Дорога в штаб на совещание

Днем от командира прибежал посыльный с запиской.

То, что сообщение от него поступила не по рации, говорило о важности и секретности этой информации. Командир ждал меня вечером в штабе, чтобы скоординировать предстоящую операцию с новым командиром артиллерии «Горбунком».

– Ничего себе! «Горбунок» теперь у нас отвечает за всю арту, а не только за «тяжей». Круто! И если меня зовут на совещание с его участием, то, как говорил боец «Попандопуло» из фильма «Свадьба в Малиновке», «чует мое сердце, что мы на кануне грандиозного “шухера”»! Я написал ответ и нагрузил посыльного трофеями, чтобы он не шел назад порожняком.

В течение дня, который прошел без особых эксцессов, не считая рутинных дел по командованию группами, доставки БК и питания на позиции, выноса раненых и подтягивание на их место бойцов с тыловых позиций, я находился в приподнятом настроении, связанном с утренним приглашением командира.

Люди редко испытывают одну эмоцию или одно чувство. Чаще всего чувства меняются быстро и зависят от ежесекундной оценки нами происходящих событий. Большинство людей, к сожалению, не понимают, как далеко шагнуло изучение мозга и психики человека в современном мире и по-прежнему объясняют происходящее мистическими совпадениями, нумерологией, магией и влиянием на себя звезд, магнитных бурь и прочих внешних сил. Но в большинстве своем наши переживания зависят от наших убеждений, которые выражают себя в виде оценочных мыслей в той или иной ситуации. Как говорил Монтень: «Люди страдают не от того, что с ними происходит, а от того, как они интерпретируют происходящее». Об этом же говорили Аристотель, Эпиктет, Толстой, Вольтер, Марк Аврелий и многие-многие другие.

Мои смешанные и противоречивые чувства тревоги и возбуждения в течение дня были связанным с тем, что я одновременно и хотел, чтобы началась какая-то дви-жуха, и боялся этого. Дождавшись вечера, я заранее вышел в сторону штаба, чтобы успеть зайти к медикам.

Быстро добравшись до «Дяди Васи», я сделал перевязку и присел попить чайку с «Басом». Он, как и я, никогда не спал до тех пор, пока его последняя группа не вернется с задания.

– Как жизнь, товарищ командир? – спросил я и ткнул кулаком его в плечо.

– Да лучше, конечно, чем в первый день, когда мы сюда пришли. Помнишь, какой холод был?

Я мгновенно вспомнил трясущегося и завернутого в полиэтиленовый мешок «Абакана» и кивнул.

– Мы, когда пришли в этот подвал, на «Ангар», – он обвел взглядом помещение подвала, – у нас же ничего не было. Даже мешков спальных не было. Мы все в осенней форме.

Курточки там вот эти на нас… Ни белья теплого, ничего.

Я всю ночь тогда проходил пешком, потому что от холода заснуть не мог. «Макс», бедолага, где-то нашел кресло, залез в него с ногами, калачом свернулся и броником накрывался.

«Бас» улыбнулся.

– Ну я понимал, реально нет смысла спать ложится, потому что две минуты, и ты подрываешься от холода.

– А сейчас мы тут типа вообще в шоколаде. Тепло. Кофе пьем. «Комплимент» от украинцев курим.

Я с удовольствием затянулся сигаретой.

– Я злой был от этого. И еще от того, что тут наблюдал…

Глаза «Баса» прищурились и стали злее.

– Смотрю, деятель тут один побежал «Антигену» кровать строить. И себе рядом, но чуть пониже. То есть дал понять… Психологический такой ход. Ты командир, а я рядышком. Тоже командир, но так, чуть поменьше. Сейчас медиков охраняет в Зайцево. Не знаю, что он там охраняет, блять. У них там даже есть время качаться. Они там себе какую-то штангу соорудили. Хочешь ты качаться, так носи БК на передок, а оттуда «трехсотых» – и накачаешься.

– Дааа… – включил я свое профессиональное психологическое активное слушание.

Я понимал, что «Басу», как и мне, нужен кто-то, кому он может выговаривать то, что накопилось. Каждый из нас нуждался в человеке, который может просто выслушать и понять. Не давать советов, не останавливать и не переубеждать, что тут все хорошо. Просто выслушать и поддержать, соглашаясь, что часть людей тут действительно гондоны.

– Потом еще когда выносили «двухсотых», когда «трехсотых» носили там… Вот эта лесополка. Ну, ты представляешь, что там с ней. Там постоянный обстрел.

Ландшафт каждые три минуты меняется. Деревья там эти валяются, в темноте полнейшей. У нас ни одного прибора ночного видения не было. Все наощупь. «Макс» говорит: «Да на хер это надо? Пошли на дорогу!». Короче, на дорогу вышли, поперли этих самых раненых. Потому что таскать их ночью там, по этой посадке… Ну одного в два часа максимум. Пока его вынесешь, так остальные вытекут. Половина попрятались. Страшно им блять. Всем страшно. Так что? Пришлось, короче, применить приемы.

– Сейчас-то как?

– Получше. Я тут подобрал команду. Хорошие ребята. Особенно «Прапор». Он прапорщиком был раньше. Лезет везде и не ссыт. Назначил его вместо «Макса». «Птица»… послал доставать «двухсотых». Зачем их доставать во время обстрелов? Говорю ему: «Положим людей». А он мне: «Идите». Вот «Макс» пошел. Он же был у меня старшим этих групп. Ему вот ногу миной повредило. Три кости перебило в стопе. Зачем было идти?

Пока «Бас» делился со мной своими переживаниями по поводу прошлого, пришел «Пегас», у которого здесь находилась точка вылета и зарядки батарей беспилотника.

– Здорово, «Констебль». Мне командир сказал с тобой вместе в штаб идти. Я тут снял, что нужно, что нам назавтра пригодиться.

– Привет, «конь с крыльями»!

Я с теплой улыбкой протянул я руку «Пегасу».

Он был щуплым и невысоким пареньком, из Краснодарского края.

– Ну пошли, раз ты свои дела закончил.

Я посмотрел на «Баса».

– Завтра, наверное, пойдем вперед. У нас как с БК? Нужно затариться побольше. И еще… нам бы моих любимых мин с растяжками побольше. Можешь у РВшников намутить? Я еще в штабе у Сереги «Пустырника» попробую пробить что-то.

– Не знаю… Спрошу. Про БК не беспокойся. Кое-что имеется.

Я был на триста процентов уверен, что имелось у него не мало.

Ходить с «Пегасом» было, с одной стороны, интересно, потому что он не затыкался всю дорогу, с другой стороны, такой способ общения не является взаимным. Есть такие люди, которые как радио транслируют в эфир все, что в данный момент происходит в их голове. Такой способ переработки информации и рефлексии характерен для людей тревожных, которые забалтывают свое беспокойство разговорами, или людей, которые таким образом слушая самих себя анализируют происходящее. Это выглядит, как общение и коммуникация, но на самом деле от коммуникации в этом мало. Связь идет в одну сторону и отклика не требует. Видимо, и «Пегасу», хотелось, чтобы его просто слушали. Я в очередной раз попадал в ситуацию, когда окружающие начинали меня воспринимать как человека, который умеет слушать, и начинали непроизвольно использовать мое умение в своих целях. Имидж психолога и наработанные профессиональные навыки делали свое дело, хотел я этого или нет. Я любил слушать и систематизировать полученные факты.

– Что говоришь? – переспросил меня «Пегас», потому что не расслышал мой вопрос, занятый своими мыслями, которые он вслух выдавал в эфир. – Как попал в «Вагнер»? – Он тут же переключился на ответ, в секунду забыв о том, что рассказывал ранее: – Моя история такова. Я в восемнадцать лет ушел в армию. Ну до этого еще учился в техникуме. Отслужил срочку и вернулся. А у меня был, так скажем, очень хороший товарищ, который занимался сбытом наркотиков. Как-то раз я поехал с ним…

«Пегас» замолчал, видимо подбирая слова, чтобы охарактеризовать своего приятеля и ситуацию.

– И тем самым… он меня подставил, и я попал в тюрьму.

А он нет. Сам он остался на свободе. Пробыл я в тюрьме шесть лет. Дали мне десять и миллион штрафа еще запросили. А когда началась СВО, я решил, что если приедут, то по-любому пойду. Потому что у меня есть сложившийся психологический портрет с детства: и дядя воевал, и семья вся военные. Поэтому я не сомневался, что пойду. И как только они приехали, я сразу пошел воевать, – спокойным и монотонным голосом рассказывал «Пегас».

Это уже была не первая история, в которой простые ребята не сомневались, что хотят воевать. Они были гражданами своей страны и для них совсем не стоял вопрос о том, нужно ли воевать. Они знали, что гражданам страны нужно воевать, отстаивая ее интересы.

Я думаю, то же самое происходило в Украине. За тридцать лет, которые прошли с развала СССР, выросло поколение, которое ассоциировало себя не с СССР и его историей, а с теми годами, когда Украина жила как отдельное государство. В 1991 году, когда она обрела независимость, многим было не так много лет, чтобы вспоминать об СССР как о своей Родине. Они не смотрели советские фильмы и не читали советские книги. Их мировоззрение формировалось совершенно в других условиях. В отличии от «Пегаса» с его «психологическим портретом».

– Я ни секунды не сомневался в своем выборе. Нам пообещали, что мы перед отправкой сможем позвонить родным, но все происходило так быстро, что я не успевал следить за событиями. В итоге нас за один день собрали, переодели, и в этот же день отвезли в тренировочный лагерь.

– И как тебе там было? В лагере тренировочном.

– Мне все нравилось. Такое странное чувство: и интересно, и страшно одновременно. Поэтому я не знаю… Я всегда хотел, чтобы мной гордились. Хотел уважать себя как мужчину. А каждый мужчина в нашей стране должен защищать свою Родину и своих родных. Я, перед тем как поехать уже на войну, позвонил бабушке. Она единственная, кто знала, что я еду. И она говорит: «Я тебя, конечно, понимаю, но я конечно против». И я ей ответил: «Если не будет таких отважных дураков, как я, то кто будет защищать всех отважных дураков?». Блин… Ну ты понял? Короче, кто будет защищать Родину?

– Ты, значит, патриот?

Он кивнул мне с серьезным видом.

– А «Пегасом» как стал?

– Ну как… Нас сначала привезли в первый тренировочный лагерь, и мы там пробыли два дня. Там отрабатывали стойки и так далее… Спали по два часа. В общем нас там серьезно гоняли. А когда привезли во второй тренировочный лагерь, то отобрали тридцать человек и стали тренировать отдельно. В итоге у нас там были все специальности. Я должен был стать сапером.

Когда «Пегас» рассказывал свою историю, он как будто погружался в транс и напоминал слепого Гомера, нараспев пересказывающего «Илиаду».

– Но как-то так вышло… Я стал проявлять сильный интерес к БПЛА, и наконец подошел к инструктору и стал заниматься.

И у меня с первого раза все стало отлично получаться. В итоге я был запасным БПЛАшником, но, когда мы приехали на третий полигон, я стал основным. Я стал ходить и обучать ребят.

В общем инструктор все передал мне, и стал командиром группы разведки.

– «Серебруха»?

– Ага… Он постоянно куда-то уходил, а я получал «Мавик» и шел обучать ребят. Хотя я сам особо ничего не умел. Всему учился в процессе.

– Мда… «Серебруха» вообще странно себя вел. Профессиональный вертолетчик… Зачем-то поперся в «Вагнер»?

– Может, он просто тупой? – между делом выдвинул гипотезу «Пегас». – Я тоже не понял, зачем отдавать мне то, что ты умеешь лучше, и идти в штурмовики, чтобы погибнуть за час? А, может, тщеславие… Героем хотел стать. Ордена, медали…

– А корректировке он тебя учил?

– Сам додумался. Знаешь, там примерно прикидывал, что и как. А потом мы все дружно поехали сюда. В первом же бою он погиб… Ну ты знаешь. И вот я стал основным оператором.

– Ясно. Значит, благодаря желанию и стечению обстоятельств ты из сапера превратился в оператора дрона.

«Пегас» кивнул.

В этот момент вдалеке я услышал «выход» и интуитивно понял, что прилетит недалеко отсюда. Это было удивительно, как на войне обострились интуиция и инстинкты. В голове как будто открылся третий глаз и я, часто даже не понимая как, по едва уловимым особенностям звука мины или снаряда стал понимать направление и время прилета. От первого звука упавшей вдалеке мины в голове загудело – началась контрбатарейная борьба, и в ней проснулся пчелиный рой. Он стал метаться в поисках выхода наружу внутри черепа, и от этого свербящего чувства очень захотелось почесать череп изнутри.

Днем из-за обилия разных шумов я не обращал сильного внимания на то, что со мной происходит. Но с приходом ночи, когда наступала относительная тишина, я ощущал контузию сильнее. Помимо звука в голове во рту появлялся кислый привкус железа и неприятные покалывания в конечностях. Обращаться за полноценной помощью и уезжать в тыл, в связи с этим я считал стремным. Уличное воспитание не позволяло переступить через сформировавшиеся пацанские убеждения. А они требовали голосом «старших»: «Можешь терпеть – терпи!». Когда я слышал от бойцов, что у них контузия, я искренне не понимал, что они от меня хотят – «Это война. Тут стреляют. Тут у всех контузия. Контузия может быть даже от того, что ты десять раз выстрелил из РПГ». Медикам я так и говорил, когда они наседали на меня: «В Москве уровень шума сильно превышает допустимые децибелы. Там все контуженные. И ничего, живут!».

«Наверное, нужно прокапать себе курс магнезии и витаминов, как предлагал наш медик, – решил я для себя. – Что такое контузия?»

«Контузия головного мозга – это разновидность черепно-мозговой травмы, которая происходит, когда взрывная волна воздействует на твой мозг и бьет его силой волны о черепную коробку. Происходит ушиб мозга, вследствие которого в нем могут произойти множественные травмы отдельных участков; и от того, какой участок пострадал, зависят те проблемы, которые возникают у бойца. Кто-то теряет слух, кто-то начинает заикаться, кто-то начинает слышать то, чего нет, или ощущать странные запахи и вкусы. А кто-то, при тяжелой контузии, теряет память и впадает в кому». – вспомнились мне куски сведений из психопатологии, которую я проходил в институте.

Мозг – аппарат очень тонкий и нежный, и повреждения даром не проходят. Но, если помогать ему восстанавливаться, он в силу нейропластичности может вернуть утраченные части или сформировать новые.

«Тем более нужно соглашаться с нашим медиком и прокапать себе капельницы с витаминами и магнезией, для профилактики», – убеждал я себя не игнорировать знаки, которые посылал мне мой мозг. Выжить и заикаться, или ссаться под себя не хотелось.

Так, под звуки падающих мин и снарядов и бубнежа «Пегаса» мы дошли до Зайцево и зашли в штаб. Первый, кого я увидел, был «Горбунок». Он оказался в новой бандане. Судя по надписи, она была микрокопией флага известного казачьего генерала Бакланова – героя войны на Кавказе. На черном фоне был изображен белый череп с костями, который называли «Головой Адама», а по кругу шла надпись на старославянском из «Символа Веры»: «Чаю воскресение мертвых и жизни будущего века. Аминь». Точно такой же флаг висел за спиной известного донбасского блогера – Владлена Татарского – во время его эфиров.

– Привет, Володя!

Я пожал руку «Горбунка».

– Поздравляю тебя с новой должностью!

– Спасибо, – скромно, испытывая стеснение, поблагодарил он.

Командира еще не было. Мы вышли покурить на улицу и заговорили о его новом назначении.

– Смотри, как у тебя карьера поперла в гору, – порадовался я. – Из заключенного в командиры «тяжей». А теперь и в командира всей артиллерии!

– Ну, да… – растерянно поддакивал он моим восторженным заявлениям. – Тут с одним только разобрался, и такая история… Меня же и на «тяжей» тогда неожиданно поставили. Дали мне в руки все, что было, и личный состав. Я только все настроил, и вот опять. Орудия перечистили. Что сделать не могли сами, отдали в ремонт старшине. Условия житья улучшили.

– Молодцы вы.

– Да на самом деле все пока бедненько. Ну, скажем так, для меня после Сирии, это не очень организовано. Я и командиру говорил, что надо что-то менять. То есть у нас есть целое подразделение «тяжей», но в принципе в «тяжах» у нас нет никого.

Видно было, что Володя болеет за свое дело так же, как «Бас» и «Сезам» болели за свои участки ответственности.

– У нас особо нет никакого оружия, – «Горбунок» стал загибать пальцы, – у нас особо никто не умеет стрелять.

У нас особо ну ничего такого вообще не происходит. То есть у нас каждый штурм – это вот просто пацаны твои идут с голой жопой, без поддержки артиллерии. Да хоть какой-то поддержки.

– С твоим приходом все изменилось, – поддержал я его. – А сейчас ты и с артой поработаешь. Заживем!

– Придется опять все заново. С «тяжами» я потихоньку вник.

– Да где же потихоньку? Ты же уже все организовал. Теперь благодаря тебе у нас есть расчеты, которые заступают на дежурство в ночь. Есть расчеты, которые работают в день. Ты все классно сделал.

– Это же ответственность. В первую очередь перед людьми. Все хотят домой живыми вернуться, – стал серьезно мне объяснять «Горбунок».

Он не просто открывал рот и произносил высокопарные слова. Он так думал и поступал, соответственно своим убеждениям.

– Я же всегда, прежде чем выставлять расчеты там «Сапога», АГСа – ты же видишь, – я сам туда первый прихожу, смотрю огневые позиции. Сам выбираю. И только после этого я туда личный состав выставляю. Ни одна пехота не должна идти без артиллерии, без артподготовки.

Это действительно было так. Он нисколько не преувеличивал и не обманывал. Он не выпускал личный состав на позиции, пока сам не убеждался в том, что там безопасно. Что там есть где укрыться и людям, и технике. Я знал, что он постоянно разговаривал с командиром и просил его раздобыть еще оружия: минометов и что-то крупнее.

– Два дня назад, представляешь, вызывает меня командир артиллерии «Коминтерн» и говорит: «Ты встанешь на мою должность. Пошли знакомиться с новыми обязанностями», – «Горбунок» развел руки и растерянно продолжил: – Конечно я был не готов к такому повороту событий, но и отказываться, думаю, не самое лучшее.

– Да все будет нормально, Володя.

– Пока, знаешь, ко мне тут присматриваются… Это понятно.

Через пятнадцать минут приехал командир, и мы втроем стали планировать операцию по захвату блиндажа, возле которого меня ранило. Командир достал планшет, и мы еще раз стали рассматривать позицию, несмотря на то что давно ее знали.

– Вот позиция у заправки. От нее ровно на запад идет противотанковый ров, как раз к этому блиндажу. Есть капонир и одиночные окопы, где противник периодически выставляет дозор. Одна группа пойдет отсюда. Вторая группа пойдет отсюда, по этой посадке – от наших позиций, которые держат «Айболит» и «Викинг». Ты, – командир обратился к «Пегасу», – поднимешь «птицу» и будешь корректировать продвижение. Самое главное не пропустить их подкрепление, которое может пойти откуда угодно. Украинцы на севере, со стороны Бахмута, на западе и северо-западе, со стороны Клещеевки.

И на юго-западе. Заберем этот блиндаж и двинем дальше. Сколько до него метров, «Констебль»?

– Весь ров девятьсот девяносто семь метров. До блиндажа от заправки метров четыреста пятьдесят.

– Что думаешь, «Горбунок»?

– Я там был. Посмотрел, где лучше всего расположить расчеты АГС. Думаю, там без артиллерии не вариант отработать. Нам нужно подавить «сто двадцатым» минометом активность противника и его огневые точки. Параллельно, подавить АГСами возможность пополнения с этих направлений, – Володя ткнул пальцем сначала в ров, по которому шла подпитка с запада к блиндажу, после – в дорогу, по которой шел подвоз с севера, – и заскочить штурмовыми группами в этот укреп, пока враг не опомнился.

– Давай попробуем, – нейтрально заметил «Крапива». – Что для этого нужно?

– Миномет «сто двадцатый». «Нона», я слышал, есть. Рассчитать, сколько необходимо снарядов на этот окоп. Посмотреть радиус разрыва и посчитать, сколько фугасных, а сколько осколочных необходимо туда запустить.

– Поедем с тобой к нашей основной артиллерии и попросим нам помочь. Сколько нужно выстрелов?

– Думаю, штук восемь-десять. Главное, первые два попасть правильно, а после мы уже пристреляемся.

– Хорошо. Садись в машину, поедем съездим к нашим ар-телам. Ну что, «Констебль»… В этот раз возьмем?

– Думаю, да, – ответил я искренне.

Но возьмем мы или нет, я не знал.

– Бери пополнение и собирай группы, – закончил собрание «Крапива».

Они с «Горбунком» уехали, а я пошел искать «Пустырника» – оружейника взвода.

Мы вместе с ним были в Молькино, и он был одним и тех, над кем прикалывались инструкторы по поводу его внешнего вида. «Пустырник» со своим другом «Люгером» приехал в «Вагнер» в своей очень модной экипировке из Москвы. Все на них выглядело брендовым. Поэтому инструкторы часто шутили, что их завалят одними из первых, потому что в своей красивой одежке они похожи на командиров. А, значит, станут приоритетными целью для снайпера.

«Люгер» вместе со старшиной «Ханоем» сидели в Клиновом и занимались решением огромного количества технических и бюрократических задач – в том числе и получением БК из запасов ЧВК и Родины. Далее «Пустырник» по нашему запросу привозил заказанное в Зайцево. БК распределялся между подразделениями. «Пустырник» был нормальным и немного выебистым москвичом, который регулярно отгребал за это от командира. Внешне он был невысок и худощав, а внутренне умен и образован. Его интеллект зачастую мешал ему относиться ко всему проще, и он регулярно пытался вставить свои пять копеек там, где нужно было молчать. Я рассказал ему, что нам в ближайшее время понадобятся противопехотные мины ПОМ-2Р, которые очень удобны для первичной обороны, как профилактика возможных контратак противника.

– Кинул ее метров на двадцать, она выкинула четыре растяжки, и у тебя пятнадцать-двадцать метров фронта прикрыто. Вот нам таких штук двадцать нужно.

– У нас нет… – начал было «Пустырник», но под моим убедительным взглядом, тут же поправился: – Попробую найти.

– Очень нужно! Эти мины любимы и дороги мне, как первая любовь, и память о прошлом.

«Пустырник» улыбнулся.

«Сними с него эту красивую экипировку, одень по-другому, и он станет студентом третьего курса или начинающим инженером», – подумал я, разглядывая лицо «Пустырника».

Сделав все дела, я зашел в домик, где меня ждали пять бойцов пополнения. Я проинструктировал их, выяснил, что военных среди них нет и стандартно завершил консультацию.

– Выдвигаемся через полчаса. Вопросы есть?

– Привет, «Констебль»! – радостно поздоровался со мной незнакомец и протянул руку.

– Привет… Ты откуда меня знаешь?

– Я с тобой в окопе тогда был, когда танк этот стрелял.

Меня ранило, а ты командовал тогда. Не помнишь меня?

– Дружище. Я, конечно, рад, что ты выжил, – заговорил я с улыбкой, – но, насколько ты помнишь, там была жопа. Ты думаешь, я всех помню?

Он внимательно слушал меня, и я понимал, что ему было важно, чтобы я помнил его, как помнил всех своих солдат Александр Македонский. Я шел воевать со своим подразделением – когда к нам в окоп набилось куча народу из соседних отделений, запомнить всех было не реально.

– Теперь я тебя точно запомню и при встрече мы еще с тобой познакомимся поближе.

Боец радостно кивнул.

– А пока назначаю тебя старшим по группе. Будешь мне помогать. Пойдешь замыкающим.

– Хорошо.

Он показал мне кулак с поднятым вверх большим пальцем и оттянутым вниз мизинцем – знак «Джамбо», являющийся приветствием наемников во всем мире. Он давно и прочно вошел в повседневный обиход «оркестрантов» для опознавания «свой-чужой».

Постоянный трафик людей начал формировать во мне специфическое отношение к пополнению. Постепенно запустились процессы расчеловечивания и исчезновения эмпатии к живым, думающим и страдающим существам. Помимо думающего и чувствующего психолога внутри меня появился профессиональный и адаптированный к войне фронтовик-вояка. Его больше интересовали функции этих людей, а не сами люди. На что они способны и какую пользу могут принести подразделению.

Я повел их своим особенным путем, чтобы минимизировать любые возможные риски обстрела и сброса ВОГов. Знатоки вождения групп на передок пытались критиковать меня, упрекая в излишней бдительности. В ответ на это я приводил железный аргумент: «Еще ни в одной моей группе, даже включая самую первую, когда я вел свой взвод впервые, у меня не было, ни “двухсотых”, ни “трехсотых”!». Я водил свои группы как разведчик: где было нужно, мы ползли и продирались по лесополосе, где было нужно – бежали и прятались. Бойцы по-разному реагировали на опасность, и уже на этом этапе было видно, у кого больше шансов выжить. Кто-то все понимал и быстро перестраивался, кому-то было нужно попасть в переделку, чтобы осознать серьезность положения. А если этого не происходило, то исход был неизбежен.

Война – это самый суровый и честный тест на выживание. Тут есть ты и смерть. Это не компьютерная игра, в которой ты можешь сохраниться и перезаписаться. Тут труп – это труп. Чтобы выжить и выиграть у «Босса-смерти», тебе нужно проявлять все свои умения и способности, которые ты накопил в течение жизни: физические, психологические, социальные и духовные. И чем их больше, тем больше вероятность, что ты сообразишь быстрее смерти. Извернешься ужом, чтобы обыграть и обхитрить ее.

До подвала мы добрались без приключений. Я сдался медикам, и они стали капать мне медикаменты. Мне нравилось проходить медицинские процедуры, во время которых я чувствовал состояние детской защищенности и повышенной заботы о себе. Я закрыл глаза и представил, что лежу в обычной больнице на окраине Москвы и после капельницы будет сон-час.

– «Констебль»?

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел «Баса».

– Я нашел его. Этого… потеряшку.

– Кого? Какого? – не понимал я, что он от меня хочет.

– Этого, которого не было ни среди мертвых, ни среди живых. Помнишь, мы не могли понять, куда он делся? По спискам есть, а в жизни нет. У РВшников был, подлец.

– Я не специально, – сказал боец с испуганным лицом. – Я же все это время на передке как вша лобковая лазил!

– Ты хоть помнишь, к кому ты шел со своей группой?

– Нет. Нас же эти вели… провожающие. Ну и когда всех положило, я вместе со всеми сюда пришел. Тут «Кусок» говорит: «Давай бери и неси». Я и носил все это время.

– Балда! Мы тут ищем тебя, ищем. Всю округу облазили в поисках трупа. Уже хотели подавать тебя как пропавшего без вести. Представь, родные твои получили бы известие.

А ты тут у меня под носом живешь. Ходишь тудым-сюдым, а я и не в курсе.

– Оставляй его себе. Раз он врос в логистические цепочки, пусть и дальше носит под твоим руководством.

– Теперь я твой командир, – указал на себя пальцем «Бас». – Слушать с этого момента только мои приказы и тех, на кого я покажу этим пальцем.

Утром я вернулся на свою позицию у стелы с надписью «Бахмут». Пока я готовился к командировке, я успел немного прочитать про этот город и оказалось, что он имеет очень интересную историю.

История города Бахмут ведет свой отсчет с 1571 года. Именно тогда царь Иван Грозный для отпора крымским татарам и защиты южного рубежа русского государства приказал создавать пограничные засеки по рекам Айдар и Северский Донец. В письменных источниках упоминается «Бахмутская сторожа» – шестая по счету из семи и расположенная «усть Черного Жеребца, от Святогорской сторожи полднище». В те времена эти земли принадлежали донским казакам, которые милостиво разрешали предпринимателям добывать соль в рапных озерах. Сначала работы велись кустарно, но постепенно методы были усовершенствованы. К 1630 году соледобыча велась уже в промышленных масштабах. На землях Бахмута появились полноценные солеварни. Пришедшему к власти Петру.

Первому это не понравилось. Бахмутские солеварни были национализированы. Добыча соли обложена налогом. А все это дело стала охранять образованная из бахмутских, торских и маяцких казаков ЧВК «Бахмутская казачья компания».

Однако кроме донских казаков существовали еще и из-юмские, которым тоже хотелось присоединиться к соляному промыслу, чего совсем не желали донские казаки. Изюмскому атаману удалось оттеснить донских казаков, написав на них кляузу Петру Первому. Смысл кляузы состоял в том, что донские забросили охрану, все разворовали и вообще недостойны милостей. Царь Петр купился на письма полковника Шидловского, построил новую крепость, и в 1704 году подчинил регион и соледобычу изюмским казакам. Донские считали эти земли своими и подняли восстание, получившее название Булавинского – по имени своего атамана. Они захватили солеварни и забрали промыслы себе. К Булавину присоединились покоренные бахмутские казаки и запорожцы. Чтобы навести порядок в регионе, российский император был вынужден отвлечь на усмирение восставших двадцатитысячное войско, так нужное ему в этот момент в войне со шведами. Царские войска с задачей справились блестяще: зачинщиков и всех жителей порубили, а город сожгли.

Петр Первый соизволил лично посетить в 1710 году развалины города. Дал команду построить новую крепость, краше и крепче прежней, и отдал ее в охрану «черкасам» изюмского казацкого полка, переведенным в Бахмут из Таганрога. Именно с этого момента город стал развиваться. Появились ратуша, таможня, кузницы, амбары. Однако Бахмут ждало очередное падение и запустение. Выкосив практически весь город, пришла чума, после которой казаков для дальнейшей деятельности собирали со всей округи: от Изюма до Острогожска. Были привезены два сербских полка, возглавляемые Иваном Шевичем и Райко Прерадовичем. Приняв российское подданство, они испросили местечко для своего размещения. Их просьба была удовлетворена. В 1753 году на бахмутской земле, состоящей тогда в Воронежской губернии, появились сербы, греки, валахи, венгры, молдаване, болгары, турки и евреи.

Бахмут стал административным центром Славяносербии, которая просуществовала десять лет и была ликвидирована Екатериной II по причине того, что сербы воровали. На момент проверки комиссией по припискам в 1763 году из 4264 жителей в Славяносербии осталось 1264. Славяносербии пришел конец, и она, в итоге, стала частью вновь созданной Новоросской губернии.

В общем, земля эта была исконно русской с тех пор, как Иван Грозный забрал ее у степняков. «Соль и кровь» – два слова, в которые укладывалась вся история крепости Бахмут.

Я стоял у блиндажа, смотрел на стелу с отметинами от пуль и осколков, руководил процессами подразделения по рации и вдруг увидел, как вдоль выкорчеванной обстрелами лесополосы к нашему блиндажу приближался боец китайской терракотовой армии. Вся его форма и даже лицо были покрыты коркой лоснящейся глины. Создавалось такое ощущение, что его специально валяли и катали по жидкой глине, а после натирали до блеска специальным войлоком.

«Возможно именно это и спасло его от пули снайпера, – с улыбкой подумал я. – Если его просто прислонить к окопу, или положить на землю, он сойдет за кучу грязи».

Боец подошел ближе, и мне показалось, что я его знаю.

– Привит, «Констебль»! – закричал он с каким-то мягким выговором.

– Ты кто, чучело?

Я всмотрелся еще раз в его щуплую фигуру и тут у меня в голове щелкнуло:

– «Маслен»! Ты что ли? Ничего себе!

– Ага… Я! – сказал он с легким белорусским акцентом, широко улыбаясь. – Живой.

«Маслен» был оператором БПЛА из моего взвода. С самого начала я обещал ему, что он будет нашим взводным оператором дрона, которому я доверю свой «Мавик». На полигоне он зарекомендовал себя как умелый пользователь дрона и должен был работать в паре с «Пегасом». Белорусский «ботаник», который сел за то, что содержал интернет-магазин по продаже наркоты. Если бы с него можно было снять всю его грязную одежду и переодеть в простой костюм какой-нибудь белорусской трикотажной фабрики, то «Маслен» выглядел бы как школьник.

– Ты откуда, друг мой?

Не взирая на то, что он лоснился от грязи, как тюлень, я обнял его от всей души.

– Я тебя давно похоронил. Думал, что ты стерся.

– А я живой, – еще раз повторил он.

Было видно, что он рад не меньше моего нашей встрече, но стесняется проявлять свои чувства.

– Меня за батарейками и водой послали.

– Кто тебя в этот ад отправил? Я же тебе говорил, что ты со мной будешь.

– Так я был на «Ангаре», и мне «Антиген» сказал: «Иди воюй. Твой час пришел».

Он засмеялся.

– Ну ты даешь. Гляди, кто к нам пришел, – позвал я Рому. – Короче. Слушай сюда. Ты остаешься тут и больше на заправку не возвращаешься.

Он стоял и улыбался мне во весь рот.

– Ты сколько там уже?

– Недели две наверное… Не помню.

Я вышел на командира и объяснил ему ситуацию с этим бойцом. «Пегас» подтвердил его компетенции и тоже попросил командира дать ему помощника. Командир дал добро, и «Маслен» отправился мыться и стираться в Зайцево. Я радовался, что многие бойцы из моего первоначального подразделения были живы. Они были особенными для меня. Это были бойцы еще из той наивной, мирной жизни. У меня в памяти запечатлелась картина, когда меня представляли отделению как командира, и я стоял перед ними, всматриваясь в лица. Когда «Маслен» уходил, он несколько раз оглядывался по дороге и махал мне рукой, пока не скрылся из глаз. Я видел, что он счастлив и не может поверить, что его вывели в тыл с самой опасной позиции. «Маслен» не был штурмовиком.

Он был умным, образованным парнем, который мог принести больше пользы в качестве оператора дрона. Мне было тепло от того, что я смог сдержать слово, которое я дал ему на полигоне. Когда я смотрел вслед «Маслену», я вспомнил нашего второго БПЛАшника – «Летуна» – которому повезло меньше.

В тут ночь, когда по нам стрелял танк, ему осколком выбило глаз, и его эвакуировали. «Сезам» говорил мне, что он где-то в госпитале.

«Маслен» в силу обстоятельств нарушил очередность помывки в бане. С того самого момента, когда мы с Женей побывали там и примеряли китайские труселя, установилась живая очередь из бойцов, которые ежедневно отправлялись мыться в Зайцево. Из пятерки, которая обычно находилась на позиции, один боец отправлялся в баню, совмещая помывку с мини-отпуском. Маленькие человеческие радости и элементы цивилизации превращались тут в эпохальные события планетарного масштаба! Бойцу меняли его замызганную и грязную форму на новую. Ему выдавали новые трусы и чистые носки. Он мог сбрить волосы и бороду. После бани каждый из них чувствовал себя олигархом, только что посетившим «Сандуны».