Последний рубеж

Вблизи позиции продолжали взрываться мины разных калибров. Комья мерзлой земли и грязи, куски деревьев и мусорной пыли накрывали нас. В воздухе визжали, как сверла стоматолога, осколки и пули крупнокалиберных пулеметов, бивших короткими прицельными очередями с севера и северо-запада. От взрывов закладывало уши, и всякий раз, когда я слышал далекий выход, сердце сжималось.

«Лишь бы не в окоп!» – успевал подумать я до момента разрыва.

Прячась от огня, осколков и пыли бойцы стали отползать в блиндажи. Как пингвины, которые сбиваются во время арктической метели, они прятались в самые защищенные от поражения места. Чем больше возникало хаоса вокруг, тем больше обострялась интуиция. В кризисной ситуации я инстинктивно понимал, что необходимо действовать именно так, а не иначе.

В большом блиндаже и траншее набилось человек шестьдесят. Вокруг меня сбились командиры групп, и каждый пытался что-то сказать, перекрикивая остальных. Концентрация гремучей ядовитой смеси из противоположных эмоций наэлектризовала атмосферу блиндажа и ждала только последней искры, чтобы превратиться в панику.

Если бы я был вожаком стаи бабуинов, я бы заколотил себя в грудь кулаками с устрашающими криками, чтобы показать силу и храбрость своему племени: я бы схватил палку и стал бы неистово размахивать ей над головой, показывая, что я не боюсь хищников! Но я был человеком, и командиром, попавших под мое командование солдат.

– Молчать, блядь! Заткнулись! – заорал я.

Крики мгновенно стихли и превратились в затихающий ропот.

– Слушай команду! Быстро на позиции! Держим сектора, как учились!

Я вышел наружу и присел в выкопанную огневую точку слева от входа.

Не успела половина бойцов выкатиться из блиндажа, как раздался первый танковый выстрел, и практически мгновенно прозвучал взрыв. Между выходом и взрывом прошло меньше секунды. Снаряд разорвался в двадцати метрах от меня, в окопе. Ударная волна мгновенно разметала в разные стороны людей, которые были поблизости. Невидимая, мистическая сила ударила по ним и расплющила их тела о стенки траншеи. Два тела, как тряпичные куклы, подлетели в воздух и упали на бруствер.

– Ааааааааа… – истошно завыл кто-то в пыли, поднятой взрывом. – Сука! Больнооо!

– Рука! Рука! – стал орать другой голос.

Выстрел из танка невозможно перепутать ни с одним другим выстрелом. Особенно если танк близко и бьет по вашей позиции прямой наводкой. В нем есть тяжелая и неумолимая животная сила. Танк – это тираннозавр, универсальная машина уничтожения и убийства с железными мышцами траков, хищными обводами башни и жалом ствола, проникающим сквозь расстояния и преграды. В нем вся неизбежность и неотвратимость разрушения и смерти. Вид танка, как вид монстра, одновременно и притягивает, и пугает. Подвижное и маневренное орудие уничтожения противника и укреплений.

Танк подавляет волю и силу сопротивляться. Наверное, так же себя чувствовали пехотинцы всех предыдущих нескончаемых войн, когда на них неслись закованные в латы конники, слоны или колесницы. Ты стоишь в строю, в своих доспехах или без них, и видишь маленькие точки вдали. Точки постепенно приближаются и становятся все более осязаемыми. Ты слышишь нарастающий гул копыт и клубы пыли, поднимающейся из-под них. Перед тобой все отчетливее вырастает монстр, который готов тебя растоптать и вдавить в землю, разорвать на части, переломав все кости. Периферийная тревога перерастает в страх, и мозг начинает кричать и умолять спрятаться и убежать, но нужно стоять и встречать неизбежное, надеясь на то, что ударит не по тебе.

Да, арта – это страшно. Но когда по тебе работают артой или минометами, страх другой. Где-то там происходит выход, и ты ждешь, когда будет прилет. Ты не видишь ни миномета, ни пушки. Они бьют навесиком, как мортира. Почти всегда есть время между первым пристрелочным выстрелом и подводкой – поменять позицию или успеть зарыться в какую-нибудь нору. Танк, который стрелял по нам, бил прямой наводкой. Нарезная пушка старого доброго Т-72 калибра 100 миллиметров стала разносить нашу позицию прицельным огнем.

Прозвучал второй выстрел…

Время замедлилось и превратилось в кисель. Была ли это причудливая иллюзия, которую создал мой мозг, или он действительно способен в смертельно опасной ситуации воспринимать реальность по-другому. Я не знаю. Но в тот момент я увидел снаряд, который пролетал мимо меня. Он как будто застыл на мгновение в воздухе, выпустил кумулятивную струю сзади себя и влетел прямой наводкой в блиндаж – в самую гущу моего отделения, раскидывая в стороны тех, кто стоял на его пути, и сминая остальных. Ярким шаром сверхновой звезды вспыхнул взрыв. Силой взрывной волны он ослепил меня и отбросил назад. Воздух стал листом железа, которым невидимый великан ударил меня по всему телу. Меня, как теннисный мяч, ударило об стенку траншеи и бросило лицом вниз. В голове играли адские колокола, размеренно ударяя железным молотом по стальной наковальне.

– Костя, сынок. Давай жми на педали!

Мой отец стоял в нашем старом дворе и смотрел на то, как я пытаюсь научиться ездить на велосипеде.

«Такой молодой?»

Меня переполнял щенячий восторг от его подбадриваний и от ощущения полета и свободы, которые мне дарила самостоятельная взрослая езда на велике!

– «Констебль», ты живой? С тобой все нормально? – услышал я голос и пришел в себя.

«Какой странный сон. Когда я успел уснуть?» – подумал я и с трудом приоткрыл глаза.

Вновь почувствовав тянущую боль в области спины, я вспомнил про взрыв и стал слышать стоны и крики вокруг.

Я сунул руку под броник и одежду, ощупывая свою спину. Рука была сухой. Крови нет.

– Живой, – крикнул я «Викингу», не слыша своего голоса.

Я встал на четвереньки и попробовал подняться. Меня замутило. Шатаясь и пригнув голову, я пошел к блиндажу.

Выход. Взрыв!

Третий разрыв был еще дальше в окопе. Снаряд врезался в дерево и расщепил его на причудливые лучины. Осколки снаряда, разлетаясь во все стороны расширяющейся сферой, прошили землю и блиндаж, который находился рядом. Третьим выстрелом убило еще двоих человек.

Вокруг копошились раненые и контуженные бойцы. Рядом со мной из-под двух обездвиженных тел выползал «Абакан». Он, как в фильме «Матрица», слегка подрагивал как виртуальная проекция. В голове звенело, а воздух наполнился пороховыми газами, кровью и горелыми тряпками. Маскировочная сеть, которой был накрыт блиндаж, загорелась сразу в нескольких местах и едко дымила.

– Фосфор! Нас жгут фосфором! – заорали у выхода из блиндажа. Бойцы, выползая из всех щелей, стали ломиться к выходу, толкая и перескакивая друг через друга, наступая ногами на раненых и мертвых. Началась паника. Прямо передо мной сидел контуженный боец и пытался набрать в легкие воздух, который вышиб из него взрыв. Кровь тонкими темными струйками текла у него из ноздрей и ушей.

– Нужно их остановить! – заорал я Ромке и «Айболиту», появившемся из ниоткуда.

Я стал хватать бойцов за шиворот и отбрасывать назад, прорываясь к выходу.

– Отставить панику! – орал я на ходу. – Отставить панику!

Мой крик остановил несколько человек, и они запустили цепную реакцию. Бойцы стали приходить в себя и таращились на меня, не понимая, что делать. Рома и Женя стали командовать и помогать им разгребать завалы из тел.

– Кто цел, занимается выносом раненых! Десять человек остаются со мной, остальные обеспечивают эвакуацию!

Я увидел Саню, который давал указания своим пацанам:

– «Банур»! Командуй эвакуацией! Выносите тех, кто не может идти.

Огонь снизился, и я увидел, как «Вардим» резко высунулся из траншеи с гранатометом и выстрелил в направлении противника. Следом за ним стал стрелять еще один боец, позывного которого я не знал. Они по очереди стреляли то на запад, то на север, обозначая противнику, что мы держим оборону.

Люди с первых дней раскрывались на войне по-разному. Война, как лакмусовая бумажка, обнажала сущность человека и показывала, на что он способен. Война была похожа на «Зону» из рассказа Стругацких «Пикник на обочине».

В «Зоне» исполнялись самые сокровенные мечты человека.

Не те, о которых он громко кричал и заявлял, а те, что составляли суть его личности. Война была «Зоной», где сущность человека проявлялась в своей первозданной наготе. Люди, способные действовать мужественно, быстро показывали себя, как и те, кто трусил и прятался за спинами других, в надежде выжить и сохраниться. Социальный лифт работал в обе стороны, и те, кто вчера был никем, быстро продвигался за счет своих качеств в командиры. А те, кто не проявлял никаких качеств, скатывался в подвал.

– Командир? Меня нужно нести, – подполз ко мне «Грязныш». – У меня руку оторвало!

Его рука болталась как плеть, и ватник был сильно пропитан кровью.

– Перетяните его, – попросил я пацанов, стоявших рядом. – Где твои жгуты?

Я стал ощупывать его и не смог найти ничего.

– Меня нужно нести… – продолжал он стонать.

– Заткнись! Нести нужно тех, кто не ходит. А у тебя ноги на месте. Перетягивайся и ползи своим ходом назад вместе со всеми.

«Грязныш» скорчил жалостливое лицо и замолчал.

– Рома, перетяни ему руку, а то вытечет, – крикнул я «Абакану».

Вокруг постепенно восстанавливался порядок, и хаос первых минут стал приобретать черты осознанной деятельности.

Я увидел Женю, который помогал сооружать носилки и вытаскивать раненых из траншеи. С удивлением и радостью увидел, что «Бас» с «Максом» опять тянут кого-то на самодельных носилках. «Грязныш» с разрезанным рукавом и перетянутой жгутом рукой ковылял за ними.

С наступлением кромешной темноты интенсивность стрельбы со стороны украинцев спала. Танк сделал еще пару выстрелов и укатил на перезарядку. Танковые расчеты у ВСУ были отличными. Я не знаю, кто их готовил, и кто ими командовал, но отработали они четко и точно. После подсчета потерь я вышел на связь с командиром.

– Шесть «двести», тридцать «триста». Половина из них тяжелые. Выносим на «Подвал».

– Как вообще обстановка?

– Шесть человек осталось на позиции из шестидесяти. Остальные занимаются выносом раненых. Готовимся принять бой.

– «Констебль», ты, судя по интонации, со мной прощаешься? – в своей манере, поддержал меня командир. – Эту позицию сдать нельзя!

– Хорошо. Будем держать. Буду докладывать по ходу пьесы.

Внутри действительно было такое ощущение, что это был мой последний день.

– Доклад каждые пятнадцать минут, – закончил командир.

Я по голосу слышал, что ему тяжело и тревожно. Верил ли он в то, что мы продержимся и не отступим? Я не знаю. После того, как ушла последняя группа эвакуации мы стали распределять сектора и готовиться к бою. Со мной на позиции остались: Рома «Абакан», Женя «Айболит», Артем «Вындин», «Викинг», «Дружба» и еще пару человек, которых я не мог распознать в темноте. «Дружба» был боеспособным и грамотным таджиком, у которого был ПНВ «Фортуна». Еще один «теплак» – тепловизор – был у Жени. Его нашел «Эрик», когда они брали первый блиндаж и принес сюда. Мы собрались и стали распределять сектора для обороны.

– Ну что? – задал я пространный и очень конкретный вопрос.

– Командир, мы с тобой, – за всех ответил Женя.

Остальные молча смотрели на меня и ждали моих приказов.

– Пацаны, для меня большая честь воевать с вами.

Мы стояли и смотрели друг на друга, понимая, что ситуация непростая, и мы можем погибнуть.

– Нам нужно занять круговую оборону. Собирайте все магазины, которые остались от убитых и раненых. Там, на бруствере, лежит пара человек. Заберите у них магазины и гранаты.

Они кивнули и молча разошлись по траншее, занимая огневые точки.

У нас оказалось тридцать автоматов, сотни три полных магазина к ним и большое количество гранат.

– «Дружба», ты держишь север. Наблюдай в теплак дорогу в сторону Бахмута и заправки, и, если поползут, стреляй. «Айболит», бери западное направление. Остальные рассредоточиваются между ними на расстоянии семи-восьми метров.

У меня с собой был блокнотик, в котором были записаны шесть телефонов. Я боялся, что он попадет в руки врагов и моим родным могут начать названивать, требуя выкуп. Или пришлют фото моего мертвого тела. Я достал его и несколько раз вслух проговорил телефон отца, чтобы запомнить. Достал зажигалку и, присев в траншее, поджег лист с телефонами. Я держал его и смотрел, как огонь пожирает бумагу, которая связывала меня с прошлым и с мирной жизнью.

– Мам, пап… Пока, – попрощался я вслух с родителями.

Огонь стал жечь пальцы. Я уронил остатки бумаги, которая догорела еще на подлете к земле. Я втер ее ботинком и пошел к ребятам. Гекатомба – жертва богу войны – была принесена, и теперь со мной не осталось ничего, чтобы хоть отдаленно напоминало о том, кем я был раньше.