XXIX
Билль палача

– Расскажите мне, как он это сделал.

Вестенхольц поднял глаза. Лишенный своих дорогих латных доспехов, посеревший из-за дней, проведенных без пищи, изможденный и постепенно угасающий от тяжести смертного приговора, он стал лишь тенью человека, принимавшего нас в Моргарде.

Он мельком посмотрел на Вонвальта и на меня. Казалось, будто врачам удалось выделить чистейшую эссенцию презрения и наполнить ею маркграфа. Он несколько раз медленно моргнул, а затем снова отвернулся к окну, врезанному высоко в стену тюрьмы. Оттуда виднелось лишь безоблачное, безликое голубое небо, но маркграф смотрел на него не отрываясь, словно во всей Империи было не найти вида прекраснее.

– Расскажите мне, как он это сделал, – повторил Вонвальт. Он не наносил маркграфу громогласные удары Голосом Императора и не осыпал его безудержным шквалом вопросов, как это наверняка делали дознаватели сэра Радомира. Он просто снова и снова задавал ему один и тот же вопрос.

Вестенхольц неизменно не обращал на нас внимания. Поначалу он недоверчиво рассмеялся, затем зло оскалился. А потом, когда силы покинули его, он просто отвернулся. Было нетрудно представить, что он испытывал. Любой дворянин почувствовал бы себя униженным, оказавшись в подобном положении, не говоря уже о человеке, претендовавшем на имперский трон. Но унизительнее было еще и то, что отец Вонвальта принял Высшую Марку. Вестенхольц же был чистокровным сованцем. Презрение, которое маркграф испытывал к Вонвальту, подпитывалось его предрассудками; и подобная превратность судьбы породила в нем столь глубокое чувство обиды, что я гадала, может ли он вообще заставить себя говорить.

В первые дни после битвы я видела Вонвальта лишь на этих бесплодных допросах. Едва этот ритуал завершался, Вонвальт возвращался в хранилища под зданием суда. Он проводил там весь день и как одержимый изучал каждую книгу с древними знаниями, которую только мог достать, пытаясь понять новые силы, которые обрел Клавер. Среди обычных даров Ордена не было способности останавливать человека и поднимать его в воздух, однако она, конечно же, должна была откуда-то взяться. Увы, насколько богатыми бы ни были хранилища суда, стало ясно, что ответ можно найти лишь в Библиотеке Закона в Сове.

То, что Вонвальт был так поглощен своими поисками знаний, сыграло нам на руку – благодаря этому он реже попадался на глаза жителям Долины Гейл. По понятным, хотя и ошибочным, причинам они ополчились против него, видя в нем одного из виновников своих нынешних несчастий. Также, думаю, Вонвальту хотелось побыть одному, чтобы оплакать леди Августу. Когда он изредка покидал хранилища, по его раскрасневшимся глазам и бледному лицу становилось ясно, что часть проведенного там времени была посвящена именно этому.

Жестокая ирония, впрочем, заключалась в том, что Реси Августа не умерла – по крайней мере, физически. В конце концов мы отдали ее в приют для неизлечимо больных при монастыре Долины Гейл – тихое, мирное и небедствующее заведение, где за ней ухаживали местные монахини. Думаю, мы задержались в Долине лишь по одной причине: чтобы Вонвальт точно не пропустил ее внезапное выздоровление. Увы, несмотря на усилия лучших врачей Хаунерсхайма, она так и не вернулась в сознание, и до меня дошли сведения, что ее тело умерло десять лет спустя, столь же безжизненное и пустое, как и в тот день, когда Вестенхольц лишил ее рассудка. На Вонвальта это подействовало самым дурным образом. С тех пор он так и не стал прежним.

Брессинджер тоже выжил – хотя и с трудом – благодаря тщательному уходу мистера Макуиринка и помощи лучшего хирурга-цирюльника Долины. Впоследствии он в шутку говорил, что стал «бесконечным». Это немного повлияло на его характер, и Брессинджер стал еще более угрюмым и вспыльчивым. К счастью, для того чтобы продолжать фехтовать в своем вычурном грозодском стиле, ему требовалась лишь правая рука. Хирурги-цирюльники сказали нам, что продолжительность его выздоровления будет зависеть от того, как быстро восстановится потерянная им кровь. В конце концов ему понадобилось несколько недель. Большую часть этого времени он проводил неблагоразумно – то есть напивался вдрызг.

Погибших городских стражников – а в битве полегло две трети городского гарнизона, после чего многие скончались от ран и заразы – похоронили в братской могиле. Лорд Саутер и сэр Радомир провели по ним заупокойную службу, на которой присутствовали горожане, обуреваемые самыми тяжкими чувствами, гневом и горем. Я помню, как стояла там, на холодном ветру, пыталась и не могла осознать, что произошло и как быстро все пришло к такому концу. Обычно в такие минуты я полагалась на стойкость Вонвальта, но он был сломлен и мыслями находился где-то далеко. Я больше не могла опереться на него, и это напугало меня до глубины души, а попытки смириться со «смертью» Августы и разграблением Долины казались бессмысленными и вызывали лишь отчаяние.

Конечно же, нападение Вестенхольца на Долину Гейл повлияло отнюдь не только на горстку членов кочевой свиты Вонвальта и на шестьдесят городских стражников. Теперь, когда маркграф раскрыл свои карты, по всей Империи запустились механизмы, шестерням которых было суждено вращаться множество лет и изменить мир, который мы знали. Вести о нападении на Долину быстро разнеслись по Хаунерсхайму и соседним провинциям, а сплетники и торговцы привезли обратно другие новости, дразняще туманные и преисполненные страха. Они рассказывали, том, что в Сове происходит нечто масштабное. Говорили о борьбе за власть в Сенате, о трудностях с Конфедерацией Ковы на востоке и с язычниками на Пограничье; о том, что могущественные имперские лорды начали занимать стороны, а в зарождающейся Империи Волка уже появились первые трещины.

Но обо всем этом я поведаю в свое время.

Мы покинули камеру Вестенхольца и снова вышли на улицу. Как и ожидалось, Вонвальт повернулся, чтобы направиться к зданию суда, но на этот раз нас перехватили.

– Милорд Правосудие.

Мы оба подняли глаза и увидели сенатора Тимотеуса Янсена, стоявшего посреди улицы. Как и Вонвальт, в своих дорогих имперских одеяниях он выглядел внушительно – хотя добиться такого впечатления было не так уж трудно, поскольку большинство зданий, служивших ему фоном, представляли собой обугленные развалины. Я не видела сенатора с самого сражения, и он, похоже, остался невредим. Я порадовалась этому; несмотря на присущую ему ироничность, которая меня немного раздражала, Янсен казался мне порядочным и отважным человеком. Было легко зауважать политика, который добровольно шел в гущу битвы.

– Сенатор, – ответил Вонвальт. Несмотря на свое мрачное настроение, он сумел заставить себя проявить вежливость.

Подойдя к нам, Янсен указал на тюрьму.

– Он что-нибудь сказал?

– Пока что нет.

Янсен кивнул. Он протянул руку и положил ее Вонвальту на плечо. Я увидела в глазах сенатора сострадание.

– В ближайшее время состоится встреча… еще одна. Буду я, лорд Хангмар и мэр. Я знаю, что вы заняты расследованием этих… оккультных дел, но не желаете ли присоединиться к нам? Мы не отнимем у вас слишком много времени.

Вонвальт кивнул. Я заметила: ему не понравилось, что сенатор притронулся к нему.

– Хорошо.

– В полдень, в резиденции мэра. Как я понимаю, вы остановились у него – хотя в это с трудом верится, учитывая, сколько времени вы проводите в хранилищах суда.

– Кто-то должен выяснить, как именно Клавер заполучил свою силу, – ответил Вонвальт. – Я лучше других подхожу для этого дела.

Янсен немного укоризненно посмотрел на него.

– Бросьте, Правосудие. Здесь замешано гораздо больше, чем колдовские игры одного неманского священника. Неужели вы думаете, что мы все сидим сложа руки?

– Нет, я этого не говорил, – сказал Вонвальт. Он встал чуть прямее, поскольку перед этим несколько ссутулился – и не только потому, что пребывал в дурном настроении. Было легко забыть, что ему здорово досталось во время кавалерийской атаки сенатора. Он вздохнул. – Простите меня. Я сейчас сам не свой.

Янсен отмахнулся от него.

– Было бы что прощать. Я и вовсе не стал бы вас беспокоить, не будь дело столь важным.

– Так вы уже идете туда? – спросил Вонвальт. – Кажется, до полудня осталось всего ничего.

– Верно. Пройдемся вместе?

Мы пошли по улицам в сторону дома мэра.

– Я слышал, ваш секретарь расправилась с одним из вестенхольцевских негодяев, – сказал Янсен, чтобы поддержать разговор. – Как там дело было, мисс? Мечом перерезали ему горло?

Я испытала смешанные чувства. На берегу Гейл я убила человека – пусть мои действия и были оправданны, это претило мне и ужасало. Я все еще как наяву видела потрясенное, отчаянное выражение его лица, чувствовала, как сталь скрежещет о кость и как клинок вибрирует в моей руке, словно вилочный камертон. Однако в то же время я ощущала себя более отважной и стойкой, ближе по складу ума к девчонке из Мулдау, нежели к молодой особе, которой я стала на службе у Вонвальта. Теперь я знала, что физически способна убить, чтобы защититься. После моих колебаний в недрах монастыря, когда мне пришлось держать Вогта на острие пики стражника, это знание стало для меня необычным утешением.

– Да, – наконец сказала я, не придумав ответа получше. Радоваться похвале сенатора казалось неуместным, а не ответить на комплимент было невежливо.

– Вы, должно быть, гордитесь своей ученицей, – сказал Янсен Вонвальту. – Полагаю, не у всякого хватит смелости для опасной стороны вашей профессии.

– Верно, – сказал Вонвальт.

Я посмотрела на него, но сэр Конрад не встретился со мной взглядом. Не знаю, какой реакции я от него ждала. Фехтование составляло часть нашей учебной программы, и он с Брессинджером изредка устраивали мне тренировочные бои – хотя это скорее делалось для того, чтобы они могли поддерживать форму, а не для того, чтобы научить меня. Тем не менее я думала, что Вонвальт порадуется моему успеху, ведь тот отчасти был его заслугой. Он мог гордиться мной хотя бы за то, что я смогла защитить себя. Нема тому свидетель, Вонвальт испытал огромное облегчение, когда увидел, что я выжила.

Оглядываясь назад, я думаю, он был недоволен тем, что мне вообще пришлось защищаться и пойти на такое, а еще стыдился того, что предложил мне смерть – пусть даже быструю и милосердную. Однако тогда я расстроилась, что он не похвалил меня.

Янсен тоже был заметно озадачен.

– Мой опыт подсказывает, что через подобное лучше пройти пораньше в жизни, – с наигранной беззаботностью продолжал он. – Как раньше поступали в Ложе? Отводили новопосвященных Ордена в дворцовую тюрьму и заставляли отрубать головы приговоренным?

Вонвальт шумно втянул носом воздух.

– В первый раз головы рубили животным.

Этот разговор не могли спасти даже талантливые старания Янсена его поддержать. Мы погрузились в молчание, и я уже пожалела, что сенатор предложил пойти с нами, потому что с этого момента мы шли в неловкой тишине.

Барон Хангмар и мэр уже были на месте и ждали нас в большом зале. В нем стояла ощутимо мрачная атмосфера, и, хотя накрытый для высокопоставленных господ стол ломился от блюд, больше всего этот пир походил на тризну.

– Правосудие, сенатор, – взволнованно сказал Саутер. Он жестом указал на стоявшие вокруг стола стулья. – Пожалуйста, проходите, угощайтесь едой и вином.

Мы подошли к столу. Я подняла одну из стоявших передо мной тарелок, положила на нее кусок пирога с олениной и наполнила мой кубок вином из одного из кувшинов, стоявших на столе. Я увидела, что Янсен поступил так же, но Вонвальт не прикоснулся к еде.

– Городской врач сообщил мне окончательное число погибших, – сказал барон Хангмар. Он был высоким, могучего телосложения, с густыми светлыми волосами и коротко остриженной светлой бородой. Я мельком видела его на улице сразу после битвы; его латные доспехи были такими же черными, как у Вестенхольца, а сюрко – белым, с вышитой на нем алой головой быка.

– И сколько же? – спросил Янсен.

– Шестьдесят городских стражников. Из моих бойцов – сотня убитыми, еще сотня ранеными.

– А потери маркграфа?

– Двести пятьдесят убитых. Из тех, кого мы взяли в плен, тридцать отправились на виселицу. Еще день или два, и мы закончим разбираться с ними.

– Позвольте спросить, а чем объясняется такая разница в потерях? – спросил Саутер. – Ведь численное превосходство было на стороне Вестенхольца. Не то чтобы я был недоволен результатом, конечно.

– Слаженность действий, – проворчал Хангмар. – Мои воины были организованны, а его – нет. Они слишком увлеклись тем, что грабили город, как проклятые драэдисты.

– Но разве маркграф не говорил, что они – ветераны Рейхскрига? – настаивал Саутер.

Хангмар пожал плечами.

– А кто сейчас не ветеран?

– Маркграф привел своих дружинников, – сказал Янсен. – Они – неровня легионерам.

Я нахмурилась. Будучи невысокого чина, я не имела права говорить, но мне казалось, что Янсен хорошо расположен ко мне, и любопытство не позволило мне промолчать.

– А в чем разница? – спросила я.

Все посмотрели на меня. Вонвальта немного рассердило то, что я нарушила правила этикета, но он мог идти лесом. Я все еще злилась на него за обиду, которую он нанес мне по дороге сюда.

Как я и думала, Янсен с радостью ответил мне:

– Люди Вестенхольца принадлежали Вестенхольцу – и, наверное, слуг барона Наумова среди них тоже было немало. Легионы же подвластны Императору. Лорд может содержать небольшую личную дружину, хотя для этого ему требуется позволение его величества. Однако такие воины не могут сравниться с имперскими армиями. Подобно бандитам, они хорошо наводят ужас на крестьян, но больше ни для чего не годятся.

– Я о таком не слышала, – сказала я. – Подобная практика кажется несколько устаревшей, разве нет?

– Она постепенно уходит в прошлое, как и многое другое, – сказал Хангмар. Говоря это, он мельком посмотрел на Вонвальта. – В основном дружины содержат в уделах, живущих земледелием. Полагаю, после этих печальных событий их окончательно объявят вне закона.

– Именно так, – сказал Янсен. – Но важнее другое: известно ли хоть что-нибудь о нашем священнике? Я позвал сюда сэра Конрада специально для того, чтобы вы могли рассказать ему, что узнали.

Хангмар хмыкнул и сделал несколько больших глотков вина.

– Мои разведчики докладывают, что уцелевшие войска Вестенхольца направились в сторону Кругокаменска. Среди них был и Клавер, и тот, второй… – Он щелкнул пальцами. – Как там его звали?

– Фишер, – сказал Вонвальт. – Обенпатре Ральф Фишер.

– Точно, – сказал Хангмар.

– И что же именно вы собираетесь предпринять, чтобы с ними разобраться? – спросил Вонвальт. Его лицо выражало крайнее недовольство. – Я готов поручиться, что они не останутся в Кругокаменске надолго.

Янсен и Хангмар переглянулись. Как и у сенатора, положение барона было ниже положения Вонвальта, и по правилам этикета тот должен был сносить его грубости.

– Мы отправили послания графу Майеру Ольденбургскому и его высочеству князю Гордану, – сказал Хангмар. Гордан Кжосич был третьим сыном Императора и князем Гулича. Я знала, что Императору тоже отправили послание, но учитывая, что Гулич граничил с Хаунерсхаймом, князь почти наверняка получил бы известия первым. – Я уверен, что его высочество ударит по северу всеми силами. Вы видели, что могут сделать несколько сотен бойцов из гарнизона путевого форта. Еще немного, и вы увидите, на что способен полноценный имперский Легион. Кругокаменск и Моргард истекут кровью.

Хангмар, похоже, был доволен собственным ответом, но Вонвальт ничего не сказал, и молчание затянулось, пока не стало невыносимым.

– Сэр Конрад? – нарушил его Янсен.

– Я думаю, – ответил Вонвальт.

Снова повисла тишина. Наконец лорд Саутер откашлялся.

– Что вы будете делать теперь, сэр Конрад? – спросил он. – Полагаю, вам больше незачем задерживаться в Долине.

– Как только я закончу разбираться с Вестенхольцем, я отправлюсь в столицу, – сказал Вонвальт. – Очевидно, положение дел в моем Ордене приближается к критической точке и требует моего личного внимания.

– Именно так, – сказал Янсен. – Я дам вам имена нескольких сенаторов, к которым вы сможете обратиться за помощью. Ситуация плачевная, но союзники у вас еще есть. Как и время. Действия Вестенхольца здесь катастрофическим образом отразятся на млианарах, я уже не говорю о Клавере и неманцах. Осмелюсь сказать, что обстоятельства благоволят вам.

– Верно, – согласился Хангмар. – Когда Сова услышит, что млианары разграбили один из крупнейших и важнейших городов Хаунерсхайма, это пагубно скажется на их положении. Столица будет возмущена.

Но на Вонвальта их оптимизм не подействовал.

– Очень скоро политиканство сенаторов перестанет что-либо значить. Императору стоит отправить Легионы на юг и уничтожить храмовников прежде, чем Клавер успеет с ними воссоединиться. И по ходу дела нужно выкурить Клавера из Кругокаменска, а также уничтожить Наумова и весь его дом.

– О Кругокаменске позаботятся, – сказал Хангмар. – Император ведь не глупец, Правосудие. Он не подпустит саварцев к Сове ближе, чем на сотню миль.

Вонвальт поднял глаза на барона, словно только заметил, что тот сидит за столом. Он долго молча смотрел на него; однако на этот раз в намеренном молчании Вонвальта ощущалась свинцовая тяжесть, и никто не осмеливался обратиться к нему.

А затем Вонвальт медленно улыбнулся.

Хангмар, обезоруженный, неуверенно улыбнулся в ответ. Янсен – единственный, кто мог сравниться с Вонвальтом в гибкости ума, – тоже был вынужден растянуть губы в улыбке, словно готовясь услышать концовку анекдота, который он не до конца понимал. Саутер, как всегда потный и взволнованный, даже издал сдавленный смешок.

Вонвальт продолжал улыбаться, но лишь я одна видела, что это на самом деле за улыбка. Она была холодной и беспомощной, как у человека, который проиграл в игре с высокими ставками, хотя мог одержать победу, если бы был повнимательнее. Вонвальт впервые увидел, как выглядит со стороны его прежняя наивность. Он словно посмотрелся в зеркало. В Хангмаре и Янсене он увидел то же, что видела в нем Августа, – непоколебимую и совершенно ошибочную уверенность в нерушимости государства. Несмотря на все доказательства обратного, они все еще охотно верили в то, что раз Империя была столь обширна, обладала армиями, сложным бюрократическим аппаратом, религией и другими могущественными институтами, то она просто… все выдержит. Что она представляла собой нечто большее, нежели сумму своих частей, а не являлась одним огромным всеобщим заблуждением, на поддержание которого требовалось все время тратить уйму золота и крови. Мы только что видели, как двое непокорных лордов и один безумный священник за день чуть не уничтожили один из ее городов. Было нетрудно представить себе, что, будь у Клавера еще несколько недель и пять или десять тысяч солдат, он смог бы совершенно изменить тот мир, который мы знали.

Когда Вонвальт понял это, он совершенно преобразился. Он не избавился от злобы и не восстановил свой личный моральный кодекс – о том, что его принципы изменились, мне еще предстояло узнать всего через несколько недель. Однако он внезапно преисполнился целеустремленностью, которая хотя бы на время достойно имитировала и первое, и второе.

Он встал, и мы встали вслед за ним, хотя и замешкались от того, что были сбиты с толку.

– Вестенхольц умрет на рассвете. Я решил перенести его казнь на более ранний срок. – Вонвальт повернулся к Саутеру. – Пожалуйста, возведите ночью на рыночной площади виселицу.

– Э-э-э… конечно, милорд, – пролепетал Саутер, но Вонвальт уже стремительно шагал прочь из зала.

– Идем, Хелена, – бросил он мне через плечо. – Ты должна приготовиться к нашему отъезду.