Патриция Келлер была примерно ровесницей Макса — на голову ниже, поджарая и спортивная. Каштановые волосы, стянутые в строгий пучок, ещё резче подчёркивали узкое лицо. Когда она открыла дверь квартиры на первом этаже и сухо обронила «Да?», Макс заставил себя улыбнуться.

— Доброе утро. Меня зовут Клаус, я старый друг Алекса Ноймана и разыскиваю его. Недавно узнал, что его выпустили, — но адреса нигде найти не могу.

Она смерила его взглядом с головы до ног — словно по фигуре и одежде можно было определить, действительно ли он из друзей Александра Ноймана.

— Значит, старый друг.

— Да. Насколько мне известно, всё время, пока он сидел, вы поддерживали с ним связь. Может быть, подскажете, где его искать?

Она скрестила руки на груди.

— Давайте начистоту. Вы ведь тоже из полиции, верно? Думаете, если назовётесь другом, я скажу вам больше, чем вашим коллегам?

Макс мысленно обозвал себя дураком: ему даже в голову не пришло, что Бёмер с остальными давно вышли на Патрицию Келлер. И, разумеется, успели её допросить.

«Скажи я ей правду — может, и появился бы шанс. Но именно этого я и не могу. Если она ещё связана с этим мерзавцем и расскажет о моём визите, для Кирстен последствия будут чудовищными».

— Нет, я не полицейский. Но… почему вы спрашиваете? У него снова неприятности?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Откуда у вас мой адрес?

— Это было несложно. Алекс когда-то о вас рассказывал. Я запомнил имя, навёл справки. Узнать, что вы вышли замуж, развелись и живёте теперь здесь, оказалось делом нехитрым. Послушайте, я не знаю, что нужно от него полиции, но мне кажется, Алексу сейчас необходим друг. Я просто хочу его увидеть.

— Меня это не интересует. С этим извращенцем у меня больше нет ничего общего.

— О… а я думал, вы с ним по-прежнему близки. Вы ведь столько лет переписывались.

Циничная усмешка прорезала морщинами её гладкий лоб.

— Переписывались? Он бомбардировал меня идиотскими признаниями в любви и нытьём, что больше не выдержит. Что все к нему так жестоки. Ну ещё бы: если ты сначала убиваешь женщину, а потом её насилуешь, окружающие, как правило, не приходят в восторг. По крайней мере, те, у кого с головой более-менее в порядке. Этому животному я не ответила ни разу. Первые письма ещё пробегала глазами, прежде чем выбросить, — их можно было бы печатать в учебниках по психиатрии. А последние годы его писанина отправлялась в мусорное ведро нераспечатанной.

— И ни одного письма не сохранилось?

— Я же сказала: они отправились туда, где им и место. А теперь извините, у меня есть дела поважнее, чем целое утро рассуждать об Александре Ноймане. — Имя она буквально выплюнула.

— Один последний вопрос, прошу вас!

Она закатила глаза и упёрла руки в бока.

— Ну что ещё?

— Почему вы тогда расстались?

Она какое-то время молча его разглядывала — будто прикидывая, в своём ли он уме, чтобы задавать подобные вопросы.

— Я уже сказала: он извращенец и подонок. Сначала скрывал, но довольно быстро начал требовать в постели сначала странного, а потом и омерзительного. — Голос её стал тише, в нём прорезалась беззащитность. — Извращённого… настолько бесчеловечного, что я даже описать не смогу.

Краткий миг уязвимости тут же оборвался — она снова распрямилась.

— Достаточно?

«Нет», — хотелось ответить Максу, но он понимал: больше ничего не услышит. И только кивнул:

— Да, благодарю.

— Тогда удачи в поисках этого чокнутого ублюдка. Надеюсь, он навсегда сядет за решётку или попадёт в дурдом. По мне, пусть хоть сдохнет.

С этими словами она отвернулась, оставив Макса у порога.

Какое-то время он смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом развернулся, прошёл коротким коридором к распахнутой парадной и вышел на улицу. Мысли его кружили вокруг сказанного Патрицией Келлер. И вокруг того, как она это произнесла.

Сделав несколько шагов, он опустился, погружённый в раздумья, на невысокую каменную ограду, отделявшую узкий ухоженный палисадник от тротуара. Опустил голову, закрыл глаза — и ни на мгновение не подумал о том, что его могут видеть.

«Ты трус, изуродованный каким-то страшным детским потрясением. Скорее всего — побоями. По крайней мере, на это указывает твоя оргия с мёртвой проституткой. Тебе кажется, что все тебя предали; ты до кончиков волос пропитан жгучей ненавистью.

Есть женщина, которая хотя бы какое-то время была к тебе расположена. Ты пишешь ей регулярно — об унижениях и боли, что выпали на твою долю за решёткой. Эти письма для тебя — разговоры с терпеливой слушательницей: она не переспрашивает и не возражает. Хотя — или именно потому — ответа ты не получаешь. Ни единой просьбы перестать. И это тебя ободряет.

Потом тебя выпускают. Идти некуда. Возможно, у тебя нет никого, кроме матери. Но к ней ты не вернёшься: если в детстве она обращалась с тобой так дурно, значит, ты её ненавидишь. К кому же ты пойдёшь, прежде чем уйти на дно и осуществить план, над которым, должно быть, бьёшься уже годы?

Ты знаешь, что сам при этом погибнешь, и тебе всё равно. Но прежде ты хочешь ещё раз встретиться лицом к лицу с тем, кто тебя не отверг. Кто принимал каждое твоё письмо».

Макс открыл глаза и увидел маленькую девочку, склонившую набок голову.

— А ты совсем не мёртвый, — сказала она.

— Нет, — ответил он и поднялся. — Пока нет.

Он вернулся к дому и снова позвонил в квартиру Патриции Келлер. Зуммер домофона; Макс встал у её двери. Когда она открыла и закатила глаза, он сказал:

— Я полицейский. Но меня разыскивают за убийство, которое совершил Александр Нойман. Он похитил мою парализованную сестру. Прошу вас, помогите.

Пока она смотрела на него, Макс почувствовал, как её защитная стена дрогнула.

— Он был здесь. Около года назад. Сказал, что просто хочет поговорить. Я ответила: если немедленно не уберётся, вызову полицию. — Она на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла глаза. — Какое-то время ещё стоял у двери, пару раз позвонил. Потом ушёл. Больше я о нём ничего не слышала. Мне жаль. Но помочь вам нечем.

— Он ампутировал моей сестре пальцы на руках и ногах. Клещами. И она до сих пор у него. Если я его не найду, он будет мучить её и дальше.

— Мне… очень жаль. Пожалуйста, уходите.

Макс понял: сейчас он больше ничего не вытянет. И всё же ему показалось, что внутри неё ещё идёт борьба — и исход её не предрешён.

— Можно, я оставлю вам телефон? На случай, если что-нибудь вспомните?

Она медленно кивнула — будто сдаваясь в долгом споре, — обернулась и взяла блокнот и ручку с маленького комода у себя за спиной. Макс продиктовал номер и после короткой заминки добавил имя — Клаус Дебусманн, под которым был записан в гостинице, — а заодно её адрес и телефон.

— На всякий случай. Если не дозвонитесь до меня по мобильному.

Она снова кивнула и положила руку на дверную ручку.

— Пожалуйста… идите.

Дверь медленно скользнула в проём — осторожно, будто хозяйка боялась усугубить и без того тяжёлое положение Макса.

По дороге к трамвайной остановке, перебирая в памяти разговор, он опять ощутил то странное чувство — сродни тому, какое испытываешь, выйдя из дома и заподозрив, что забыл что-то важное. Включённый утюг. Не выключенную конфорку.

Что-то он уловил подсознательно. Что-то существенное. «Может, всплывёт само, если перестать судорожно искать».

Он переключился на мнимую переписку Ноймана с бывшей подругой и понял: вот и ещё одна ложь. Оставалось выяснить только, кто кому морочил голову — Нойман Пальцеру или Пальцер ему, Максу?

Ответ пришёл через десять минут, когда Макс уже сидел в трамвае.

— У меня протокол того процесса, — сообщил Бёмер. — В том числе и показания Пальцера. Похоже, он один тогда и настаивал, что Нойману срочно нужна терапия.

У Макса отлегло от сердца, хотя Пальцера он почти не знал. По крайней мере, Бургхард действительно пытался помочь. «А окажись, что и он лжёт…»

— Ну, слава богу. Я бы удивился, если бы Пальцер мне сказки рассказывал.

— Он указывал, что Нойман крайне неустойчив из-за перенесённых травм. Что в детстве с ним обращались чудовищно и он страдает от этого всю жизнь.

— Хм… об этом я тогда даже не слышал. И эксперт это не учёл?

— Нет. Нойман соглашался на терапию, но сам факт жестокого обращения категорически отрицал. Решили, видимо, что Пальцер просто выгораживает приятеля. — После короткой паузы Бёмер прибавил: — После этого никто не дал себе труда копать глубже. По каким бы то ни было причинам.

Макс, кажется, эти причины знал.

— Мы тогда все были потрясены, что подобное чудовищное преступление совершил коллега. Он нанёс нам колоссальный удар. Образ полиции в обществе и без того был не из лучших. Думаю, мы хотели, чтобы он отправился в тюрьму, а не в клинику. Я в том числе.

— А теперь Верена мертва.

— Хорст… я понимаю, как тебе тяжело, но… так связь не выстраивается. Иначе пришлось бы возложить ответственность и на каждый её последующий шаг — ведь он…

— Да, да, да, — раздражённо перебил Бёмер. — Избавь меня от продолжения. Надеюсь, я тебе помог.

— Помог. Спасибо.

— Что-то ещё?

— Нет.

В трубке остались только длинные гудки.

СМС от Пальцера пришло в половине одиннадцатого. Адрес ресторана и одна строчка: «Буду в двенадцать. Столик на моё имя».

Макс рассудил, что до этого времени лучше показываться на людях как можно меньше.

Сойдя с трамвая, он внимательно осмотрелся, прежде чем направиться к гостинице.

Ему повезло: номер уже убрали — можно было передохнуть до выхода. Он скинул ботинки, лёг на чуть слишком мягкую кровать и закрыл глаза.

Макс ждал, что разум вот-вот снова начнёт подсовывать образы Кирстен — сцены, где ему придётся в подробностях наблюдать, как Нойман истязает её в каком-нибудь тёмном подвале. Но этого не случилось.

Вместо этого вновь поднялось то отчётливое ощущение, что он что-то проглядел. Какая-то крошечная мелочь, уловленная подсознанием и утонувшая в потоке информации, ежесекундно обрушивающемся на него, — и теперь сознание не могло её вычленить. А ведь именно она была важна.

«Единственный шанс — как раз не ломать над этим голову», — знал Макс.

Он перевёл мысли на родителей. Прежде всего — на мать.

«Каково ей сейчас? Тем более что после несчастья с Кирстен она и без того изо дня в день тревожится за дочь. Что она чувствует, когда худшие её опасения не просто сбылись — Кирстен похитили, — а ко всему прочему и сына подозревают в убийстве? Собственные коллеги».

Подхваченный волной внезапной вины, Макс набрал номер родителей и терпеливо ждал; на восьмом гудке трубку сняли.

— Да, слушаю? — Он едва узнал голос матери — таким тонким и слабым тот звучал.

— Привет, мама. Это я, — осторожно проговорил он.

— Макс? — выдохнула она и тут же оживилась. — Есть новости? Ты что-то узнал?

— Нет, ничего нового. Просто хотел узнать, как вы.

— Ничего? До сих пор? — Разочарование прозвучало так явственно, что у Макса навернулись слёзы. — Как мы можем быть? Мы больны от тревоги за Кирстен. И за тебя тоже. Эти обвинения… Что вообще творится в нашем маленьком мире? Я его больше не узнаю.

— У меня то же самое. Кто-то, видимо, задумал расквитаться с нами всерьёз, и пока ему это удаётся. Но цели своей он не достигнет. Я иду по его следу, и коллеги работают над делом в полную силу.

— Да, тратят силы на то, чтобы из-за каких-то безумных подозрений разыскивать брата похищенной — вместо того чтобы заняться самим похитителем.

То, что и сам он смотрит на это похожим образом, Макс упоминать не стал. Вместо этого сказал:

— Они обязаны так поступать, того требует закон. Но в глубине души коллеги прекрасно знают: я никогда не смог бы застрелить невинного человека.

«Хотел бы я сам в это верить безоговорочно».

— Если закон приводит к тому, что одному из моих детей причиняют чудовищное зло только потому, что полиция занята клеветой на другого, — плевать я хотела на такой закон.

— Да, — только и ответил Макс. Он прекрасно понимал мать — сам думал так же.

— Что ты можешь сделать, Макс? — Вопрос такой простой и закономерный — и такой непосильный. — Что ты можешь сделать, чтобы вырвать сестру из рук этого мерзавца?

— У меня есть выходы на людей, знавших похитителя прежде. Через них и пытаюсь к нему подобраться. Коллеги создали специальную следственную группу — она занимается исключительно этим делом. Дело движется, мама. Но всё требует времени.

— А у Кирстен это время ещё есть?

— Не знаю, — честно ответил он. — Этого никто не знает.

— Прошу тебя, дай знать сразу, как только что-нибудь услышишь. Хорошо?

— Дам.

— Он ведь не убьёт Кирстен, правда?

— Нет, мама. Не убьёт. Она ему нужна.

— Обещай мне.

— Обещаю.

Будь Макс ещё ребёнком, в эту минуту он скрестил бы пальцы за спиной.

---

 

Отправить