение, — рявкнул вожак. — Так мы спешим, или как? — он щелкнул пальцами и к Агнии подвели небольшого рыжего конька. — Садись, смирный как жмурик, ха-ха. Откланивайся старикану, а то быстро темнеет. Скверные времена настали, чтоб его перекосило. Столько нечисти развелось, волосы дыбом встают, — он, весело скалясь, похлопал по лысине.

Агния поцеловала Ивра, поправила меч на ремне и мягко вскочила в седло.

— Счастливо, — дрогнувшим голосом пробормотал ветеран и резко отвернулся, растирая кулаком глаза.

Хрипло запел рожок, заскрипели колеса — и караван тронулся в путь. Часовые, поворчав на позднюю работу и получив мзду, распахнули ворота и люди почти сразу въехали в темный лес, угрюмо молчащий, затаившийся и злорадно потирающий корявые ветви.

Перед ними вилась тропа и никто не ведал — где следующий поворот и не последний ли? В прошлом остался уютный охраняемый поселок, а впереди — лес, ночь и уже приближающаяся неведомая и неотвратимая опасность.

Убаюканная равномерным покачиванием, Агния незаметно для себя задремала. Ей виделись родной дом и бабушка, которая изготовляла из трав исцеляющие и успокаивающие мази, порошки, настойки, могла лечить и по-другому: мысленно находя источник болезни и массируя нужные участки тела, а также прижигая и укалывая серебряными колючками. Многому она научила, а сколько не успела? Затем во сне Агния скакала навстречу железному огнедышащему вулкану — тот рос, надвигался — и неожиданно она очнулась. Вокруг по-прежнему шумел кронами мрачный лес, в котором стонали и всхлипывали неведомые твари, из-за туч выглядывала луна в мутно-желтой поволоке. Всадники с опаской поглядывали по сторонам, держа наготове оружие — и понятно — место дикое. С давних пор движение по тропе почти прекратилось, не считая редких разъездов, расчищавших ее от бурелома.

— Подтянитесь, скоро привал! — рявкнул вожак.

Люди заторопили животных, те мычали, ржали, сбивались в кучи. Вдруг у Агнии зародилось смутное беспокойство — что-то было не так и уж останавливаться вовсе не стоило.

Мимо, пришпоривая взмыленного пони, промчался гном:

— Погоди, Эрл! Дурное место, отдохнем в порту.

— Будешь учить, недомерок? — высокомерно скривился главарь. — Командуй в своей норе и благодари, что везем твой товар. А то сам потащишь.

— Но заплачено за всю дорогу, — карлик возмущенно схватился за рукоять топора. Изумление на лице лысого сменилось жуткой гримасой гнева.

— Убью, земляная крыса! — проревел он, выхватывая саблю. Тускло засверкали другие клинки — отряд ощетинился сталью. Карлик оказался в окружении подручных вожака и, скрипнув зубами, гордо выпрямился в седле:

— Это шутка, Эрл, и клянусь не последняя, не будь я Фиорном.

— Привал, — буркнул вожак, опуская оружие. Остальные последовали его примеру, спешились, сели в кружок у дороги, почти моментально развели костер и достали еду из тюков. Огромные стволы деревьев уходили в темноту, куда не достигали отблески огня. Сквозь высокие ветки поблескивали редкие звезды.

Чувство опасности, с утра тяготившее Агнию, вдруг невероятно обострилось. Она медленно и осторожно высвободила из-за плеча арбалет и даже не удивилась, когда впереди на тропе показалось множество всадников, в чьих жутких фигурах не было ничего человеческого. Они сразу молча спустили луки. Стражник возле нее схватился за оперение стрелы, торчащей из груди и опрокинулся на траву. На его лице застыло изумление, будто он не успел осознать стремительной смерти. Необычная тишина нападения прибавила неожиданности. Уцелевшие после залпа веером рассыпались возле мгновенно потушенного костра и ответили тучей стрел, вызвавшей взрыв яростных криков и проклятий.

Луна уже скрылась, а созвездия не давали света. Во тьме свистели копья, дротики и метательные диски, раздавались угрозы и стоны.

Гнетущий страх, мучивший Агнию последнее время, отступил и она даже с какой-то радостью восприняла неожиданную атаку. Все стало абсолютно ясно: там враги, здесь друзья — и никакой чертовщины. Она выстрелила — ближний всадник упал, зацепившись за стремена и лошадь поволокла его по земле. Рядом рухнул другой конь, наездник перекатился через голову и ловко вскочил. Его глаза ало светились из-под полуопущенного капюшона, в руке вращалась изогнутая сабля. Он замахнулся и девушка, поняв, что не успеет перезарядить, вскочила и потянула из ножен меч — он словно сам выпрыгнул в ладонь. Его узкое лезвие, блеснув молнией, описало полукруг и опустилось на чужой череп — тот с отчетливым треском развалился пополам. Окровавленный труп рухнул на нее и ненароком послужил щитом для дюжины стрел. Оттолкнув его, она скользнула в кусты и затаилась.

Первый налет был отбит. Тропу устилали неподвижные черные фигуры, метались бесхозные кони, свои и чужие, ревели волы.

Рядом с Агнией за пеньком хоронился гном, сжимая зазубренный топорик. Прежде нарядную одежду трудно было узнать: в земле, травяной зелени, сильно измята. Он повернул к ней морщинистое грязное лицо и оскалился в полуулыбке-полугримасе:

— Конец, парень, наших половину выбили, а к ним сейчас подойдет подкрепление.

И действительно, впереди прорезался многократный вопль, несущий радость, скрытую угрозу и неистощимую злобу. «Вот и все, — подумала она, — как быстро и глупо. Только бы не больно».

Между деревьями возникли неясные фигуры — словно чернильные сгустки в окружающей мгле.

— Перемирие! — прокаркал хриплый от ярости голос. — Вы не нужны, платите выкуп и проваливайте. Совещайтесь до рассвета, не тронем во имя ромба, потом — смерть.

— А условия?! — крикнул кто-то из купцов.

— Половину товара и пару людишек поупитанней.

— Их-то зачем?

— На ужин! — злобно захохотали в лесу.

— Мерзко, зато честно, — заметил Фиорн, вставая и отряхиваясь. — Не валяйся, кишки застудишь. Раз поклялись, не нападут.

Снова запылал костер, вокруг которого стали собираться караванщики: некоторые поддерживали раненых, кое-кто собирал неразбежавшийся скот. Наконец, все сгрудились у огня.

— Итак, — начал вожак, — деремся или платим? Лучше последнее, эти бестии действуют на нервы, чтоб их перекосило.

Купцы и охранники согласно закивали, бормоча:

— Раз окружены, дадим отступного… их больше.

— Тогда бросаем жребий, кому в плен, — предложил Фиорн.

— Зачем затягивать? — удивился Эрл. — Ясно кому — тебе. И новичку.

Караванщики мгновенно набросились на Агнию и гнома, связали и швырнули на землю.

— Извините, но вы чужие, — ухмыльнулся предводитель. — Не расставаться же с давними друзьями. А о твоем товаре, коротышка, позаботимся, обещаю.

Девушка почувствовала, как ее поволокли за ноги, ее глаза закрылись и мир превратился в ничто.

С неба извергался водопад. Она разлепила непослушные веки и поняла, что валяется на мокрой земле и сверху ее поливает из бурдюка тощий, будто жердь, урод. Иначе не назовешь: шерстистое лицо с клыкастым безгубым ртом, расплющенным носом и треугольными ушами с кисточками на концах. Плюс когтистые лапы и круглые глаза. Другие существа, по-разному страшные и одинаково мерзкие, выглядели не лучше, хотя имели человеческую одежду и вооружение. Как всегда в таких разноплеменных шайках все говорили по-артански, самом распространенном языке континента — знакомом и купцам, и пилигримам, и многочисленным силам зла.

— Трупоеды, — вспомнила девушка, — бродячие каннибалы, которыми пугали малышей, но и взрослые не поминали их к ночи. Рассказы о них леденили кровь, но правда могла оказаться намного сквернее.

Рядышком монотонно и вычурно бранился Фиорн, спутанный как муха в паутине. Сочилось бледное утро, справа от центра поляны стояли юрты, возле которых возились страхолюдные детеныши, а справа — поросшие мхом и кустарником руины храма, изъеденного ветром и временем. Камни были сильно выветрены, испещрены полустертыми затейливыми письменами, крыша местами провалилась, часть колонн разбита вдребезги, остальные накренились. Возле развалин булькал на огне огромный котел.

Изучать дальнейшую обстановку помешал болезненный пинок в бок. Сквозь окружающую толпу протиснулся одноглазый трупоед в кольчуге до колен и рогатом шлеме. По тому, как все притихли, а некоторые шарахнулись, чувствовался главарь.

— Попались! — рявкнул он. — С кого начнем?

Вода вскипела. Мерзкие рожи радостно заухали, оскалились, пуская слюня, корявые когти указали на Агнию.

— И вправду этот покрупней, хотя тощ и не наварист. Где его барахло? Ему без надобности.

Грубые лапы содрали с нее сумку и бросили ему. Тот вытряхнул содержимое, присел на корточки и принялся урча, рыться в добыче.

— Ага, жратва, деньги… А здесь?

Он развязал мешочек старой чародейки, выудил перстень, безуспешно попытался примерить на толстый, словно сук, палец и злобно выругался. Опять полез в мешочек, пренебрежительно повертел и отбросил выеденный пергамент, потом извлек черную ромбовидную пластинку с изображением двухголовой кобрилы — и тут же окружающие с шипением откачнулись, а сам главарь выронил трофей и чуть не опрокинулся на спину.

— Твое? — растерянно прохрипел он, держа талисман на расстоянии.

— Разумеется.

— Кто ты? — в его голосе послышалось почтение. Она недоуменно промолчала. Пластинка принадлежала бабушке Льзе и, видимо, являлась неким опознавательным знаком нечисти, которой она когда-то служила.

Орда защебетала на своем тарабарском наречии, беспокойно косясь на пленницу. Наконец, одноглазый решительным жестом навел тишину.

— Мы тебя не знаем, поэтому до выяснения не отпустим, а тогда либо на волю, либо… — он выразительно кивнул на закопченный котел. — Заприте их пока и стерегите, как свое барахло. Ты, Корноухий, отвезешь вещи Хроцу с просьбой разобраться. И следите за костром, чтобы вода не остыла, не то самих вкрутую сварю, — он зычно захохотал, повернулся и, расталкивая трупоедов, пошел прочь.

Агнию, на этот раз бережно, подхватили, затащили в одну из уцелевших комнат храма и опустили на кучу прелой соломы. Фиорна уронили рядом. Тот крякнул и замысловато выругался. Заскрипела дверь и стало темнее. Через единственную узкую бойницу струился пыльный и бледный лучик света, слабо освещая темную каморку с грязным щербатым полом и треснувшими кое-где стенами.

— На коней! — рявкнул снаружи знакомый грубый голос. — Поймаем Эрла, купчину косопузую. Раз это мясцо под вопросом, изловим новое!

Дробный конский топот, рев и улюлюканье раздробили тишину и стихли вдали.

— Значит, ты колдун? — подытожил гном, кривя разбитое лицо.

— Железка не моя, — Агния напряглась, пробуя на прочность путы, но те впились в тело и не поддавались. — Я ученик чародейки, только плохой, коли попался. Знаю мази, снадобья, немного заклинаний, не всегда действующих. На магию не рассчитывай.

— Понятно, — вздохнул гном, — тогда слопают. Слышал я про Хроца — брр, изобретатель оригинальных пыток и казней… А чей это храм, каким богам молились?

— Не все ли равно? Он пуст, как желудки наших людоедов. Давай хоть выспимся напоследок.

— Отлично. Завтрак нам, верно, не подадут… Нас подадут на завтрак, — он зевнул и сразу засопел, а девушка, поворочавшись, угрюмо задумалась. Мало того, что связана, так еще вызван Хранитель ромба, встречаться с которым, ох, нехочется. В Арконе про него разве только малыши не знают, садист и верховный адепт нечисти… И вдобавок этот коротышка расхрапелся!

Агнии показалось, как ее раздраженность плеснулась на него — и тут же он притих и беспокойно заворочался, будто прислушиваясь. Любопытно… Она сплела мысленную сеть, иногда применяемую ею на охоте, «опутала» спящего и приказала: «Поднимись».

Его ноги дернулись, он забормотал и перевернулся на другой бок.

Она уплотнила «паутину» и вновь потянула: «Сейчас же вставай, лежебока.»

Гном открыл глаза, с трудом сел и растерянно заозирался. Его брови поползли на лоб, рот потешно приоткрылся.

— Не спится? — невинно осведомилась она.

— Чертовщина какая-то, будто кобыла лягнула.

— Сам ты… Еще хуже, — надула губы Агния.

Фиорн смешно сморщил нос, пожал плечами и привалился к стене, с подозрением изучая девушку, а та неожиданно оцепенела от острого предчувствия опасности, словно издалека дохнуло застоялым смрадом. Кто-то спешил сюда по лесу, злобный и безжалостный — именно со стороны соседа по заключению, видимо, мыслительная сеть растянулась дальше и случайно зацепила незнакомца. Кто он и почему излучает лютую ненависть, ощущаемую даже на таком расстоянии?

Она вдруг поняла, как спастись. Времени оставалось мало — таинственный враг приближался, но рискнуть стоило. Усталость больше не чувствовалась, нарастающая ранее неведомая мощь заполнила тело — наверняка бабушкин предсмертный дар. Охотница натянула незримую сеть вокруг себя и сразу уловила примитивные желания стражника у входа: о выпивке, жратве и скорой смене. Потом незаметно проникла в его разум и теперь повелевала чужими органами чувств.

— Поспеши в темницу, — велела она, — проверь заключенных.

Сознание охранника неистово сопротивлялось, но ученица чародейки изо всех сил сконцентрировала волю и многократно повторяла приказ, постепенно увеличивая давление, пока не скрипнула дверь и в проеме не появился коренастый крепыш с брюшком и нездоровым одутловатым лицом. Глаза потухшие, в безвольно опущенной руке сабля. Повинуясь дальнейшим немым командам, он шагнул к испуганно вскрикнувшему Фиорну и осторожно перерезал путы, повторил то же с пленницей. Помассировав ноющие ладони, она пружинисто вскочила и отобрала у него оружие.

— Он спятил? — тихо поинтересовался гном, становясь рядом. — Ну и глазища у тебя фонарные — так и давят. Вот что меня давеча лягнуло.

— Не болтай, — хмыкнула она, завязала рот лишенному воли часовому и выглянула наружу. Лагерь оказался почти пустым, не считая женщин и детенышей, большинство отправилось за добычей. У самого храма пасся стреноженный буланый конек, других поблизости не наблюдалось. Беглецы переглянулись и одновременно бросились к нему. Удар лезвия и веревки спали. Агния впрыгнула в седло, Фиорн ей за спину. Счетверенный удар пятками в конские бока — и тот с диким храпом перемахнул через костер, опрокинув котел на задремавшего трупоеда. Сзади истошно завопили, свистнула запоздалая стрела, но они уже мчались напрямик по угрюмо молчащему лесу.