Макс распахнул глаза и в один миг перескочил из сна в явь: разум буквально кричал, что этот звонок, выдернувший его из забытья, нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах.

Он рывком сел, потёр глаза и схватил телефон с тумбочки.

Скрытый номер.

Значит, он.

— Да? — хрипло отозвался Макс и откашлялся.

— Макс?

Если в нём и теплилась ещё хоть искра сна, теперь она погасла окончательно.

— Кирстен?

— Да, это я. О боже… как же хорошо слышать твой голос.

— Но… где ты? Почему?..

— У меня его телефон. Он уронил его, а я сумела поднять с пола. Потом просто набрала последний номер, на который он звонил. Другого там всё равно не было.

— Я… господи, я даже не знаю, что сказать. Надо торопиться, пока он не заметил и не вернулся.

— Где ты, Кирстен?

— В каком-то грязном подвале. Не знаю где.

Макс прижал указательный и средний пальцы свободной руки к вискам, приказал себе успокоиться, думать ясно, действовать хладнокровно, не терять ни секунды.

— Там есть что-нибудь, что могло бы помочь? Какой-нибудь звук, запах, особая примета?

— Нет. Вокруг моего инвалидного кресла только мусор и грязь.

— Этот дом в Дюссельдорфе? Ты хоть что-то видела по дороге, пока он тебя вёз?

— Нет. Он усыпил меня прямо дома. Очнулась я уже здесь, в этой подвальной дыре. Дом может быть где угодно. Макс, мне так страшно. Если он вернётся и снова достанет эти ножницы…

— Я знаю, Кирстен. Он опять что-то тебе сделал? Я имею в виду… после пальцев на ногах.

— Нет. Но он сказал, что, если ты не сделаешь, как он велит, он… Макс, он сказал, что вырежет мне глаз.

— Этого не будет, обещаю. Но что насчёт него? Он в маске?

— Нет.

Этот ответ вошёл ему в сердце, как нож. Макс слишком долго прослужил в полиции, чтобы не понимать, что это обычно означает.

— Это плохо, да? Если он не скрывает лицо, значит…

— Нет, Кирстен. Послушай меня. Мы и так знаем, кто он. Ему незачем прятаться. Наоборот, он хочет, чтобы его узнали.

Макс надеялся, что голос звучит достаточно уверенно.

— Опиши его. Как он выглядит?

— Я почти никогда не вижу его толком — сюда попадает слишком мало света. Но он высокий, худой. Волосы чёрные, коротко стриженные.

— А лицо?

— Я же сказала, я почти его не вижу. Когда он стоит передо мной и смотрит на меня, я всё время смотрю только ему в глаза. Они очень тёмные, почти чёрные.

Нойман. Это Нойман.

— Что-нибудь ещё? Подумай, Кирстен. Любая мелочь может оказаться важной. Осмотрись. В подвале есть хоть что-то необычное?

— Нет, я… о боже, он возвращается. Пожалуйста, помоги мне, Макс.

Послышался шорох — и связь оборвалась.

Макс откинулся на кровать и закрыл лицо руками.

Успела ли Кирстен положить телефон обратно на пол, прежде чем Нойман заметил, что она им воспользовалась? А если успела — увидит ли он это по списку вызовов? И как отреагирует, если поймёт сразу или лишь потом? Снова начнёт её мучить — в наказание?

Макс вспомнил угрозу Ноймана: в следующий раз он не просто отрежет Кирстен четыре пальца, а…

Додумать эту мысль до конца он не смог.

Скорчившись на кровати, он чувствовал себя так, словно проглотил мешок стеклянных осколков.

Он плакал и ругался. Ненавидел себя за то, что его сестре приходится через это проходить. Ненавидел собственное бессилие, на которое был обречён.

Спустя некоторое время он всё же заставил себя подняться. Он даже не знал, который час, и бросил взгляд на будильник.

Чуть позже половины восьмого.

Для звонка Пальцеру ещё было слишком рано. А вот Бёмер в такое время наверняка уже не спал. Если, конечно, не мучился тяжёлым похмельем. Макс прекрасно понимал, почему накануне вечером его напарник заливал алкоголем горе по Хильгер. Это не делало ситуацию лучше, но на короткий, обманчивый миг позволяло переносить её чуть легче. Макс слишком хорошо это знал.

И действительно, Бёмер уже проснулся, хотя голос у него всё ещё был слегка сонным.

— Это я. Мне только что звонила Кирстен.

— Как? Он её отпустил?

— Нет. Он потерял телефон. Она говорит, что заперта в грязном подвальном помещении. Где именно — не знает. Когда он привёз её туда, она была без сознания.

И тут Макс вспомнил ещё кое-что — деталь, которую уловил почти бессознательно во время разговора.

— И ещё. По-моему, во время похищения он забрал с собой её инвалидное кресло.

— Да, коллеги заметили, что его нет у неё в квартире.

— Возможно, он взял его, чтобы не нести её на руках. Но тогда у него должна быть более вместительная машина. Может, фургон.

— Да, вполне возможно. Она видела этого человека? Смогла его описать?

— Да. Он без маски.

— Чёрт. Но тогда она сможет его опознать?

— Да. Высокий, худой, короткие чёрные волосы, никаких особых примет. Это точно Нойман. Он и мне уже, по сути, это подтвердил. Он хочет, чтобы я знал, кто всё это со мной делает.

— Больше ничего?

— Нет, к сожалению.

— Ладно. Я сейчас соберусь и поеду в отдел. Если появится что-то новое, сообщу.

— Хорошо. И, пожалуйста, не забудь про показания Пальцера на процессе Ноймана. От этого зависит, как я буду действовать дальше. И могу ли я ему доверять.

— Да, сделаю. Ах да, я ещё не говорил тебе: ребята проверили прежнее окружение Ноймана в Нойсе. Были и у его родителей. Отец уже несколько лет как умер. Умер, пока сын сидел в тюрьме. А мать… ну, она, мягко говоря, та ещё особа. Без умолку твердила, как с ней плохо обращаются и до чего же несправедлив мир. Когда коллеги заговорили о её сыне, она сказала, что ей всё равно — пусть хоть сдохнет в тюрьме. Она даже не знала, что Нойман уже больше года как на свободе. Братьев и сестёр у него больше нет. Была сестра, но, по словам этой любящей женщины, она сперва всякой дрянью вышибла себе мозги, а потом и жизнь. Думаю, от неё мы уже ничего не узнаем — ничего такого, что могло бы нам помочь.

— Спасибо… А ты как?

Бёмер выдохнул в трубку; это прозвучало как короткий порыв ветра.

— Не очень. Тяжело. И меня это ужасно злит, потому что всё это чудовищно несправедливо. Она была такой… светлой. Никому не сделала ничего плохого. И умерла только потому, что тогда случайно оказалась рядом, когда этого ублюдка взяли.

Но это не было случайностью, — подумал Макс.

Она оказалась там потому, что когда-то решила стать полицейской и бороться с такими психопатами. И должна была понимать, что вместе с этим навлечёт на себя и их ненависть. Это тоже часть профессии следователя. Он и сам теперь ощущал это на себе со всей силой. И ещё — с горечью добавил он про себя — то, что даже бывшие коллеги внезапно открыли на него охоту.

Вслух он сказал только:

— Понимаю.

— Знаю. Ладно, до связи.

— До связи.

Макс поднялся, пошёл в ванную и встал под душ.

Полчаса спустя он стоял у окна и смотрел наружу, не замечая ничего из того, что происходило за стеклом.

Мысли снова и снова возвращались к Пальцеру и к тому, что о нём говорил Нойман. Внутреннее чувство подсказывало Максу: Бургхард ему не лгал, а слова Ноймана были частью той изощрённой игры, которую он вёл. По крайней мере в том, что касалось Пальцера, Максу было более или менее ясно, что творится у Ноймана в голове.

С одной стороны, Нойман хотел, чтобы Макс поговорил с Пальцером и выяснил, как тот к нему относится. Почему это было для него так важно, Макс не знал. Возможно, от этого даже зависело, должен ли он на самом деле убить Пальцера.

Но одновременно Нойман подтачивал любое доверие, какое Макс ещё мог испытывать к коллеге, утверждая, будто тот его обманывает. Вероятно, он хотел не дать им объединиться против него. Может быть, Пальцер знал о Ноймане что-то такое, что помогло бы Максу найти и самого Ноймана, и Кирстен? Не потому ли этот ублюдок так старательно добивался, чтобы Макс перестал ему верить?

Или всё было иначе — и Пальцер действительно солгал ему по какой-то причине?

Наверняка Макс узнает это только тогда, когда Бёмер добудет из материалов дела показания Пальцера с процесса.

До тех пор с Пальцером придётся держаться настороже.

Было уже чуть больше восьми. От одной мысли, что Нойман мог обнаружить разговор Кирстен с ним, у Макса по спине пробежал ледяной холод. Кто знает, что придёт в голову этому психопату в качестве наказания.

Но если Нойман и правда что-то заметил, разве он не позвонит? Разве не получит удовольствия, дав Максу понять, что именно собирается сделать с Кирстен? Оставалось только ждать следующего звонка Ноймана. Тогда станет ясно больше.

Макс решил, что уже достаточно поздно, и набрал номер Пальцера.

Ждать пришлось недолго.

— Доброе утро, это Макс.

— Привет. Хорошо, что ты позвонил. Я тут ещё кое-что вспомнил.

Макс насторожился.

Неужели сейчас и случится то, чему Нойман, возможно, пытался помешать? Неужели я узнаю что-то важное об этом подонке?

— Да? Что именно?

— У Алекса тогда здесь, в Кёльне, была девушка. Недолго, но, похоже, он был к ней очень привязан.

— Да? Я этого не знал.

— Хм… но вы ведь тоже время от времени ходили выпить после работы. Странно, что он тебе о ней ничего не рассказывал.

— До личных разговоров дело не доходило. Рядом всегда были другие коллеги. Может, иначе я бы раньше заметил, что с ним что-то неладно.

— Как бы то ни было, когда она его бросила, ему пришлось несладко. Это было незадолго до того, как он окончательно слетел с катушек.

— Хм… — Макс помолчал. — Не знаю, поможет ли мне это на самом деле.

— Возможно, поможет, если я скажу тебе, что, пока сидел в тюрьме, он регулярно с ней переписывался.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал, когда позвонил после освобождения.

А это значит, что сказанное может быть правдой. Но с тем же успехом — и плодом фантазии Пальцера.

— Это уже интереснее. Ты знаешь, где она живёт?

— Пока нет. Но я знаю её имя и работаю в полиции. Это можно выяснить. Дай мне полчаса, хорошо?

— Спасибо.

Не прошло и двадцати минут, как Пальцер перезвонил.

— У меня есть адрес. Есть чем записать?

Макс записал улицу и номер дома в кёльнском районе Мариенбург на блокноте с логотипом отеля.

— Теперь её зовут Патриция Келлер. Во времена Алекса она ещё была Циммерман. Восемь лет назад вышла замуж, а полтора года назад развелась.

— Незадолго до того, как Нойман вышел из тюрьмы.

— Может, это связано, а может, просто совпадение. Во всяком случае, живёт она, похоже, неплохо. Не каждый может позволить себе жить в Мариенбурге.

— Понятно. Я к ней съезжу. Ты был с ней тогда знаком?

— Да, но только шапочно. Он как-то раз привёл её с собой. Весь вечер она почти не разговаривала. Казалось, он действует ей на нервы. Это было незадолго до их разрыва. Возможно, у них уже тогда всё шло не лучшим образом. Но, как я уже сказал, это лишь мимолётное впечатление. К тому же, когда рядом был Алекс, вставить слово было вообще непросто. Ты это наверняка и сам помнишь.

Макс хорошо помнил экстравертную, временами грубоватую манеру Ноймана. Он подумал о следующем звонке — в час.

— Может, снова встретимся? Только уже не в пиццерии. Там слишком много коллег, и кто-нибудь из них к этому времени наверняка уже видел мою фотографию в ориентировке.

— Верно. Я подберу другое место и пришлю тебе адрес по СМС. До встречи.

Макс убрал телефон и ещё раз прокрутил разговор в голове. С одной стороны, он не мог представить, что Пальцер действительно ему лжёт. С другой — его только что кольнуло странное чувство: какая-то мысль вспыхнула в одном из дальних уголков сознания так стремительно, что он не успел за неё ухватиться, хотя инстинктивно чувствовал: она важна.

Макс надеялся, что Бёмер скоро добудет показания Пальцера с процесса.

Тогда он будет точно знать, чего ждать от Бургхарда.

Он сунул руку под матрас, достал табельное оружие и заткнул его сзади за пояс брюк. От кобуры отказался: при некоторых движениях её могли заметить, а привлекать к себе чьё бы то ни было внимание ему сейчас совсем не хотелось.

Напоследок он ещё раз взглянул на листок с адресом Патриции Келлер, убрал его в карман и вышел из номера.

Неужели теперь он наконец продвинется хоть на шаг?

Он отчаянно на это надеялся, потому что до того момента, когда Нойман потребует от него совершить убийство, оставалось, вероятно, уже совсем немного.

Время уходило.

---

 

Отправить