Девятый час дня

(15:00–16:00)

Хозяйка организует званый ужин

Час же девятый велит ложа застольные мять.

Марциал, Сатиры, 4.8

В Риме вся власть находится в руках мужчин. Взять, к примеру, Марка Авла Манида, богатого человека, у которого есть хорошие связи и надежная репутация в мире торговли. Он владеет более чем пятьюдесятью рабами и складом в порту Авентина, стоимость которого оценивается в десятки тысяч денариев. Как отец семейства (paterfamilias), он может распоряжаться жизнью двух своих дочерей. Если его жена родит ему еще одного ребенка, она положит младенца на землю перед ним. Если Марк возьмет ребенка на руки, то младенец будет принят в семью. Если же он решит этого не делать, ребенка оставят на улице и его сможет забрать любой прохожий, которому зачем-то понадобился ребенок.

Такими пугающими правами закон наделяет человека по имени Марк Авл Манид. В настоящее время, однако, глава дома Манидов занят другим: он делает заметки.

– Проследи, чтобы этот ужасный Фуфидий не залез на верхнее ложе, как в прошлый раз. Я не знаю, зачем ты позвал его. Он бесконечно рассуждает о философии, он недостаточно часто моется, а еще он постоянно насмехается над гладиаторами…

Марк поднимает руку, как школьник. «Хм…» – только и отвечает он, а его жена продолжает:

– Кроме того, помни, что на подушках новые шелковые наволочки. Они стоят целое состояние, поэтому проследи – нет, прими все меры, – чтобы никто не пролил на них соус. Шерсти было бы вполне достаточно, но у Элии в триклинии есть шелковые подушки, поэтому теперь, думаю, такие же должны быть у всех, чтобы никто ненароком не подумал, будто мы чем-то хуже. Проклятая женщина! Еще… Так, Селука! Иди сюда!

Рабыня, которая пыталась проскользнуть мимо дверей незамеченной, осторожно подходит.

– Есть новости от повара? Я просила тебя сообщить мне, как только он придет.

Рабыня выглядит усталой и встревоженной.

– Его еще нет, госпожа. Я еще раз поговорю с привратником, госпожа.

– Иди и поговори! Марк! Иди сюда. Мы еще не закончили.

Марк вздыхает и присоединяется к супруге. В любом случае это не он придумал приглашать гостей на званый ужин. По его мнению, дела лучше обсуждать у него в кабинете недалеко от порта за парой стаканов вина высшего сорта и едой из ближайшей таверны. А после этого они с партнерами могут походить по складу, лично осматривая товары и обсуждая дела со сведущим персоналом. Однако у Лицинии, его супруги и помощницы, собственные представления о роли, которую должен играть в обществе человек его уровня, и она убеждена, что он должен играть эту роль, даже если это его убьет.

Вполне возможно, так и выйдет. У Марка проблемы с пищеварением, и ему совершенно противопоказаны питательные жирные блюда, приправленные соусами, которые обычно и едят на званых ужинах в Риме. Его все еще бросает в дрожь при воспоминании о недавнем праздновании, во время которого он старался избегать миног в соусе гарум, мяса в панировке и медовых пирогов в вине. Несмотря на все предосторожности, Марк провел следующие три дня, не выходя из туалета: виновата была обычная свекла.

Все говорят Марку, как хорошо он сделал, женившись на Лицинии, отец которой постоянно, но расплывчато намекает, что он связан с аристократическим римским родом Лициниев. Марк проверял: связь, конечно, имеется, но хвастаться здесь нечем. Когда-то прапрадед Лицинии был рабом в семье Лициния Лукулла. Получив от господина свободу, раб поступил так, как поступил бы любой вольноотпущенник: он взял родовое имя (gentilicium) своего бывшего хозяина, став таким образом Лицинием. Так делают многие амбициозные вольноотпущенники, которым покровительствуют бывшие хозяева, обладающие богатствами и связями Лициний, освободившись, преуспел в делах и обеспечил себя и своих потомков.

Римский буфет. Иллюстрация из The Private Life of the Romans Harold W. Johnston; Scott, Foresman и Ко, Чикаго, 1903.

Лициния не знает, что Марк в курсе семейной истории, которую она считает постыдной, – и она бы возмутилась, если бы узнала, что Марку на самом деле все равно. В конце концов, поэт Гораций был сыном вольноотпущенника, а стал другом и доверенным лицом императора Августа. Даже великий стоик Катон был рожден рабыней по имени Салония. Рабство – это несчастье, которое может случиться с каждым, и нет никаких причин презирать потомков раба. С тем же успехом можно презирать человека и за проблемы с пищеварением – впрочем, по правде говоря, Лициния презирает Марка именно по этой причине.

Понимание того, почему его жена так крепко держится за место, которое ей хочется занимать в обществе, дает Марку силы выдерживать подробное планирование каждого ужина. На этот раз Лициния решила, что повар, который обычно готовит для них, недостаточно хорош. Марку приходится согласиться на еду, приготовленную сторонним кулинаром. Этого повара настоятельно рекомендовали знакомые Лицинии, и это, конечно же, важнее предпочтений Марка и того, что своему повару Марк тщательно объяснял, какую еду можно готовить, а какую нет, чтобы не вызвать у хозяина расстройство желудка или даже еще менее приятный приступ метеоризма.

– …сигнал к первой перемене блюд. Не хочу, чтобы они налегали на закуски, не оставив места для основных блюд, ведь мне стольких сил стоило раздобыть этого повара! Марк! Ты меня вообще слушаешь?

По правде говоря, Марк не очень любит такие вечера, однако они являются неотъемлемой частью римской жизни. Принимая гостей и посещая званые ужины, римляне, занимающие определенное положение в обществе, судят о том, заслуживают ли их знакомые доверия, узнают, с кем те дружат и общаются, а еще – вопрос, который с недавних пор волнует Лицинию, – не собираются ли жениться их сыновья. Там же можно услышать последние сплетни. Это не просто пустая светская болтовня: в эпоху, когда не было газет, таким образом можно было узнать об открытии нового рынка в Аравии или о шторме, уничтожившем торговые суда в Индийском океане. Такие вещи оказывают ощутимое влияние на цены и на решения купцов, и они стоят того, чтобы рискнуть, отведав соню, запеченную в медовом соусе.

Римская дама с изысканной прической. DEA / De Agostini / Getty Images.

Жаль, что Лициния не может присутствовать на ужине сама, а еще лучше – заменить Марка. Вообще-то в Риме женщины могут посещать званые ужины, но Лициния настаивает, что она не такая женщина, как будто римская мать семейства (materfamilias), присутствующая на ужине – явление столь же скандальное, как женщины, посещавшие симпосии в Афинах во времена Перикла. Конечно, если бы Лициния все-таки решила принять участие в ужине, она бы села на стул, а не расположилась бы лежа на кушетке, как другие гости (мужчины). Но реальность такова, что большинство званых ужинов в Риме делятся на исключительно мужские и исключительно женские, и Лициния не помышляет о том, чтобы присутствовать на ужинах Марка, а ее муж не собирается участвовать в утренних встречах, которые жена устраивает для своих подруг.

Как только мы прибыли, Квинт говорит как нельзя любезнее: «Помпония, ты пригласи женщин [на обед], а я позову мальчиков». Большей нежности – по крайней мере, мне так показалось – не могло быть ни в словах, ни в настроении и выражении лица. А она в нашем присутствии: «Я сама, – говорит, – здесь гостья». Думаю, что это от того, что ее опередил Стаций, чтобы позаботиться о нашем завтраке [сделав вместо Помпонии то, что входит в обзанности хозяйки]. Тут Квинт и говорит: «Вот что я терплю каждый день»

Ты скажешь: «Какое это имеет значение?» Большое. Я и сам был взволнован: так неуместно и грубо она ответила – и словами, и выражением лица. Я скрыл свое огорчение. Мы все улеглись на свои места, кроме нее. Квинт все-таки послал ей кушанья со стола, она отшвырнула их. Нужно ли много слов? Мне показалось, что мой брат – сама мягкость, а твоя сестра – сама грубость.

Цицерон. Письма Аттику [Брату Помпонии], 5.1

Вместо этого Марк на ужинах выступает в роли посредника: Лициния заранее объясняет ему, что и кому говорить. Затем, пока будет готовиться еда, Лициния на время оставит в покое повара, чтобы расспросить слуг о том, как принимают каждую перемену блюд, какое настроение царит за столом, какие обсуждаются темы. Раньше по приказу Лицинии слуги передавали Марку небольшие маленькие записки с инструкциями и советами, пока ее покладистый супруг не заявил прямо, что это делает его смешным в глазах гостей.

– …проследи, чтобы это подали только гостям на верхних ложах. Остальным сойдет мамертинское. Или, думаешь, лучше подать людям на нижних ложах остатки греческого вина, которое мы получили в подарок от одного из твоих клиентов? Вот бы и остальные твои клиенты были так же благодарны, как…

Марк смутно понимает, что жена говорит с ним о подаче ужина. Она уверена, как и многие другие римские хозяева, что действительно хорошее дорогое вино следует подавать только тем, кто занимает верхние ложи. Про себя он решает пойти наперекор жене – незаметно, но уверенно – и проследить, чтобы всем гостям подали качественное вино. Среди гостей, занимающих нижние ложи, – подающие надежды молодые люди, которые запомнят такую мелочь, как плохое вино, и в свое время с лихвой отплатят за унижение.

 

Чашей в две унции пью, ты же, Цинна,

                       в одиннадцать унций,

А негодуешь, что пьешь, Цинна, не то же, что я?

 

Марциал, Эпиграммы, 12.28

В римской столовой обычно три ложи (отсюда и название – «триклиний»). Гости возлежат на них, опираясь на локоть, по трое или по четверо на одном ложе, и берут еду со стола, вокруг которого ложи и расположены. Как правило, когда приходит время новой перемены блюд, слуги просто забирают стол с открытой стороны и приносят новый, уже накрытый. Обычно ужин предоставляет хозяину возможность продемонстрировать свое богатство, хороший вкус и наличие ценных связей, поэтому он постарается предложить самую лучшую еду, которую он – или, скорее, его жена – сможет раздобыть, самым влиятельным людям, которых ему удастся пригласить.

Долго доискиваться, да и не стоит, как случилось, что я, человек совсем не близкий, оказался на одном обеде, хозяин которого, по его собственному мнению, обладал вкусом и хозяйственным толком, а по-моему, был скуп и в то же время расточителен. Ему и немногим гостям в изобилии подавались прекрасные кушания; остальным плохие и в малом количестве. Вино в маленьких бутылочках он разлил по трем сортам: одно было для него и для нас, другое для друзей попроще (друзья у него расположены по ступенькам), третье для отпущенников, его и моих; ты не мог выбирать и не смел отказываться.

Плиний Младший. Письма 2.6 (Авиту)

Среди римских аристократов считается дурным тоном обсуждать за ужином дела или политику. Напротив, разговор должен вестись на абстрактные темы. Можно, например, рассуждать о поэзии, демонстрировать эрудицию, обсуждая происхождение редких латинских глаголов и устроить тактичные, но остроумные философские дебаты. Когда Лициния еще направляла ужинающему Марку записки, она пыталась склонить его вести беседу именно об этих вещах. У нее ничего не получилось, поскольку те, кто присутствовал на ужинах вместе с Марком, никогда не бывали за столом аристократа и не собирались упускать шанс поговорить со своими коллегами.

На беду Лицинии, которая подслушивает под дверью, сейчас идет обсуждение ссудных процентов, имперского законодательства, провинциальных налогов и будущих урожаев зерна. Если и говорят о чем-то еще, то обычно обсуждаются перспективы той или иной команды, участвующей в гонках на колесницах, или шансы известного гладиатора в предстоящем поединке на арене.

– …до того, как флейта смолкнет. Марк, я знаю, что ты совсем меня не слушаешь. Что случилось, девушка?

«Девушка» – рабыня Селука, которая, несмотря на унизительную форму обращения, на самом деле на десять лет старше своей хозяйки. Проглотив обиду, рабыня передает хозяйке последнюю информацию от привратника: повар совершенно точно так и не прибыл. Теперь и повар явно опаздывает, а поскольку приготовленную еду он должен принести с собой, для званого ужина к этому моменту нет ни еды, ни кого-то, кто мог бы ее приготовить. Теперь Лициния горько сожалеет, что отпустила своего повара.

Ничего не остается, кроме как отправить к гостям гонцов с просьбой прибыть на час позже. А всем домашним слугам приказано обыскать территорию вокруг жилища повара и привести в дом Манида – если понадобится, силой. Лициния отдает приказы голосом, в котором слышится тихое отчаяние. Может, Марк сегодня и хозяин, но планирование и подготовка лежат на плечах матери семейства, которая отвечает за дом. Если званый ужин потерпит неудачу, которая угрожает ему прямо сейчас, Лицинии несколько недель придется терпеть притворное сочувствие друзей. Она смотрит на мужа:

– Это ты во всем виноват…

На званый ужин римляне брали с собой свои собственные салфетки. Домой некоторые возвращались уже без них…

 

Вор на платки Гермоген такой пронырливый, Понтик,

Что даже Масса и тот денег так ловко не крал!

Хоть и за правой гляди, и держи его левую руку,

Все же платок твой и тут он ухитрится стащить.

Змей так холодных из нор олень извлекает дыханьем,

Так же Ирида в себя воду вбирает дождя.

Раз, когда был поражен Мирин и просили пощады,

Целых четыре платка уворовал Гермоген.

А когда претор платок собирался бросить намеленный,

Преторский этот платок тоже стянул Гермоген.

Как-то никто не принес платка, опасаясь покражи,

Скатерть тогда со стола уворовал Гермоген.

Если ж и этого нет, тогда и покрышки на ложах,

Да и на ножках столов смело сдерет Гермоген.

Даже когда и печет раскаленное солнце арену,

Тянут завесу назад, если вошел Гермоген;

В страхе спешат моряки паруса убирать поскорее,

Лишь заприметят, что к ним в гавань идет Гермоген;

И облаченные в лен носители лысые систров

Все убегают, когда в храме стоит Гермоген.

Хоть на обед Гермоген платка никогда не захватит,

Но, отобедав, идет вечно с платком Гермоген.

 

Марциал. Эпиграммы, 12.29