Домашняя обстановка

Ночевать я пошел к «Горбунку». Он был в Зайцево на базе «тяжей». Ребята встретили меня тепло и усадили попить с ними кофе. Сквозь пелену сна я отвечал им на вопросы про последние штурмы и понимал, что единственное, чего я сейчас хочу, это спать. Особую заботу ко мне проявлял боец, которого я называл «Старый». Он пришел в «контору» с воли, но имел криминальное прошлое. Не успел я снять броню и разгрузку, положить автомат и каску, как он тут же стал предлагать мне ништяки. Первое время сладкого мне не хотелось, да его и не было. А когда пошли первые трофеи, ребята стали делать «разгоны». Шоколада с конфетами стало много, но больше я налегал на печенье. Бывали дни, когда кроме кофе и печенья я не ел ничего.

– «Констебль», будешь кофеек?

На фото боец «Старый»

Я сонно кивнул ему головой.

– А конфетку или шоколадку?

– После бани. Помыться хочу сначала и один побыть. Сил нет пацаны разговаривать.

А сам в то время думал: «Дай отдохнуть уже мне “Старый” и не приставай со своей заботой!».

«Пионер» выделил мне отдельное место рядом с теплой стенкой. Тут я мог раздеться до белья и поспать в спальнике в одних трусах. Мне не нужно было сидеть на рации, думать и решать задачи, от которых зависела жизнь людей. Я мог просто лежать и тупить в телефон, в котором была закачана музыка и фильмы. Периодическое уединение – это одна из базовых потребностей любого человека. Каждому из нас требуется время и пространство, в котором я могу быть только с собой. Наверное, пацаны, которые годами жили в тюрьмах и зонах, в местах, где у тебя физически нет возможности побыть одному, были лучше адаптированы к проживанию в общежитии в отличие от меня. Я же нуждался в этих минутах и часах, когда я мог быть только сам с собой и наслаждаться кантовским «звездным небом над головой и моральным законом внутри меня» в полном одиночестве. Поэтому я любил ходить с передка в Зайцево в одиночку. Здесь же, на территории «тяжей», я мог в полной мере и со всеми удобствами удовлетворить эту экзистенциальную потребность в уединении с наибольшим комфортом.

– Все! Спать! – говорил я и отворачивался от них к стенке.

Я втыкал наушники и перемещался в мир кино, музыки или размышлений. Отдельным удовольствием был сон без обуви. Еще с армии я знал, что ноги во сне нужно держать чуть выше, чем голову, чтобы во время сна создать отток крови. Так, кстати, спали самураи и умные японцы. Эти часы и минуты позволяли мне оставаться гражданским и надеяться по возвращению очень быстро адаптироваться к мирной жизни. Именно поэтому я слушал чаще всего попсу и шансон, с его простыми человеческими чувствами и жизненными трагедиями маленьких чеховских людей.

– Спокойной ночи, «Констебель» – шутил я с собой над своим воякой.

– И тебе не хворать, психолог, – миролюбиво отвечал мой солдафон. – Смотри не расслабляйся. Подъем в пять тридцать.

– Сам не проспи… – думал я, проваливаясь в вату сна.

Ровно в шесть утра я вошел в помещение, где размещались «пополняхи», ожидая увидеть собранных бойцов, ожидающих выдвижения на передовую с серьезными, сосредоточенными лицами. Но вместо этого я услышал коллективный храп спящих мудил, которые не смогли встать вовремя.

– Подъем блядь! – заорал я – Вы что дети? Не можете встать вовремя? Если вы не способны на такую мелочь, вы трупы. Жить вам пару дней от силы с таким подходом к дисциплине.

Я стал толчками поднимать это сонное царство потенциальных «двухсотых».

Бойцы заметались по комнате и, к моему удивлению, очень быстро поднялись и собрались.

– Куда ты тащишь свой контейнер? Зачем тебе на передке мешок с барахлом?

– Там вещи теплые… Нужное все, – выпучив глаза скороговоркой тараторил боец.

– Да там этих вещей, которые остались от убитых, тонна!

В бою добудешь себе что-то хорошее. А не добудешь, там они тебе уже не понадобятся, – говорил я ему, глядя в лицо, как старшина, которого играл Бондарчук в «Девятой роте». – Выкидывайте все лишнее! С собой берем не больше пяти килограмм!

Я вел пополнение и привычно прислушивался к небу и звукам вокруг.

«Странно, почему я не слышу ни одной птицы? – подумал я и стал высматривать хоть одного воробья или синицу. – Нет. Птицы не глупые существа. Все живое, кроме мышей и домашних животных, покинули места боевых действий. Мертвая зона. Там, где высокоразвитые животные убивают друг друга, остальным не безопасно».

Выйдя из Зайцево, я привычно посмотрел направо и залюбовался заревом, которое освещало пылающий Бахмут.

И с южной, и с северо-западной части пылали пожары, которые возникли от прилетов нашей артиллерии. С юга, как я знал, наши подразделения уже воевали в частном секторе. Соседи справа – разведка – воевали среди домов с самого начала, а мы были в километре от первых домов. Я слышал, как работала арта, видел прилеты и слушал шум боев со всех направлений. Было ощущение причастности к некой большой силе, которая давала ощущение крепкого тыла и чувство локтя. Первое время нахождения здесь мой мозг был сосредоточен только на повседневных задачах, и я чувствовал себя маленькой песчинкой, зажатой со всех сторон врагами. Глядя на общую работу всего подразделения, а не только моего отряда или отделения я ногами ощущал мощные корни, которые держат меня в этом мире.

«Интересно, как там родители? Батя и мама», – задумался я вдруг.

С матерью у мня всегда были сложные отношения. Я был младшим ребенком, и все сорок лет она пыталась меня переделать и перевоспитать. Хорошо нам с ней было только когда между нами была дистанция.

«Надеюсь, что у нее все хорошо с ее онкологией и нет рецидива».

Я вспомнил, как она читала мне морали и улыбнулся:

«Просто она такой человек. Ничего уже с этим не поделаешь, и нужно просто смириться и перестать защищаться.

Я же знаю, что она все равно любит меня таким, какой я есть, и переживает».

– Каково это второй раз ждать сына с войны? – проснулся вояка. – Пожалел бы мать.

– Кто бы говорил? – ответил гражданский. – Это благодаря тебе я тут.

– А я не про это. Мать у нас из многодетной семьи. Там же одиннадцать детей было. Откуда у нее навыки разводить твои психологические сопли? Там выживать нужно было, а не чувства на кулак наматывать.

– Это все понятно и проговорено все на бесконечных сессиях у психотерапевта. Но тепла-то хочется.

– Сам теперь себе тепло оказывай. Ты же немаленький.

Все ждешь, чтобы она заговорила на иностранном языке.

Как могла, так и воспитывала. Что могла, то и дала. С голоду не пух? Нет. Жить было где? Было. И вещи какие-никакие были.

– Ладно. Может, ты и прав. Да и кто его знает, вернусь я или нет.

– Ты как хочешь, а я умирать тут не собираюсь, – сурово пресек меня внутренний Чапаев. – Ты вон лучше, что-то хорошее вспомни. Пацанов, которые, наверное, помнят о тебе, девчонок…

Я вырос в то время, когда слово Бог и религия только возвращались в обиход народа после семидесяти лет гонений. Первые мои ассоциации, хоть как-то отсылающие к мистическим силам, были связанным с мифами древней Греции и мультфильмом про возвращение Одиссея. Для меня понятие Бога навсегда сроднилось с мудрым старцем, который рассказывал двум мальчикам о далеких странах и давал им мудрые советы про то, как стоит прожить свою жизнь.

В процессе жизни у меня сформировалась своя концепция понимания Бога, к которой я привык мысленно обращаться в трудные минуты. Тут, ежедневно рискуя жизнью и здоровьем, мне не о чем было Его спрашивать… Здесь можно быть только благодарить за каждый прожитый день и надеяться, что будет следующий. Я просил Его быть полезным для людей, которые рядом. Родина, патриотизм… это сильно высокие и обезличенные слова, за которыми может скрываться все, что угодно. Здесь для меня Родиной были те, кто воевал со мной рядом. Точно так же, как когда-то в Чечне моей Родиной были пятнадцать человек моего взвода, с которыми я бегал по горам.

– Деду тоже, знаешь, непросто было, наверное, как и всем, кто воевал в Великую Отечественную и чью память нам нельзя предать, променяв на шмотки и машины хорошие, – напомнил вояка.

– Четыре года он по окопам пролазил. Как он это выдержал?

– Ни бронежилета тебе, ни гранатомета.

– Прошел в составе Второго Украинского фронта до самого логова нацистов и вернулся домой.

Эти размышления являлись для меня самым главным ресурсом, который позволял мне наполняться психологически и морально. В этих образах, конкретных людях, родителях, моих сослуживцах спецназа ГРУ и тех, с кем судьба свела меня здесь, и заключалась моя Родина. Все то, что мне рассказывал отец, все мои детские воспоминания, герои книг и фильмов, которые я смотрел и брал для себя как образец для подражания. Патриотизму нельзя научить… Как нельзя научить любви. Здоровой любовью можно любить только то, что дает тебе такую же любовь и заботу. И вкладывать свои силы и эмоции можно только в то, во что ты веришь и что хотел бы сделать лучше.