Саботаж и сопротивление

Я не стал задерживаться у себя в блиндаже – вышел на связь и приказал группе «Лучилы», который стал командиром после «Банура», подтягиваться к Хисману. «Лучилу» я не знал совсем, но мне казалось, что он обладает достаточным количеством интеллекта, чтобы управлять группой. В его поведении был единственный минус – он был мягким и потому нерешительно командовал бойцами. Интонация, с которой он отдавал приказы, выглядела как монолог какого-то персонажа Чехова: «Извините за беспокойство. Я, конечно, очень извиняюсь, но не могли бы вы пойти на штурм? Я понимаю, что доставляю вам затруднение, сударь, но соблаговолите взять автомат и следовать в ту сторону».

Я взял троих бойцов и пробрался на позиции к «Хисману». Мое появление стало для него неожиданностью. Сюда же я вызвал и группу «Лучилы», чтобы поставить им боевую задачу.

– Короче. Вот, что мы будем делать. Командир поставил нам четкую задачу, – я стал показывать им точки входа в планшете. – Ты заходишь отсюда. А ты отсюда. Максимально сближаетесь с ВСУшниками и заходите на штурм двумя группами.

У кого получиться, тот и молодец. Ясно?

– Командир, дай хоть пару часов поспать. Я вообще никакой! – стал упрашивать меня «Хисман». Лицо его было грустным, как у попрошаек в метро, когда они просят помочь им финансово.

– Два часа можешь отдохнуть, – согласился я.

Я смотрел на бойцов, размышлял о своей реакции на слова командира и чувствовал внутри себя обострение сопротивления: «Они просто не хотят воевать и рисковать жизнью. Мы тут четвертый день. Когда мы сюда ехали, никто из нас не понимал, что здесь будет происходить. Сейчас всем понятно, что тут быстро и безжалостно умирают люди. Им страшно, и они тянут резину. Я не должен уподобляться им. Нужно заставить себя воевать, раз я сюда приехал», – думал я и чувствовал, как какая-то сила пытается сковать мне руки и волю.

Прошло два часа, и я погнал их на штурм. Обе группы разошлись и стали заходить с двух сторон. Минут через сорок, когда они подползли достаточно близко, судя по их докладам они вступили в близкий бой с противником. Я слышал из самого крайнего окопа перестрелку и взрывы гранат. Обе группы стали выходить на меня и сообщать, что огонь плотный и продвижение невозможно. Я вышел на командира и передал ему доклады групп.

– Нужно продолжать, – спокойно отвечал «Крапива». – Пусть отойдут, отдохнут и попробуют еще раз, через два часа. Нужно взять позицию.

– Хорошо, – раздраженно ответил я командиру.

«Ты же не знаешь, что тут происходит и гонишь нас вперед!» – злился я.

Группы откатились, и я вызвал «Хисмана» с «Лучилой», чтобы послушать и понять, что произошло на самом деле.

– Мы прям к ним подползли, на сорок метров. Почти к самым их окопам! – убеждал меня «Лучила». – Они там так плотно лупили. Хер там что сделаешь.

– Да, – поддакивал «Хисман» и кивал.

– Сорок метров? А чего вы их гранатами не закидали, или с гранатомета не стрельнули? – пытался прояснить я, чувствуя какой-то подвох. – С фланга бы зашли, «подковой». Перестроились и вперед.

– Там никак!

Во мне возникло хорошо знакомое ощущение сгущающейся вокруг меня ваты. Как только во время психотерапевтической сессии с клиентом мы подходили к какой-то неудобной или болезненной теме – клиент тут же начинал демонстрировать избегание. Он начинал приводить мне удивительные аргументы, отстаивая невозможность изменений. Он тратил в несколько раз больше усилий на сопротивление, чем было нужно для изменений. Оба моих командира не хотели идти вперед и подвергать свою жизнь опасности. Они не хотели умирать и, наверное, надеялись, что ВСУшники сами соберут свои вещи и пойдут домой, оставив им окопы. Я же не хотел быть «плохим» и не хотел заставлять их лезть под пули. Я надеялся, что они сами, движимые благородными и высокими идеями, замотивируют себя и возьмут укреп. Мне проще было верить, что это невозможно, чем напрягать их. А им было легче объяснять мне невозможность штурма, нежели опять идти в накат. Но командир был не готов участвовать в нашей игре. Его позиция была проста как мычание коровы.

– «Констебль», они пиздят, а ты им веришь. Пытайтесь еще.

Мы пробовали штурмовать эту позицию еще дважды и откатывались ни с чем. В один из штурмов бойцы из группы «Хисмана» запрыгнули в передовой окоп и убили несколько солдат противника. Украинцы подтянули подкрепление и выбили их оттуда. Три человека из группы «Хисмана» пропало без вести. Заправка «Параллель» стала красной чертой и психологическим барьером, через который мы не могли перевалить. Пехотные штурмы без поддержки артиллерии против хорошо укрепленной позиции не давали никаких результатов.

На следующий день я опять пошел в штаб за пополнением. Настроение было паршивое из-за этой позиции, похожей на стиральную доску. Арифметика была не в нашу пользу. У нас три без вести пропавших и несколько «трехсотых». «Утяк» «двести». У украинцев: четверо «двести», но позиция не взята.

– В общем так, – начал командир, смотря мне прямо в глаза, – у нас стоит четко поставленная задача сверху. Эта позиция должна быть наша. Раз твои подчиненные не справляются – пойдешь на штурм сам, – говорил он, чеканя каждое слово. – Собираешь группу. Сколько хочешь, столько и бери людей. Хоть всех!

Он посмотрел на меня в упор.

– Твоя задача – зайти с запада и перерезать эту траншею, отрезать заправку и зачистить ее от противника.

Внутри меня возникло знакомое состояние бодрой безысходности, которое было продиктовано двумя противоположными мыслями. С одной стороны, я четко понимал, что, скорее всего, в этой операции шансов выжить ничтожно мало и я погибну. А, с другой стороны, я знал, что не смогу отказаться от этой операции, превратившись в «пятисотого». Второй раз за неделю я принимал решение стоять до конца.

«Наверное, это и есть то состояние, которое люди называют мужество, – подумал я. – Способность воевать, независимо от степени риска для жизни».

Я вернулся к себе, даже не заходя на завод. Свежее пополнение я тоже решил оставить, так как не понимал, на что способны эти бойцы. Я взял двух человек из своей группы и оставил за старшего «Абакана».

Ромка смотрел на меня грустными глазами, как будто прощаясь со мной. За эти несколько дней мы с ним немного сдружились. Я не стал сентиментальничать, а дал ему четкие инструкции по командованию подразделением и двинулся на передок. В тот момент, когда я внутренне переступил черту и принял решение не отступать, все стало на свои места.

«Релан», которого я взял с собой, на гражданке работал в дорожной полиции. Молчаливый и спокойный парень. Изначально он был помощником гранатометчика. Гранатометчика убило, и он стал штурмовиком. Вторым был «Десант», которому я обещал в случае его смерти проследить за выплатами похоронных денег. Он учился на санинструктора и мог бы нам пригодиться. Глядя на выражение лица «Релана» я увидел обреченность, как у заключенных концентрационных лагерей в документальных фильмах, которые я смотрел. Лицо его было молочно-серым и напоминало лицо мертвеца.

«Внутри, он уже сдался и умер. Я вроде тоже готов умереть, но я все же собираюсь выжить», – подумал я и хлопнул его по плечу:

– Штраф тебе, «Релан», за пересечение двойной сплошной!

От удивления он дернулся, понял, что я шучу, и улыбнулся.

– За мной! – скомандовал я.