Хогарт никогда не спал подолгу. Обычно он уже успевал прочесть газету и выпить крепкий кофе, когда другие ещё и не помышляли вставать. Но этой ночью сон не шёл: с пяти до семи утра он пролежал без сна на койке.

Дело было не только в жёстком матрасе в каюте Йиржи и не только в его собственной скрюченной спине. Мешали качка и рыбы, которые, как ему слышалось сквозь корпус судна, скреблись о борт. Старею. Раньше всё это было бы ему нипочём.

К тому же коробки, громоздившиеся в камбузе, воняли дымом и остывшей золой. Запах просачивался сквозь щели в его каюту и теперь гнездился даже в постельном белье. Безумная мысль — отказаться от гостиничного номера.

Плечо болело, но, поскольку швы всё равно должны были рассосаться сами, на контрольный осмотр в больницу он решил пойти уже в Вене. Побрившись, приняв душ под тепловатой водой и заново перевязав шов, он снова почувствовал себя более или менее сносно.

Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него, по утрам она была невыносима, и жизненные силы начали возвращаться к ней только за завтраком, в камбузе. Вымыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.

На Градчанах, этом примерно семидесятиметровом скальном массиве у излучины Влтавы, Пражский Град, видимый издалека, царил над центром города. Даже без туристического проспекта и несмотря на туман, который рассеивался медленно, Хогарт понял: каждое столетие оставило здесь свой след, чтобы замок стал тем, чем был теперь, — собранием самых разных культурных эпох.

Пока они поднимались, Ивона несколько раз говорила по мобильнику, который раздобыл ей Йиржи, с уголовной полицией и страховой компанией: с её ущербом от пожара далеко ещё не всё было улажено.

Около десяти, запыхавшись, они добрались до Градчан. Вход обрамляли две почерневшие от дождя мраморные скульптуры; по мере приближения они постепенно проступали из тумана. За ними тянулись замковые дворы, где находились резиденция президента Чехии, несколько дворцов, базилик и капелл с выставочными залами, соединённые между собой узкими переулками.

Посреди самого большого двора в туманную пелену вонзался шпиль огромного собора Святого Вита. Грязный брезент строительных лесов трепало ветром, и большую мозаику на башне можно было разглядеть лишь отчасти. У ворот боковых крыльев — вероятно, из-за сырой погоды — толпилась всего горстка туристов.

К тому же на дверных ручках повсюду висела одна и та же многоязычная табличка: «Закрыто на ремонт». Хогарта это вполне устраивало. В поисках нужного крыла Национальной галереи они в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек и так ещё успеют стереть ноги.

С вращающейся стойки они взяли проспект и выяснили, что в Штернбергском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Туда им и нужно было попасть. Сделав круг, они наконец вышли на Градчанскую площадь и нашли дворец — внушительное здание с высокими окнами и затейливым фасадом.

Ивона обменялась парой слов с дамой в кассе, и их пропустили без билетов.

Как во всяком старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. Обилие многовековых, тяжёлых, запылённых картин вызывало у Хогарта неприятную муть под ложечкой. Ещё ребёнком он не любил музеи, школьные экскурсии туда чаще всего прогуливал и вместо них ходил на утренние сеансы в кино.

Через вестибюль он прошёл к большой лестнице, рядом с которой висело «Мученичество святого Себастьяна» Октавиана. В тело обнажённого юноши в набедренной повязке, с длинными чёрными локонами, было вонзено бесчисленное множество стрел. И всё же он милостиво улыбался, словно точно знал: его судьба служит высшему смыслу.

Ограждение не позволяло Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещрённый многочисленными трещинами масляный слой на доске размером два на три метра был столь ценен лишь потому, что Октавиан почти четыреста лет назад нанёс его на дерево.

Хогарт не был знатоком искусства, и всё же эта картина — как и портреты двенадцати апостолов — чем-то его завораживала. Каким-то образом Октавиану удавалось писать свежие, живые, почти объёмные характеры. Рядом с полотном табличка музейной дирекции сообщала, что выставка к 365-й годовщине смерти Октавиана отложена на неопределённый срок.

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следивших, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд остановился на мужчине лет шестидесяти. Нагрудная табличка называла его Яном Прикопой.

Судя по всему, густую бороду Прикопа отрастил, чтобы скрыть большую родинку: та просвечивала сквозь волосы рядом с крылом носа. Хогарт прикинул, что до пенсии ему осталось недолго. Впрочем, с небритым подбородком, фуражкой и поношенной синей формой он выглядел так, будто давно вышел на покой. На такой работе уж точно никто не надрывался до смерти.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и, когда Хогарт сунул тому в карман две тысячи крон, Прикопа повёл их на второй этаж. Табличка и жёлтая пластиковая лента перекрывали вход в отдалённое пустующее боковое крыло. Судя по металлическим лесам и вёдрам с краской на разостланной плёнке, ремонт должен был начаться вот-вот.

Прикопа первым перешагнул через ленту. Хогарт и Ивона последовали за ним.

За поворотом штукатурка на стенах стала почти сплошь чёрной. Карнизы обуглились, как и деревянная лепнина на потолке, а осколки лампочек из люстры всё ещё покрывали пол — мозаику из сгоревших кусочков паркета. Разбитое оконное стекло было заклеено лишь плёнкой, и по коридору гулял холодный сквозняк.

Смотритель объяснил, что пожар, несмотря на запрет курения, вероятнее всего, начался из-за окурка, который поджёг приставной столик с проспектами.

К тому моменту последние посетители уже покинули галерею, поэтому никто не заметил, как огонь за считаные минуты распространился по крылу. Хогарт понимал не всё, но остальное мог восстановить по жестам Прикопы.

Невольно он поднял глаза к потолку. Там была уничтоженная огнём камера наблюдения, но пожарного извещателя уже не было. Лишь два отверстия с обугленными дюбелями указывали на то, что кто-то снял датчик. Очевидно, ещё до пожара: наверху не осталось никаких следов расплавленного пластика, а круглое пятно на потолке было закопчено так же, как и всё вокруг.

В пожарах Хогарт разбирался не лучше, чем в живописи, однако это слишком явно походило на плохо инсценированный поджог.

Он двинулся дальше по коридору. Глубокие чёрные прямоугольники на стенах обозначали контуры картин, уничтоженных огнём. Деревянные рамы словно вплавились в кладку, увековечив себя там до той поры, пока не явятся первые рабочие с тачкой раствора.

Хогарт насчитал ровно тринадцать таких мест. Но что-то здесь не сходилось. Александра Сендлинг поняла, что именно. Хогарт тоже это чувствовал.

Он поспешно вытащил из кармана пальто буклет выставки Октавиана. Глядя на репродукции, он вспомнил слова Кольшмида: «Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь чуть больше “Моны Лизы”».

Конечно. Вот оно.

Не нужно быть искусствоведом, чтобы понять: размеры сгоревших картин не совпадали с размерами оригиналов. По оценке Хогарта, закопчённые пятна на стенах соответствовали уменьшенной версии полотен Октавиана.

Кто-то — и уж наверняка не профессионал — перед пожаром заменил оригиналы более узкими и, главное, более короткими копиями. Остатки обугленных картин находились в химической лаборатории, куда Сендлинг ездила на такси. Туда можно было уже не ехать. Что сгоревшие картины были подделками, он и так знал.

Только где оригиналы?

Хогарт указал на потолок.

— Что записала камера? — спросил он по-чешски.

— Пфф! — Прикопа пренебрежительно махнул рукой.

Камера, объяснил он, была полностью уничтожена пожаром. Мало того, видеокассета закончилась прямо перед началом пожара, а новую вставить забыли.

Какое совпадение.

Хогарт посмотрел на противопожарную дверь в конце коридора.

— Куда она ведёт?

— Через лестницу на задний двор.

— В тот вечер дверь была открыта?

— Она всегда заперта.

— Можно взглянуть на лестницу?

— У меня нет ключа.

Хогарт кивнул.

— Разумеется.

Вор должен был пронести подделки через эту дверь на второй этаж и заменить ими оригиналы. Почти наверняка во дворе стоял фургон — иначе провернуть аферу было бы едва ли возможно. Несомненно, вор был своим: кто-то, возможно работавший в галерее, имевший ключ от этой двери и знавший, когда меняют кассеты в камерах наблюдения.

Хогарт достал из кармана уже измятое фото Александры Сендлинг.

— Вы знаете эту женщину?

Прикопа подошёл довольно близко, и Хогарт почувствовал от него перегар. На мгновение лоб смотрителя сморщился, но тут же лицо снова разгладилось.

— Это дама из страховой, — ответил он. — Всего она была здесь четыре раза. Всё осматривала.

На вопрос, не знает ли он, где она сейчас, смотритель покачал головой. После этого Ивона заговорила с ним по-чешски. Хогарт понимал лишь половину, в том числе название Бернардигассе, но слушал невнимательно. Он отошёл от них и принялся расхаживать по коридору.

Под ногами потрескивал обугленный паркет. После дома Ивоны на Кампе это было уже второе сгоревшее место преступления, которое он видел за последние несколько дней. Очевидно, они имели дело с кем-то, кто любил пускать в ход огонь.

Однако теперь он всё сильнее сомневался, что за этим стоял Греко. Бывший вышибала, выбившийся на вершину пражского преступного мира, никогда не стал бы действовать столь непрофессионально. Уже хотя бы потому, что своими ставками на аукционе он легко мог попасть в круг подозреваемых.

Но какой же дилетант тогда за всем этим стоял?

Покашливание Ивоны вырвало его из размышлений.

— Я спросила смотрителя про Бернардигассе, — сказала она.

— Дайте угадаю. Там бордель.

— Именно. И смотритель знает его довольно хорошо: он живёт на этой улице.

В северной части Пражского Града, вплотную к крепостной стене, находилась Злата улочка. Этот последний кусочек средневековой Праги выглядел более чем бедно: узкая мощёная дорожка и перекошенные, горбатые домишки.

С прошлого визита Хогарт ещё помнил, что прежде здесь жили не обычные крепостные стрелки или тюремщики, а золотых дел мастера и алхимики. По легенде, они должны были найти эликсир жизни и научиться получать искусственное золото, чтобы пополнить чешскую казну.

Но улочка оправдывала своё название не только легендой: вдоль неё тянулись многочисленные торговые лотки, похожие на ряды блошиного рынка. В дни наплыва туристов они наверняка превращались в настоящую золотую жилу, хотя сегодня этого почти не чувствовалось. Осенью сезон подходил к концу.

Туристов сюда забредало совсем немного, так что какой-то крестьянин мог спокойно провести своего осла по улочке на луг за замком. В этом смысле за века мало что изменилось — разве что теперь путь загораживали сувенирные лавки там, где прежде стояли тачки.

Хогарт шёл рядом с Ивоной, держа руку на перевязи. Утром он забыл принять таблетку, и теперь это ему аукалось: с каждым часом боль в плече пульсировала всё сильнее.

Чтобы отвлечься, он разглядывал сувенирные лавки, но везде продавалось одно и то же: открытки, снежные шары, свинцовые миниатюры, тощие фетровые марионетки, масляные картины и вышивки, альбомы о Праге Франца Кафки, наборы слайдов о Граде и уродливые резные фигурки, которые, видимо, должны были изображать Голема.

Когда Ивона повела его дальше по улочке, в памяти всплыло давно забытое воспоминание. Он уже бывал здесь. Не ради замка, не ради галерей и музеев. Тогда он поднялся на Градчаны с другой стороны, поэтому сейчас всё казалось ему немного чужим.

Он приходил посмотреть на один конкретный дом — неприметное, покосившееся здание, где жил Кафка и где, склонившись над деревянной конторкой, писал свои рассказы. Хогарта охватила грусть. В его коллекции среди прочего была перьевая авторучка и пожелтевшая подписанная фотография Кафки начала двадцатых годов.

В свой первый приезд в Прагу Хогарт даже заходил в этот маленький дом. Сегодня он был заперт, но если подойти достаточно близко и заслонить глаза ладонью, можно было заглянуть в окно. Как и тогда, его снова поразило, в какой нищете люди жили здесь каких-то сто лет назад.

Возможно, именно поэтому эта улочка и стала знаменитой благодаря историям Кафки и Майринка.

— Вы голодны? — спросила Ивона.

Было уже далеко за полдень. Где-то вдалеке пробили часы на церковной башне.

— На этот раз угощаю я, — сказала она. — В конце Града есть хороший киоск с хот-догами. Только не пугайтесь его вида.

В конце улочки, между двумя долговыми башнями, прежде служившими тюрьмой, находилась закусочная. Выглядела она и в самом деле довольно обшарпанно.

Они стояли у стойки, ели по паре сырных колбасок кезекрайнер с горчицей, пили пиво из картонных стаканчиков и смотрели, как осёл бредёт по саду, раскинувшемуся за крепостной стеной. На лужайке у пешеходной дорожки стояла пара нищих в лохмотьях.

Мужчина опирался на костыли и протягивал прохожим шляпу, а женщина кормила взъерошенного фокстерьера. Хогарт заметил у неё на руках зловещие язвы. С мужчиной дело обстояло едва ли лучше. Судя по всему, у него была тяжёлая волчья пасть, но всякий раз, получив монету, он всё же пытался благодарить.

Вдруг Ивона задумчиво сказала:

— Я заметила, вы всё время оглядываетесь.

— Град впечатляет, — соврал он.

— Чушь. — Она одним глотком осушила стаканчик. — Вы тоже это почувствовали, да?

Хогарт молча посмотрел на неё. Она ведь была из той же профессии. Неужели я и правда думал, что смогу провести частного детектива?

— С тех пор как мы поднялись на Градчаны, у меня чувство, что за нами наблюдают, — наконец сказал он.

— У меня тоже.

— Кто-то из уголовной полиции?

— Вряд ли.

— Греко?

— Возможно.

Или тот самый человек, который уже пытался меня убить.

— Ваш пистолет пережил пожар? — спросил он.

Ивона удивлённо взглянула на него. Видимо, она не ожидала, что он заметил «Вальтер PPK» в её прихожей.

— Пережил. Но полицейские его изъяли.

— Если на нас кто-нибудь нападёт, защищать меня придётся вам. — Хогарт указал на повреждённую руку.

Она усмехнулась.

— Не волнуйтесь. Здесь с нами ничего не случится. Слишком много людей. Идёмте.

Прежде чем они снова двинулись в путь, Хогарт бросил нищему в шляпу банкноту. Ивона посмотрела неодобрительно, но промолчала. Через несколько метров они остановились на верхней площадке старой замковой лестницы, ведущей вниз к станции метро.

— Вот это вид, — пробормотал Хогарт.

В воздухе висела мелкая морось. Небо над городом всё ещё было затянуто тучами, но кое-где сквозь облака пробивались солнечные лучи. Там, где световые веера падали на крыши, черепица начинала блестеть. Даже обычно серая Влтава сверкала, как серебряная лента.

И всё же, несмотря на эту панораму, Хогарт сейчас мог думать только об одном: времени у него оставалось лишь до вечера, чтобы раскрыть дело. Потом Кольшмид отзовёт его обратно в Вену. Обратный билет уже был заказан. Звонок Расту, пожалуй, ничего не даст.

Он повернулся к Ивоне.

— Вы могли бы попросить брата до вечера проверить для нас одного человека?

Она кивнула так, словно ждала этого вопроса.

— Знаю. Смотрителя. Он к этому причастен.

---

 

Отправить