Она сидит в инвалидном кресле, ссутулившись, будто вся съёжившись внутри, и пустым взглядом смотрит перед собой. Она не плачет. Слёз больше нет. Снова и снова она проваливается в состояние между сном и явью и, очнувшись, всякий раз желает только одного: чтобы действительность оказалась дурным сном.

С пульсирующей болью в ране на левой руке она почти смирилась. Та словно стала частью её самой.

Странно, что к сильной боли можно привыкнуть, — думает она.

Это для неё ново — и прямо противоположно тому, что ей пришлось узнать ещё в детстве: к отсутствию чувств человек привыкает поразительно быстро.

И всё же…

То, что это чудовище сделало с её ногами, оказалось в каком-то извращённом смысле страшнее, чем когда ей отрезали палец. Хотя боли она не чувствовала.

Этот звук — когда садовые ножницы перекусывали кости пальцев на ногах…

Почему этот хруст так глубоко врезался ей в память, если тогда, с пальцем на руке, она его почти не заметила?

Она размышляет об этом, пытаясь найти объяснение. Не потому, что ответ так уж ей нужен, а потому, что само размышление отвлекает.

Может быть, дело в том, что, когда он отрезал мне пальцы на ногах, боли не было — и потому я острее слышала звук. Его не заглушали мои крики.

Это логично.

И всё же досадно. Досадно, что она нашла ответ.

Теперь нужно придумать что-то ещё, о чём можно думать. Если она хочет сохранить рассудок, ей необходимо отвлекаться — она это знает. Нельзя позволить себе угодить в замкнутый круг мыслей о том, что ещё способно сделать с ней это чудовище в человеческом облике. Такие мысли затянут в воронку, и рано или поздно всё кончится тем, что её разум капитулирует перед ужасом.

Нет, ей нужна задача для ума, никак не связанная с её положением. Она это знает. Но знание не помогает, и в следующую секунду она болезненно в этом убеждается: сцена снова прокручивается у неё в голове, как видеоклип.

Как он снимает с неё туфли и чулки.

Как левой рукой снизу подводит острие ножа к её горлу и заставляет смотреть, пока другой, в которой зажаты садовые ножницы, отрезает сначала мизинец на правой ноге, потом — на левой.

Этот невыносимый хруст…

Она думает о Максе. Он сказал, что её брат должен пройти через ад. После всего, что это чудовище уже сделало с ней, она изо всех оставшихся сил сопротивляется мысли о том, каким должен быть ад для Макса.

Она вздрагивает, когда щёлкает замок и почти сразу распахивается дверь — с этой безумной имитацией женского визга.

Он идёт.

И она ни секунды не сомневается: и на этот раз он причинит ей боль.

— Пожалуйста, не надо, — шепчет она.

Поняв, что сказала это слишком тихо и он не мог услышать, она повторяет, уже глядя на него:

— Пожалуйста, не делайте мне больше больно.

— Твой брат хочет с тобой поговорить.

Он снова говорит этим монотонным, механическим голосом. Но сейчас это неважно — если только она правильно его поняла.

Господи, пожалуйста, пусть он и правда сказал именно это!

Она сможет поговорить с Максом…

Жизнь словно снова шевельнулась в ней. Одна мысль о том, что она услышит голос брата, разжигает новую надежду. Поговорить с ним — значит хотя бы ненадолго перебросить мостик в её прежнюю, нормальную жизнь.

— Ты должна дать ему понять, что в следующий раз он услышит, как ты кричишь, если не сделает того, что я скажу.

— Чего вы от него хотите?

Лицо-маска искажается злобной усмешкой, хотя голос остаётся прежним.

— Это он тебе сам скажет.

Он поднимает руку с телефоном и что-то нажимает. Она следит за каждым его движением. Макс. Она сможет поговорить с Максом.

— Сейчас я дам её тебе, — говорит он в трубку и протягивает телефон ей.

Когда она тянется за аппаратом, руки у неё дрожат так сильно, что он едва не выскальзывает. В последний миг ей всё же удаётся его удержать, и она сразу прижимает его к уху.

— Макс! Макс, ты меня слышишь?

— Да, Кирстен. Я здесь. Как ты себя чувствуешь? Что эта сволочь с тобой делает?

— Я… — начинает она и осекается, не зная, что сказать. Что вообще можно сказать.

— Он прислал мне то, что… — Макс слышно сглатывает. — То, что он с тобой сделал.

Она этого боялась. Для чего ещё он мог бы это сделать?

— У тебя сильные боли?

— Нет, — лжёт она. — Терпимо.

Похититель протягивает руку.

— Хватит.

— Макс! — в панике вскрикивает она. — Чего он от тебя требует? Что ты должен сделать?

— Я ещё не знаю.

Она уверена, что он лжёт. Она знает своего брата. Незаметно солгать ей он не может.

— Всё, достаточно! — Похититель выхватывает у неё телефон.

— Ну вот, теперь у тебя есть доказательство, — говорит он в трубку. — Завтра утром я позвоню и дам тебе инструкции.

Его тёмные глаза останавливаются на ней. Единственное, что она может в них прочесть, — холод.

— А пока я подумаю, не поиграть ли мне ещё немного с твоей сестрой.

---

 

Отправить