Ростов-на-Дону

Через несколько часов наши вертолеты приземлились на взлетку аэродрома, и к нам подошли военные.

– Здорово, мужики, – по-панибратски начали они. – Боеприпасы, сувениры, что-то запрещенное к вывозу из зоны боевых действий есть? Лучше сдать сейчас, так как в госпитале вас все равно будут шмонать.

– Осколки сдавать? – попытался пошутить я.

– Осколки сдашь в камеру хранения врачам.

Досматривать нас не стали и, погрузив в комфортабельные газели, повезли в лазарет города Ростова-на-Дону.

По приезде нас рассортировали по подразделениям: ополченцы, Министерство обороны, росгвардейцы, «Ахмат» и «Вагнер». Меня направили к военному, который помогал оформлять своих из «конторы». Это был мужик лет сорока с короткой стрижкой, больше похожий на спортсмена, чем на медика.

– Звонить можно? – аккуратно спросил я.

– Я не говорю ни да, ни нет, – посмотрев на меня в упор ответил он.

– Понял. Не дурак. Правила есть правила, – решил я придерживаться внутреннего устава не общаться ни с кем по телефону до опроса службой внутренней безопасности.

Несмотря на то, что нас разделили при поступлении, в палате была сборная солянка. Один парень был из «Шторм Z», пару человек были донецкие, и мой земляк – морской пехотинец из Приморского края. Я удивился, когда увидел, что у них с собой были документы и телефоны.

– Вы что реально на боевые с документами и телефонами ходите?

– Да. А что такого?

– Ну попадет твой телефон или твои документы украинцам, и начнут они слать твоим родным твою голову отрезанную или выкуп просить. Это же элементарная забота о родных, не говоря уже про воинскую дисциплину.

– Да ладно… У вас в вашем «Вагнере» просто все строго через чур.

– Возможно, но я бы не хотел, чтобы моей матери или отцу названивали.

– Ой да мало ли на войне странностей. Это же война.

– В смысле?

– Ну, прислали нам командира. Мужик лет пятьдесят. Мобилизованный капитан. Ну и, ек макарек, стали мы село одно брать… Атам церковь каменная с большой такой колокольней!

Для чего-то стал тянуть он руку к потолку, чтобы мы визуально представили себе эту колокольню.

– А на колокольне то ли камеры хохлячьи, то ли шо… Я-то, между прочим, тоже украинец, если шо. Но тут важно не путать украинцев с хохлами! Так вот… куда мы ни суемся, а нас глушат и глушат с минометов. И, главное, дроны не летают, а они все знают. Ну ясно же, что на колокольне корректировщик или камеры. Делов-то: пару ПТУРов в нее всадить и сложить ее нахер! А этот нам: «Грех это большой!». А пацанов, сука, дожить не грех?!

Он смотрел на меня, наливаясь пунцовой злостью.

– А ты про телефоны беспокоишься… Эх бля….

Нашу дискуссию прервала медсестра и позвала меня на перевязку, во время которой я с интересом рассматривал свои раны. За несколько дней они стали чуть-чуть затягиваться и представляли собой анатомический срез от кожи до кости.

Донецкие пацаны постоянно ходили в магазинчик и приносили оттуда еду и напитки, которыми с удовольствием и щедростью делились со всеми в палате. Было приятно, с одной стороны, но хотелось сказать, чтобы они эти деньги лучше отправили домой, а не тратили тут непонятно на что.

– Костян, да ты угощайся, – говорили они и подсовывали шоколадку и другую нехитрую снедь.

– Спасибо, пацаны, я сыт.

На следующий день в госпиталь приехала какая-то блогерша – говорящая голова. Нас собрали в актовом зале времен СССР и рассадили на мягкие неудобные кресла, прикрученные рядами к полу. На сцену выбежала красивая рафинированная девушка в военных штанах и, даже не поздоровавшись, стала отыгрывать номер, демонстрируя сопереживание. Смотреть на это было обидно, а слушать грустно. Я поднялся и медленно стал пробираться между рядами на выход. В дверях зала я натолкнулся на ее водителя или охранника.

– Что не понравилось? – с улыбкой спросил он.

– Я на войне принял для себя решение, что не буду себя насиловать общением с теми, кто мне не нравится. И это, – я кивнул в ее сторону, – мне не нравится. Это пластмассовый патриотизм. Лучше бы она где-то на эстраде пела и не пыталась тут перед нами комедию ломать.

Он хотел что-то мне ответить, но сдержался, давая мне пройти. Я аккуратно спустился вниз по лестнице и вышел в парк, в котором гуляли раненые. Одного из них на коляске везла молодая симпатичная девчонка. Она постоянно наклонялась к нему сзади и целовала его в волосы на голове. При этом он жмурился как кот и широко улыбался.

Я впервые заметил, что землю стала покрывать нежная, едва заметная трава, на деревьях набухали почки, уже готовясь прорваться наружу. По высокому голубому небу плыли праздничные белые облака и птицы, которые с шумным щебетом летали среди деревьев парка. На душе стало легче, и я даже на время перестал думать о том, «что же там в Бахмуте?».

Москва

На шестой день нас погрузили в ИЛ-76 для отправки в Москву. Посередине брюха вместительного самолета были установлены двухъярусные шконки, на которых лежали тяжелораненые бойцы без сознания, подключенные к аппарату ИВЛ – искусственной вентиляции легких. Нас, легкораненых, разместили по бортам, и я впал в прострацию. Это было состояние безвременья. Я одновременно находился и в этом самолете, и в своем прошлом, и даже пытался делать усилия думать о будущем. Последний раз я летел на ИЛ-76 в 2000-м году из Уссурийска в Моздок, не понимая, что лечу на настоящую войну.

– Прикинь, мы выжили… – удивленно прошептал мой гражданский вояке.

– Выжили. Но дело-то не доделали. Жаль, конечно.

– Ты не понимаешь… Мы живы! По-настоящему живы!

– Не расслабляйся, – сказал вояка, расстегивая каску и ставя автомат на предохранитель.

После приземления в Москве нас встречало огромное количество машин скорой помощи, в которых было много красивых девушек-медсестер.

– Куда нас повезут? – спросил я у симпатичной рыжей медсестры с веснушками.

– Можно на выбор, – быстро ответила она и сунула мне в руки список военных госпиталей.

– Хочу сюда! В филиал Бурденко в Сокольниках! – я посмотрел на нее и зачем-то добавил: – Там у меня рядом сестра с мужем.

– Хорошо. Я отметила. Вас отвезут туда.

Сокольнический филиал находился в парке и в нем все было на самом высшем уровне. И палаты, и обхождение персонала, и еда. В палате размещалось шесть кроватей, у каждой из которых была тумбочка. На стене висел телевизор, по которому можно было смотреть бесконечные тупые сериалы, которые отвлекали от мыслей и не оставляли в голове никакой информации. У каждой палаты был свой балкончик, на котором можно было курить, глазея на парк и прогуливающихся раненых. Госпиталь был закрытым и попасть сюда можно было только по пропуску. Я выходил на балкон и автоматически искал глазами в небе «птички» и места, где украинцы могли устроить огневые точки. Мой мозг в отличие от тела по-прежнему оставался на войне.

Я был одним их немногих бойцов ЧВК «Вагнер» в госпитале и чувствовал к себе особое отношение. Штурм Бахмута подходил к концу, и все говорили об успехах «музыкантов». Когда люди узнавали, что я прямиком оттуда, большая часть из них внутренне напрягалась и замирала по стойке смирно. На тот момент о нас говорили как о подразделении из моих до мобилизационных фантазий – сплошь состоящем из профессионалов высочайшего класса. Слушая восторженные отзывы о ЧВК, я как будто сам проникался этими идеями и представлял своих сослуживцев в ореоле и лучах славы. Те, кого я еще неделю назад называл боевыми бомжами, казались мне романтичнее, стройнее и выше. При этом я стеснялся проявления удивления и легкого почитания со стороны персонала и бойцов из других подразделений. Но всякий раз слыша «Вы молодцы ребята! Красавцы!» мне было неловко и приятно одновременно.

В одно из таких общений мне опять вспомнился эпизод из чеченской компании, когда мы возвращались домой.

С нами ехал наш повар, который не был ни на одном боевом выходе. Пока мы бегали по горам, у него была возможность сделать себе красивый дембельский наряд с аксельбантами и другой мишурой, которой он обвешал свою форму.

На нашем бледном и засаленном фоне он выглядел генералом. В один из перекуров мы стали общаться с молодым капитаном из ВДВ, который рассказывал, где они воевали, и стал расспрашивать нас о нашем подразделении. Повар стал объяснять капитану, что наше подразделение круче их, и тут же нарвался на охлаждающее его боевой пыл осуждение с нашей стороны. В течение одной минуты он услышал о себе много реалистичного и нелицеприятного, что размазало его самооценку, как сопли по стенке тамбура.

Мне не хотелось быть таким поваром, и поэтому я лишний раз старался не рассказывать никаких подробностей о происходящем со мной.

– Пацаны… Все мы русские солдаты. И не важно, где мы служим. В каком подразделении. Главное, что мы все защищаем Родину, – говорил я своим соседям по палате.

Тем более, что палата у нас была замечательная. Вместе со мной лежали интереснейшие личности. Иван тоже служил в ВДВ во вторую чеченскую компанию и находился здесь после осколочного ранения у Вербового под Запорожьем.

Его призвали по мобилизации, и он уехал на войну в составе московских «мобиков». Уже по дороге к передку их подразделение попало под раздачу и понесло первые потери. Оказавшись на передке, они заступили на позиции второй линии обороны и раз в две недели меняли тех, кто был на нуле. В один прекрасный день к их позиции выкатился только прибывший на ЛБС танк «Леопард» и расстрелял их тремя выстрелами. Осколком Ивану перебило правую руку, и в тот же день он был отправлен с перекладными в госпиталь. Его война на этом закончилась. Умельцы хирурги собрали ему руку и скрепили ее спицами. Иван очень надеялся, что рука у него зарастет, и он еще сможет погонять на своем стареньком «Харлее».

– Так-то мне повезло, конечно, если вот все обстоятельства взвесить и обсудить. Я вот все думал, как я так.

Жена скоро рожать будет, а я на войне. И тут вот тебе раз, – радовался Иван счастливому стечению обстоятельств.

К нему часто приходила его молодая жена Соня, которая была на девятом месяце, и они подолгу сидели в вестибюле или прогуливались по аллеям парка. Соня была младше Ивана на пятнадцать лет и с любовью называла его «Иван Палыч».

– А как получилось-то? Повестка пришла, и Сонька говорит: «Давай расписываться! И копию создавать». Я сначала не понял, что за копия такая?! А она говорит: «Эх, какой же вы, Иван Палыч, человек несообразительный. Ты же на войну идешь. Ребенка нужно зачать на всякий случай». И получилось почти сразу.

– Так это же воля Господа! – подхватывал «Васо», который был из нас самым опытным бойцом.

«Васо» воевал еще с четырнадцатого года и отметился во многих местах. Начинал он в отдельной роте морской пехоты, которая преобразовалась в ОРБ «Спарта» под командованием «Мотора». Он принимал участие во взятии гостиницы у Донецкого аэропорта и других точек начала становления Донецкой Народной Республики.

– Время тогда было непростое. Организовывались по ходу боев. Преобразования и расширение подразделения были обусловлены постоянными пополнениями добровольцами, которые по зову сердца ехали защищать «Русский мир». Книгу можно написать целую. А то и несколько! – вещал «Васо» свесив раненую ногу с кровати. – Под песню «Донбасс вставай» парни шли в бой, не щадя живота своего.

«Васо» был человеком православным и выглядел как дородный батюшка. Когда он рассказывал свои истории, речь его звучала убедительно. Он имел прекрасную привычку поглаживать свою бороду во время рассказа и для убедительности наклонялся лицом к собеседнику, упираясь в него взглядом. В последний раз на боевом выходе они попали под украинскую птицу с «ночником», которая бесшумно скинула на них пару ВОГов. Он, как и Ваня, был москвичом из далеких девяностых. Он любил порассуждать о вечном и мечтал в конце войны помогать пацанам с посттравматическим расстройством личности. К нему тоже часто приходила жена Марина, напоминая мне о Маринке, которая была где-то рядом в Москве.

Нас, стариков за сорок, разбавляли еще трое молодых парней, которые часто разговаривали по телефону с мамами. Чтобы не слушать их личные разговоры, когда они начинали общаться, я уходил на балкон. Мне тяжело было слушать их сентиментальные беседы, и я прятался от этого на балконе, где я мог быть наедине с самим собой. У каждого из ребят была своя, не менее интересная история. С чего бы мы ни начинали разговор, он неизбежно перетекал в военные рассказы и сравнение, у кого как было в подразделении. Наговорившись и устав от этих рассказов, я ковылял на костылях на улицу и подолгу сидел на скамейке, привыкая к миру и Москве.