XXX
Прощание с Долиной

– Расскажите мне, как он это сделал.

Наступил рассвет, и тяжелый ливень начал хлестать Долину. Вонвальт и я стояли у камеры маркграфа. На этот раз с нами пришел сэр Радомир. С наших плащей капала вода, и она же стекала по каменным стенам, на которых за ночь появились пятна плесени. Поскольку по законам общего права человек считался невиновным в совершении преступления до тех пор, пока его не объявляли таковым суд или Правосудие, сованские постановления предписывали строить городские тюрьмы основательно, так, чтобы заключенным жилось в них в какой-то степени комфортно. Все-таки не все, кто попадал в тюрьмы, выходили из них признанными преступниками. Однако из всех императорских указов, касавшихся судебного процесса, этому следовали меньше всего, что неудивительно. Однажды Вонвальт сказал мне, что эффективность судебной бюрократии любого государства полностью соответствует милосердию его граждан, а сованцы были мстительным народом. Одна из величайших ироний жизни заключалась в том, что чем лучше относились к преступникам, тем меньше совершалось преступлений, но попробуйте объяснить это родителям убитого ребенка или торговцу, которого только что жестоко ограбили на большой дороге.

Вестенхольц как раз и стал жертвой этой умышленной оплошности. Замерзший, изголодавшийся, облаченный в лохмотья, скрывавшие всевозможные побои, он был окончательно сломлен. Я дивилась тому, сколько жалости ощущала к нему. Конечно, я ненавидела маркграфа, причем с момента нашей первой встречи. Он был отвратительным существом и не заслуживал ничего, кроме смерти. И все же, глядя на него, бледного и истощенного, я испытывала всеобъемлющую грусть. Разве мы могли ощущать моральное превосходство над ним, если позволяли тюремщикам пинать его ногами и лишать еды?

– У вас ничего не осталось, – сказал Вонвальт. – Все кончено. Вы лишились земель и титулов. Вашего дома больше не существует. Имперский герольд вымарал ваш герб. То доброе имя, что вы заслужили, будучи стражем северных берегов Империи, окончательно опорочено. – Вонвальт шагнул вперед и присел. Когда он снова заговорил, его голос слегка смягчился. – Сейчас вы еще можете сделать благое дело. Спасите хоть что-нибудь. Не забирайте правду с собой. Расскажите мне, как он это сделал. Расскажите мне, где он получил это знание. Расскажите мне, кто помог вам.

Вестенхольц открыл рот, чтобы заговорить, но издал лишь сухой хрип. Вонвальт повернулся к тюремщику.

– Принесите немного эля, – сказал он. Через несколько минут Вестенхольцу дали смочить горло, и он смог говорить.

– Но вы ошибаетесь. Ничто не кончено, – сказал бывший маркграф. Он говорил негромко, но убежденно. Вместо того чтобы сокрушить дух Вестенхольца, последние несколько дней лишь укрепили его решимость. То, насколько искренне прозвучал его голос, напугало меня. – Это лишь начало.

– Да чтоб его, – пробормотал сэр Радомир и сплюнул на пол. Он резко указал на маркграфа. – Сэр Конрад, вы зря теряете время. У него не осталось ничего, кроме пустых пророчеств.

Вонвальт не сводил глаз с Вестенхольца.

– Сэр Радомир прав? Неужели ваши последние слова будут столь банальными?

– Вы не заставите меня ни в чем признаться, – раздраженно сказал Вестенхольц, словно Вонвальт был попрошайкой, приставшим к нему на улице. Он отвернулся и снова уставился в окно. – Моя судьба в руках Немы.

Сэр Радомир гневно вздохнул.

– Если бы я хотел слушать эти бредни, то пошел бы к храму. Там толчется дюжина умалишенных, чьи проповеди звучат куда убедительнее. Увидимся на виселице. – С этими словами шериф ушел.

Вонвальт долго смотрел на Вестенхольца. Дождь снаружи усилился. Одно было ясно: казнь пройдет в эффектной обстановке.

– Вы не особенный. – Вонвальт говорил так, будто просто перечислял факты. – Вас не признают мучеником. Вы умрете бесславной смертью, ненавидимый всеми, и о вас будут помнить лишь как о человеке, устроившем безжалостную, бессмысленную резню.

Вестенхольц закатил глаза.

– Если вы собираетесь убить меня, то покончите с этим поскорее.

На этот раз Вонвальт вздохнул и печально улыбнулся. Он на несколько мгновений о чем-то задумался, а затем покачал головой, словно мысленно спорил сам с собой. Когда он заговорил, слова его звучали тихо.

– Я был там. Я видел, что находится по ту сторону. – Вонвальт приблизился к маркграфу, оказавшись с ним лицом к лицу, и его голос наполнился потусторонней силой. – Если бы вы знали, что вас ждет, то не спешили бы умирать.

Самообладание Вестенхольца впервые пошатнулось. Он не смог сдержать страх, и тот отразился на его лице. Нема, даже у меня от тона Вонвальта по коже побежали мурашки. Впрочем, я ведь там тоже была. Я своими глазами видела правду.

– О чем вы говорите? Что там? – сам того не желая, прошептал Вестенхольц. Его глаза были широко распахнуты. Должно быть, Клавер наполнил его голову всевозможной чушью, и бывший маркграф лишь теперь начал понимать, что эти проповеди были пустыми. Он напомнил мне саму себя, когда я взывала к солдату на берегу Гейл. Даже подобное унижение было лучше того, что ждало по ту сторону. Неудивительно, что Вестенхольц сломался, оказавшись на пороге смерти и чудовищного загробного мира, столь же темного и необъятного, как океаны мира, и полного хищных существ. Удивляло лишь то, сколько на это понадобилось времени. Но, по моему опыту, люди часто оказываются способны отрицать реальность своего положения даже перед лицом совершенно неопровержимых доказательств.

Вонвальт поднялся и повернулся к выходу.

– Я дал вам предостаточно времени, чтобы помочь мне. Скоро вы все узнаете сами.

– Что там, Правосудие? – снова спросил Вестенхольц. Его голос зазвучал громче и настойчивее, однако мы уже уходили. – Правосудие? Что там? Правосудие!

Но он не получил ответа… по крайней мере, от Вонвальта.

Мы вышли на улицу и направились к рыночной площади. Вокруг лил проливной дождь, затоплявший переполненные дерьмом канавы по обе стороны дороги. Зима прошла, и холода отступили, отчего Долина стала наполняться неприятными запахами, и я поняла, что летом находиться здесь станет невыносимо.

За десять минут быстрой ходьбы мы добрались до площади. Там, как и распорядился Вонвальт, уже возвели виселицу. Небо над нами было темным, его затянули раздутые черные облака, и до нас доносились раскаты грома. Несмотря на погоду, здесь собралась огромная толпа, и в воздухе висело ощутимое напряжение и предвкушение зрелища.

Мы начали пробираться через толпу. Никто не осмеливался кричать на нас, хотя многие сердито и возмущенно ворчали нам вслед. Я этого почти не замечала. В моей голове боролись за внимание мысли о прорицаниях и загробной жизни. Мне подумалось, что такая погода – это проявление божественного недовольства, но разве могли изначальные боги быть недовольны тем, что должно было произойти? Вонвальт всегда верил в Естественный Закон – в идею о том, что правила морали и этики абсолютны и не зависят от законов, принятых человеком. Если это действительно было так, то Вестенхольц по любым меркам заслуживал смерти. Возможно, ответ крылся в трудах Правосудия Кейна и его теории Связанности. Несмотря на то что сейчас мы могли насладиться мщением, решение казнить Вестенхольца могло оказаться неправильным по неким объективным причинам. Возможно, оно толкало нас на тот временной путь, который вел к гибели Аутуна. И тогда, может быть, боги не проявляли свое недовольство, а предупреждали нас?

Или же в тот день просто стояла отвратительная погода.

Вонвальт не дал мне особых указаний, куда становиться, поэтому я встала рядом с ним на эшафоте. Вскоре к нам присоединились сэр Радомир и лорд Саутер, первый – с чувством мрачного предвкушения, а второй – с крайне жалким видом. Несколько месяцев назад реакция лорда Саутера удивила бы меня, но за это время я изменила свое мнение о нем. Он оказался не только человеком чести, но и трусом. Его мягкий подход был порожден не желанием поступать правильно, а слабыми моральными устоями. Как он желал поскорее избавиться от нас, так и я желала поскорее избавиться от него. После моего отъезда из Долины нашим дорогам больше было не суждено пересечься.

Вскоре после того, как мы поднялись на платформу, толпа громко заулюлюкала, и я, резко повернувшись, посмотрела в конец улицы. Там я увидел Вестенхольца, которого вели на эшафот двое дюжих помощников палачей и неманский священник. Бывший маркграф шел довольно послушно – ведь разве у него был иной выбор? – но, увидев виселицу, он начал упираться. Я видела, как он напрягся, сопротивляясь. Затем он что-то закричал, но то не были бредни человека, сошедшего с ума от страха. Казалось, что Вестенхольц был чем-то разгневан.

Я наклонилась к Вонвальту и негромко спросила:

– Что это с ним?

Вонвальт не посмотрел на меня, но его лицо было мрачным.

– Он был дворянином. И станет требовать благородной смерти.

– По закону?

Вонвальт кивнул.

– Да.

– И какая смерть ему полагается?

– От меча.

– Но вы его повесите?

– Я его повешу.

Казалось, будто мы снова оказались на Хаунерской дороге, и Вонвальт шагал к храмовнику, готовясь снести ему голову с плеч и тем самым нарушить закон. Его сегодняшний проступок был не столь значительным, но все же противозаконным… и мелочным. От него разило мстительностью. Возможно, я была наивна, раз ждала чего-то иного.

– Но если закон гласит…

– Успокойся, Хелена.

Я замолчала. Разве я могла что-то сказать? Разве я могла что-то сделать? Даже будь у меня возможность вмешаться, я точно не собиралась бросаться вперед и отрубать Вестенхольцу голову. Я сомневалась, что у меня вообще хватило бы на это сил. И как бы нелепо это выглядело: секретарь Правосудия выхватывает меч и обезглавливает осужденного.

Нет. Мне пришлось просто стерпеть это, как и многое другое. Я могла озвучить свои сомнения позже, но тогда время было неподходящим. Ни один житель Долины не стал бы возражать против повешения Вестенхольца. Более того, многие из них предпочли бы куда более длительную казнь. Я лишь надеялась, что Вонвальт вешал Вестенхольца, следуя какому-то принципу, возможно, в качестве наказания за нарушение присяги, а не ради того, чтобы доставить удовольствие толпе. Первое я могла бы понять, пусть мне это и не нравилось; последнее же привело бы Вонвальта к пустому популизму, что совершенно противоречило сованской законной доктрине.

– Я имею право на благородную смерть, – брызгал слюной Вестенхольц. Страх, который Вонвальт вселил в него в тюрьме, снова уступил место гневу.

– Вальдемар Вестенхольц, – сказал Вонвальт, не обращая на бывшего маркграфа внимания. Его голос гремел, как раскат грома. – Двадцать восьмого дня Эббы вы ввели в Долину Гейл войско собственных дружинников. Безо всякой законной причины в мирное время вы убили и стали причиной гибели множества подданных Императора. Посему я обвиняю вас в убийстве и в государственной измене.

Я также обвиняю вас в убийстве или подстрекательстве к убийству сэра Отмара Фроста, леди Кэрол Фрост и других жителей деревни Рилл, находившейся в провинции Толсбург, неизвестного числа месяца Госса.

По этим обвинениям его императорское величество Лотар Кжосич IV, действуя через меня, его Правосудие, сэра Конрада Вонвальта, признает вас виновным и приговаривает к казни через повешение сегодня, седьмого дня Виртера. Вы хотите что-нибудь сказать?

– Я имею право на благородную смерть, – повторил Вестенхольц. Несмотря на то что выглядел он изможденно и жалко, бывший дворянин смог собрать весь оставшийся у него яд и адресовать его Вонвальту.

– Вы имеете право на смерть, – сказал Вонвальт. – Если вы хотели, чтобы она была благородной, то вам следовало вести себя благородно.

– Закон гласит совсем не это! – прокричал Вестенхольц, снова тщетно пытаясь вырваться из рук державших его мужчин. – Вы не имеете права меня повесить!

Вонвальт наклонился к нему поближе. Он заговорил тихо, так, чтобы его слышал лишь Вестенхольц, но я стояла достаточно близко и разобрала сказанное:

– Вот разница между листом бумаги и сталью. Если вы до сих пор этого не уяснили, то скоро поймете.

Когда Вонвальт отступил назад, Вестенхольц переменился в лице. К нему наконец пришло осознание того, что он никакими словами или действиями не изменит свою судьбу. На моих глазах его дух надломился, лопнул, как слишком сильно натянутая тетива. Бывший маркграф обмяк, и его пришлось держать, чтобы он не упал.

Вонвальт кивнул двоим палачам.

Молния эффектно расколола небо, когда Вестенхольца подтащили к петле. Я повернулась к сэру Радомиру, но вид у него был мрачный и решительный, и я поняла, что не найду в нем союзника. Он был простым человеком, радевшим за простое правосудие, и не задумывался над хитросплетениями общего права.

Толпа снова заулюлюкала. Некоторые, по-видимому, те, кто потерял родных или друзей, надрывали глотки, выкрикивая страшные ругательства. Проявление всеобщей ярости было мощным – и кто мог их винить? Мне не хватало благородства, чтобы, глядя на то, как умирает Вестенхольц, не испытать некоторое удовлетворение. Я ненавидела его и не отрицала, что мир живых станет без него только лучше. Но всякое утешение, которое я могла получить от казни, сводилось на нет тем, как она влияла на Вонвальта. Кажется странным, что я цеплялась за такую мелочь – все же смерть есть смерть и казнь есть казнь. Отрубили бы Вестенхольцу голову или повесили – какое это имело значение?

Что ж, ответ таков – значение было огромным. Рейхскриг погубил десятки тысяч, однако философы-консеквенциалисты и юристы того времени считали ту войну оправданной, ведь насажденная ею цивилизация улучшила жизнь миллионов. Связанные общими законами, все люди, от нижайшего крестьянина до высочайшего дворянина, стали равными друг другу. Столь многие пожертвовали столь многим, столько жизней было отдано на заклание на алтаре общего права. Отказаться от этих принципов означало бы, что все было напрасно. Уберите Сенат представителей, Орден магистратов и свод законов, единых для всех, и Рейхскриг станет лишь войной ради войны, простой серией кровавых завоеваний.

Одна из любимых цитат Вонвальта гласила: «Все могут быть судимы законом, и все могут его поддерживать», и однажды я сказала то же Матасу, пытаясь сумничать. Но цитата была неполной. На самом деле она звучала так: «Все могут быть судимы законом, и все могут его поддерживать, однако те, кто поддерживает закон, не могут его судить». Вонвальт должен был применять закон так, как тот был написан, вне зависимости от собственных желаний, а не пытаться с его помощью достичь своих целей.

На шею Вестенхольца накинули петлю, и палач, которому Вонвальт поручил эту задачу, повернул ворот. Вестенхольц приподнялся в воздух дюймов на двенадцать, не больше. Он задрыгал ногами, а его тело сотрясли конвульсии. Его лицо приобрело неестественный пурпурный оттенок. Время от времени, когда его горло открывалось и сжималось от спазмов, он издавал хриплые, задыхающиеся звуки. Я оглядывала толпу, ожидая, что кто-нибудь – возможно, Клавер – внезапно бросится Вестенхольцу на помощь. Но, конечно же, там никого не было.

Через несколько минут Вонвальт потерял интерес к казни и покинул эшафот. Саутер, обрадовавшись, что может поступить так же, поспешил за ним и отправился домой. Остался только сэр Радомир, бесстрастно наблюдавший за Вестенхольцем.

Я тоже осталась, чтобы досмотреть это ужасное зрелище до конца. Почему-то это казалось мне важным, словно я наблюдала за тем, как вершится история. Впрочем, так и было.

Наконец все завершилось. Судя по прозвонившему колоколу, Вестенхольц умирал около десяти минут. Его смерть не могла стать более позорной. С безжизненных ног бывшего маркграфа стекала моча. Его глаза почти почернели от лопнувших в них сосудов. У рта густо пенилась слюна, а язык был отвратительно высунут.

Когда стало ясно, что Вестенхольц скончался, я покинула эшафот. За моей спиной сэр Радомир обрезал веревку.

Толпа возликовала, когда безжизненное тело глухо ударилось о доски.

Прошли еще один день и одна ночь, прежде чем я снова увидела Вонвальта. Впервые за долгое время он выглядел посвежевшим. Он укоротил волосы, подстриг бороду, его лицо казалось полнее, словно он вдоволь наелся и выпил. Должна признать, что, несмотря на все произошедшее, это простое преображение сильно подействовало на меня и затмило многие мои опасения.

– Пришла пора отправляться в Сову, – сказал он. Мы стояли в его покоях на верхних этажах здания суда. Сэр Конрад пил красное вино из кубка и смотрел вдаль, на город. Многие из сожженных строений уже возводились вновь, и я не сомневалась, что всего за несколько дней жизнь в Долине Гейл вернется в привычное русло. Какое-то время Вонвальт сидел молча, а затем допил остатки своего вина. – Здесь я не смогу добиться справедливости за Реси. – Он смотрел на город так, словно тот был языческой реликвией, воздвигнутой на священной земле. – Ты решила? – после недолгого молчания спросил он.

– Что решила? – спросила я.

– Как ты хочешь поступить. Полагаю, с гибелью Матаса твои обстоятельства несколько изменились, однако… – Он пожал плечами. – Возможно, ты все равно желаешь остаться в Долине. Или просто хочешь разойтись со мной и Дубайном.

К моему стыду, я уже давно не думала о Матасе, настолько последние события поглотили меня. Я подивилась тому, как сильно Вонвальт ошибся, определяя причину моего безрадостного настроения – а меня совершенно не радовало то, как начал меняться сам сэр Конрад. Но мне не хватало смелости сказать ему об этом, и у меня действительно не было другого выбора, кроме как отправиться с ним.

– Я останусь с вами, – сказала я. Затем помедлила. Я чувствовала себя ужасно и не хотела расплакаться, поэтому мне понадобилось полминуты, чтобы взять себя в руки. Вонвальт не смотрел на меня. – Еще столь многое осталось сделать, столько зла исправить. А добиться этого я смогу, только если поеду с вами в Сову.

– Ты желаешь отправиться со мной ради мести или же ты едешь, чтобы выучиться и стать Правосудием? – спросил Вонвальт.

Я сделала глубокий вдох. Врать ему было бессмысленно.

– Я не знаю, – сказала я. – Первое. Может быть, и второе тоже. Я не могу с уверенностью сказать, что хочу стать Правосудием.

– Возможно, это и к лучшему, – сказал Вонвальт, удивив меня. – Судя по всему, сейчас стало опасно водиться с Орденом.

Я посмотрела на свои руки.

– Я предана вам, а не Ордену, – негромко сказала я.

– Дорогая моя Хелена, – сказал Вонвальт. Я подняла глаза. Он улыбался, хотя и печально. – Ты ничем мне не обязана.

– Я обязана вам всем, – сказала я.

– Я… дурно с тобой обошелся. Подверг тебя опасности. Просил делать то, чего делать не следовало.

– Я взрослая. Я могла отказаться.

– Если бы не я, Матас все еще был бы жив.

– Его убил Вогт, – просто ответила я.

– Своими действиями я создал обстоятельства…

– Я не хочу это обсуждать, – сказала я.

– Хорошо, – сказал Вонвальт. – Да, это справедливо.

Какое-то время мы сидели молча.

– Прежде чем мы уедем, я хочу поговорить с сэром Радомиром, – сказал Вонвальт. – Кажется, он считает, что ему больше нет здесь места. Он хороший человек с острым чувством справедливости. И боец он удалой. Возможно, у меня получится убедить его присоединиться к нам. Видят боги, нам пригодится еще одна крепкая рука с мечом. – Его глаза расширились, когда он понял, что только что сказал. – Ты меня поняла, – прибавил он.

– Да, – сказала я.

– Тогда иди. Собери свои вещи и приготовь наших лошадей и осла. Затем скажи Дубайну, что сегодня мы отправимся в путь, и спроси, сможет ли он присоединиться к нам.

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами? – спросил сэр Радомир позднее тем же утром.

Мы стояли в кабинете шерифа, где впервые не горел очаг – погода была не по сезону теплая. Сэр Радомир выглядел исхудавшим, а его родимое пятно, похожее на винную кляксу, казалось краснее обычного, словно оно воспалилось. Он предложил нам выпить, и мы отказались, сославшись на то, что скоро уезжаем.

Шериф был пьян, но мыслил ясно. После нападения на Долину он стал пить больше и чаще.

– При всем уважении, сэр Конрад, это больше похоже на понижение в должности. Я – шериф целого города. Согласно его постановлениям, я имею право нанять сотню бойцов.

– Сотню? – спросил Вонвальт.

– Да, – сказал сэр Радомир.

– И у скольких вы сами в подчинении?

– Я подчиняюсь мэру.

– И некоторым другим лордам?

– Косвенно.

– А кому подчиняется мэр?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Он будет подчиняться лорду Хангмару, – сказал Вонвальт. – Когда-нибудь.

– Лорду Хаунерсхайма?

– Барону Остерленскому, – поправил Вонвальт. – А кому подчиняется барон Хангмар?

– Не представляю.

– Майеру, графу Ольденбургскому и лорду Южной Марки. Который, в свою очередь, подчиняется кому?

– Очередному лорду повыше, я полагаю, – мрачно сказал сэр Радомир.

– Герцогу Гофманну, верховному владыке Хаунерсхайма. А герцог Гофманн подчиняется его высочеству Гордану Кжосичу, князю Гулича, который подчиняется своему отцу, его императорскому величеству.

– Я вас понял, – проворчал сэр Радомир.

– А кому подчиняюсь я? – не унимался Вонвальт.

– Самой Неме?

– Самому Императору. Напрямую. И это не пустая честь, а одна из составляющих уклада Империи, столь же фундаментальная для нее, как эта балка для целостности вашего здания стражи. Я предлагаю вам исключительную честь, сэр Радомир, – сказал Вонвальт. – Присягнув мне, вы будете отвечать только мне. А я только что сказал, кому отвечаю я.

– Да уж, – сказал сэр Радомир. – Сказали.

– И ваша сотня бойцов превратится в сотню миллионов. По всей Империи.

– Боги, – пробормотал сэр Радомир. – Никто не должен обладать такой властью.

– Я могу назвать нескольких человек, кто бы с вами согласился, – заметил Вонвальт.

Сэр Радомир был мрачен.

– И какие у меня будут обязанности?

– Вы будете расследовать. Арестовывать. Защищать. Делать все для достижения моей конечной цели: правосудия.

– А мщение входит в этот список? – прорычал сэр Радомир и чуть подался вперед.

Повисла напряженная тишина. Я посмотрела на Вонвальта, ожидая – надеясь, – что он с мягким упреком покачает головой, как родитель, журящий ребенка. Но, к моему величайшему сожалению, Вонвальт кивнул.

– Да, – сказал он. – Она тоже попадает под понятие правосудия.

– Что нужно будет сделать? Если я соглашусь? – спросил сэр Радомир.

– Только поставить подпись на одной бумаге, и то лишь для того, чтобы вам платили жалованье.

Повисла тишина. Шериф размышлял.

– Мне понадобится время, чтобы подготовиться. Привести дела в порядок. Семьи у меня здесь нет, но есть… знакомые, если вы меня понимаете. Мне бы не хотелось уходить, не попрощавшись.

– У вас есть время до конца утра. Мы выезжаем в полдень. Встретьтесь с нами у Вельделинских ворот до двенадцатого удара колокола, не позже.

– Куда мы направимся?

– В Сову, сэр Радомир. К престолу Империи и бьющемуся сердцу цивилизованного мира.