Во вторник утром, через два дня после событий в рыбном павильоне, Хогарт впервые за долгое время снова вышел на пробежку. Как же хорошо было наконец двигать затёкшим плечом почти как прежде, чувствовать жжение в бёдрах и вдыхать полной грудью свежий утренний воздух.

Он наслаждался солнечными бликами над Пражским Градом, бежал вдоль набережной и пытался держаться вровень с судами на Влтаве. После скверной погоды прошлой недели начало октября вдруг снова озарилось солнцем — словно никогда и не было сомнений, что бабье лето всё-таки вернётся.

Три четверти часа спустя Хогарт принял горячий душ в плавучем доме Йиржи и в последний раз позавтракал с Ивоной в камбузе. Потом собрал вещи; последними затолкал музыкальные кассеты в боковые карманы чемодана. Только кассета Джона Ли Хукера перекочевала в карман пальто — на прилёт в Вену-Швехат. Ритмичный блюз должен был сопровождать его по дороге из аэропорта домой.

Когда чемодан был уложен, каюта Йиржи — если не считать реквизита Black Light Theatre — выглядела почти пустой. На комоде остались лишь коробка с ватными шариками, которые Хогарту теперь были ни к чему, да перевязь для руки; её он выбросил в мусорное ведро.

Как ни странно, прошлой ночью он даже привык к покачиванию лодки и к тихому поскрёбыванию рыб за бортом. Но если ему когда-нибудь снова попадётся на глаза ватный комок, он непременно напомнит ему о рыбах и о времени, проведённом в Праге.

В целом неделя выдалась более бурной, чем его автостопный отпуск двадцатилетней давности, — и снова австрийскому посольству пришлось вмешаться, чтобы он смог покинуть страну раньше намеченного срока. Судья отказался от предварительного заключения и ограничился регистрацией заявления. Однако доктор Керер, адвокат Хогарта, вынужден был на полдня приехать в Прагу, чтобы внести за него залог.

Поскольку имелся подробный отчёт криминальной полиции, на основании которого суд мог установить факт необходимой обороны, дело, вероятно, даже не дошло бы до слушания. В присутствии адвоката Хогарт в конце концов подписал протокол на двенадцати страницах, и, поскольку прокурор не выдвинул обвинения, на этом всё было закончено. Правда, почти наверняка ему ещё придётся вернуться в Прагу, чтобы дать свидетельские показания на процессе Михи.

Что касалось Ивоны, ей уже недолго оставалось жить на плавучем доме Йиржи. Накануне страховая уведомила её, что ущерб от пожара будет возмещён полностью, пусть и только через три месяца. Но и этого обещания хватило, чтобы она немедленно принялась искать собственную квартиру.

Хогарт посмотрел на чемодан, лежавший на кровати. Рядом оставалась вещь, которую он ещё не упаковал: ежедневник Александры Сендлинг в кожаном переплёте. Он взял его в руки.

И снова перед внутренним взором возникло её лицо: чёрные волосы до плеч, двойной виндзорский узел красного женского галстука. И снова ему почудился запах мартини с оливкой.

За последние два дня он, должно быть, трижды прочитал эту книжицу и всякий раз удивлялся тому, какой крепкой оказалась молодая служащая страховой компании. Племянница Раста обладала редким чутьём на детали и тем самым верным нюхом, который позволил ей за считаные дни раскрыть дело. Наверняка она была лучшим выездным сотрудником Medeen & Lloyd. Но судьба, как это часто бывает, привела её не в то время и не в то место — в тот самый бар, где она встретила Миху.

Хогарт ещё раз пролистал ежедневник. Почерк Сендлинг был таким же размашистым, как темперамент этой женщины. Каждый свой шаг она записывала подробно и тщательно. С такими материалами ему не составило труда раскрыть страховое мошенничество.

Во время визита в химическую лабораторию Сендлинг выяснила, что в Национальной галерее сгорели подделки. Прикопа, вахтёр с усами, как у тюленя, устроил пожар, вместе с коллегой вынес подлинники из галереи по пожарной лестнице во внутренний двор, перевёз их на микроавтобусе на Бернардигассе и спрятал в своём подвале.

Когда всё уляжется, он собирался продать картины Греко. Но до вчерашнего дня Греко ничего не знал о самовольном плане Прикопы. Насколько Хогарт теперь представлял себе короля Праги, тот скорее собственноручно свернул бы Прикопе шею, чем позволил втянуть себя в такую дилетантскую авантюру.

Накануне Хогарт и Ивона беседовали с Греко на его вилле. Когда разговор наконец зашёл о Димитри, Хогарт был изрядно удивлён. Для главаря преступного мира, казалось, имело значение только одно: убийца его служанки пойман.

Смерть Димитри он прокомментировал лишь тем, что Димитри вздумал действовать на свой страх и риск, получил шанс, но не сумел им воспользоваться. Любовь делает человека глупым; видимо, он утратил инстинкт убийцы.

Поскольку в ту ночь Димитри проследил за ними до убежища Михи в рыбном павильоне, Греко, должно быть, решил, что они — как и было условлено с самого начала — сообщили Димитри о ходе своих поисков. Ивона не стала развеивать это недоразумение, и Греко никогда не узнает, что они не выполнили свою часть сделки. И это было к лучшему.

Хогарт защёлкнул кожаную застёжку ежедневника и бросил его в чемодан к остальным вещам. Когда он захлопнул крышку, в каюту вошла Ивона.

— Ваш самолёт через два часа. Вы готовы?

— Ещё один короткий звонок.

Этот разговор давно назрел, но у Хогарта до сих пор не находилось на него времени. Он сел на кровать и набрал номер Кольшмида. Руководитель выездного отдела Medeen & Lloyd снял трубку после первого же гудка.

Когда Хогарт рассказал ему о событиях последних дней, на линии воцарилась долгая пауза. Очевидно, Кольшмиду нужно было переварить новости. В конце концов, страховая компания вскоре должна была получить обратно несколько миллионов евро.

— У нас никто не рассчитывал, что вы всё-таки раскроете это дело, — пробормотал Кольшмид. — Кстати, завтра похороны племянницы коммерческого советника Раста.

— Я буду там, — ответил Хогарт.

— Кто добудет для нас картины?

В голосе Кольшмида вдруг не осталось ничего от прежней нетерпеливой агрессии, которую он демонстрировал в их прошлых разговорах.

— Этим займутся несколько моих друзей: Йиржи, Ивона Маркович и Владимир Греко. Они знают, где находятся подлинники, и уверены, что смогут получить картины в ближайшие дни.

— Вы сейчас сказали: Владимир Греко? — переспросил Кольшмид.

— Владимир Греко. Я дам вам его номер. Пусть кто-нибудь из ваших выездных сотрудников свяжется с ним и обсудит детали. Вы же знаете, он любитель искусства. Возможно, выставка Октавиана в Национальной галерее всё-таки состоится.

Пока Хогарт искал номер Греко, Кольшмид молчал.

— А как Сендлинг вообще до этого докопалась? — наконец спросил он.

— Судя по её записям, она в общей сложности четыре раза посещала галерею, — объяснил Хогарт. — И каждый раз подолгу разговаривала с Прикопой и другими вахтёрами. Потом сравнила то, что он сказал ей, с показаниями, которые он дал полиции. И наткнулась на несостыковку. Прикопа сказал ей, что у него нет ключа от противопожарной двери в конце Октавианова коридора. Однако в полицейском участке заявил, что во время пожара хотел открыть именно эту дверь, чтобы выбраться, но из-за огня уже не смог попасть в коридор.

— Почему Сендлинг не передала дело чешской полиции? Они бы быстро взяли этого вахтёра в оборот.

— Хороший вопрос. Видимо, доказательств у неё ещё было недостаточно. На следующий день она на такси поехала к дому Прикопы и, пока он был на службе, проникла в его подвальное помещение.

— Вломилась туда? — вырвалось у Кольшмида.

— Похоже на то. Не знаю, как она это провернула, но хороший детектив всегда найдёт способ открыть дверь. Так или иначе, в подвале Прикопы она обнаружила подлинные картины. Но поскольку из-за способа, которым она добыла эти доказательства, она никак не могла подключить пражскую криминальную полицию, то решила передать дело напрямую в юридический отдел Medeen & Lloyd.

— Хитрая была особа.

— Да. Была.

Хогарт посмотрел на часы.

— Мне пора заканчивать, иначе опоздаю на самолёт. Увидимся завтра.

Прежде чем вынести чемодан с лодки Йиржи, Хогарту нужно было уладить ещё одно дело. Он вытащил из кармана пальто толстый конверт и положил его на подушку в каюте Ивоны. Потом ещё раз огляделся под палубой и вышел на солнечный свет.

Перед паспортным контролем в аэропорту Прага-Рузине выстроилась очередь. Хогарт стоял с чемоданом в стороне и пропускал людей мимо. Он попрощался за руку с маленьким Йиржи, который, как всегда, надвинул клетчатый берет низко на лицо, а под бровями у него всё ещё оставался театральный грим, и с Ондреем, который со своей загипсованной ногой и костылями выглядел теперь лишь вполовину таким опасным.

— Эй, детектив… — Ондрей положил ему на плечо свою лапищу. — Береги себя!

К ним подошёл Иероним Веселы. Под рубашкой у него была повязка на груди, доходившая до самого воротника. Он протянул Хогарту руку.

— Честно говоря, я рад, что вы наконец оставляете Прагу позади. Никогда бы не подумал, что поиски шахматной партии могут оказаться такими опасными.

Ивона шутливо ущипнула Веселы за руку.

— Вы говорите так, будто ваша собственная жизнь никогда не была бурной.

— Ах, дорогая моя, вы правы. Ой-е, бурная — это ещё мягко сказано. Эугения постоянно держит меня в тонусе.

Он покачал головой и всплеснул руками.

На прощание Хогарт хотел задать ему ещё один вопрос, который уже несколько дней не давал ему покоя.

— Что вы тогда сказали Михе по мобильному, когда мы звонили вам из рыбного павильона?

Вокруг глаз Веселы собрались десятки мелких смешливых морщинок.

— Белый слон жив.

Хогарт кивнул. Да, белый слон всё ещё был жив.

— Всего вам доброго.

— Dobrý den, друг мой.

Хогарт смотрел вслед Ондрею, Йиржи и Веселы, пока они шли через зал к выходу, где их ждал пикап Ондрея.

Ивона осталась с ним одна.

— Как там всегда говорит Ондрей? Эй, детектив, ты раскрыл дело, — проворчала она низким голосом.

Хогарт усмехнулся.

— Мы раскрыли дело. Но не только это.

Он хлопнул ладонью по нагрудному карману.

— Я раздобыл подлинное письмо Густава Майринка Паулю Вегенеру — почти девяностолетней давности. В антикварной лавке такого не найдёшь.

Ивона широко раскрыла глаза.

— Вы утащили письмо из киноархива?

Хогарт пожал плечами.

— Назовём это пожизненной ссудой для моей коллекции автографов. Так сказать, сувенир на память об этом деле.

— Ну вы и жулик.

Они молча смотрели друг на друга. Слишком многое теснилось у Хогарта в голове.

— Что теперь будет с Михой? — наконец спросил он.

— Его поместят в учреждение для психически аномальных правонарушителей. Там ему, скорее всего, придётся пройти психотерапию. — Голос её стал тише. — А это значит — снова вскрывать старые раны и заново переживать насилие, которому он подвергался с детства и до сих пор. Только так он сможет проработать всю эту драму и осознать отщепившиеся личности в своей голове.

На мгновение она словно ушла в себя.

— Родители Михи мертвы. Остался только брат, который о нём заботится. Я свяжусь с ним.

Хогарту всё ещё было трудно представить, сколько всего может разрушиться в человеческом сознании и как тяжело собрать обратно хотя бы малую часть. Он некоторое время молча смотрел на Ивону.

Он никогда не скажет ей, что знает, что произошло между ней и её отцом, — так же как Ондрей, вероятно, никогда не узнает, кто на самом деле застрелил доктора Зайица. Эту тайну они с Ивоной навсегда разделят только между собой.

— Спасибо, — наконец сказал он.

— За что? Это я у вас в долгу. Вы спасли жизнь не только Веселы, но и мне.

— Вам?

Он вопросительно посмотрел на неё.

— Если бы вы не приехали в Прагу и случайно не вошли в мою жизнь, я бы либо сгорела в своём доме, либо Миха застрелил бы меня на причале.

Безумный мир. Миха пытался её убить — а она всё равно хотела ему помочь.

— Меня благодарить не за что, — сказал он. — Вы сами взяли судьбу в свои руки. В конце концов, это вы пригласили меня на ужин.

— Спагетти с Chateau la Montanage, — вспомнила она, и лицо её вдруг озарилось. — Если я когда-нибудь приеду в Вену, мы этот ужин наверстаем.

— И навестим китайских панд в зоопарке.

Он взглянул на табло вылетов. До рейса оставалось пятьдесят минут, и посадка должна была начаться совсем скоро.

— Ещё одно, — сказала Ивона, прежде чем он успел взять чемодан. — Вы оставили в моей каюте конверт. Что в нём?

— Откройте, когда вернётесь.

Она посмотрела на него почти умоляюще.

— Терпеть не могу сюрпризы.

— Там чешские кроны и банкноты евро — остаток моего расходного счёта от Medeen & Lloyd.

Она нахмурилась.

— Вы с ума сошли? Что мне с ними делать?

— Что делать? Используйте как первый взнос за новую квартиру.

Она посмотрела на него с недоверием.

— Ваша страховая компания об этом не знает, я права?

— Расходами я могу распоряжаться свободно. Моему заказчику не нужны квитанции, они сами всё спишут. Главное, что дело раскрыто.

Ивона задумалась и наконец кивнула.

— Спасибо.

— Да бросьте. Мне было приятно с вами работать. Что вы теперь будете делать?

— Поеду к Матею.

Он кивнул.

— Всего вам доброго. Проведите это время с сыном.

Она вдруг наклонилась вперёд и поцеловала его в щёку. Потом повернулась и быстро пошла через зал. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за выходом, затем встал в очередь перед паспортным контролем.

У самого выхода на посадку он устроился в кофейне. У него оставалось около получаса, и он заказал горячий кофе — чёрный, без сахара. Глядя сквозь стекло на парковку, он рассеянно помешивал напиток ложечкой.

Такси подъезжали, высаживали пассажиров, забирали новых и снова уезжали. Через какое-то время прозвучало объявление о посадке на его рейс Austrian Airlines — тот самый рейс, до которого Александра Сендлинг так и не добралась.

Он прищурился, глядя сквозь стекло. Солнечные лучи пробивали себе путь между облаками. Если повезёт, в Вене ещё можно будет почувствовать немного этого тепла.

---

КОНЕЦ КНИГИ

---

Отправить