«Эрик»

На второй день в курилке ко мне подошел паренек небольшого роста с голубыми глазами.

– Привет, «Констебль», – улыбаясь сказал он. – Ты меня помнишь?

– «Эрик»? – вспомнил я его позывной. – Живой?

– Я тут уже три месяца по госпиталям катаюсь. С того самого дня как мы зашли. Я всего три дня и повоевал.

– А как тебя ранило? – попытался вспомнить я. – Там такая куча-мала была… Я помню, что ты первый тепловизор приволок.

– Так помнишь, когда из Зайцево выдвигались, ты мне сказал: «Андрей, будешь замыкающим, подгонять, кто отстает, ну и смотреть что там вообще»?

– Уже не помню. За три месяца столько прошло.

– Я и шел. Машины расхераченные гражданские в кюветах валялись, – стал рассказывать «Эрик», вспоминая подробно события тех дней. – Слева поле было, и черный бык лежал мертвый. А когда на трассу вышли, я там первый раз труп увидел.

В футболке и в трусах солдат украинский.

– Мы его убрали через месяц, чтобы «пополнях» не пугать.

– Ты же мне сказал следить, а я смотрю, «Сабля» смоленский отстает. В учебке понтовался, а тут заныл. Я стал его подгонять, а он давай заднюю включать: «Не могу больше нести. Кину это БК тут». Я говорю: «Я тебе кину! Это пацанам и нам!». В итоге донес все-таки.

– Мы потом собирали БК за такими.

– Потом ты пацанов послал группу «Серебрухи» выносить. Потом «птички» эти первые ВОГи по нам кидали, и «Банур» сбил одну. Страшно было. Все деревья и кусты посечены!

Просто я такого никогда не видел и не хочу даже видеть больше – это просто пиздец. Повсюду воронки.

– Я тогда тоже растерялся немного, – уже с умилением, как о воспоминании детства, вспомнил я ту ночь.

– И ты меня отправил помогать «Айболиту» раненых выносить. Мы их с «Зефом» таскали. Конец ноября, а с меня пот тек ручьем. Очень тяжело, конечно, было. Потом из палатки и двух палок сообразили носилки сделать. Полегче стало. Дотащили его до промки этой, где подвал был, и в здание забежали. А пацаненок, которого несли, он на позитиве такой, подшучивает. Мы с ним разговаривали, чтоб он в сознании был. Нормально донесли и передали его медикам.

– Это первый наш «Аид».

Увидев его удивленное лицо, я пояснил:

– Короче, первый госпиталь и база на заводе «Рехау».

– Ааа. И мы, чтобы не идти по улице, пошли сквозь здание. Смотрю, лежит «двухсотый», пакетами накрытый. Рука торчит. Я мимо иду и думаю: «Лишь бы не дернулся». Но он не дернулся. Там уже взяли носилки нормальные и назад.

«Эрик» глубоко затянулся сигаретой, видимо погрузившись в воспоминания.

– Назад идем, смотрю «Айболит» на плече пакет несет.

Я спросил: «Кто это?». Он говорит: «Серебруха». И полдня не воевал.

– Да. Полгруппы его сразу убило.

– Вернулись мы в блиндаж. Жрать хотелось сильно. Нашли там меда полбанки и давай палками его есть. Джип украинский еще проскочил по дороге. Мы пока связывались, чтобы узнать, чей он, он уже назад уехал. Повезло им тогда. Я первым на фишку встал. Холодно было очень. Вернулся и присел там в блиндаже и какой-то тряпкой накрылся в темноте. Не согрелся, конечно, но ощущение, что теплее, было. – «Эрик» улыбнулся, глядя на меня. – Жить захочешь, и в говне плавать будешь.

– Согласен.

– Потом танчик этот. Который на перекресток выезжал и по нам работал. «Айболиту» еще задачу нарезали блиндаж взять укропский. Они пошли работать. Группа «Банура» раненых выносила, а «Абакановская», в которой я был, блиндаж охраняет. А я так замерз, что вызвался тоже раненых таскать. Ты тогда еще послал нас раненого вытаскивать. Добежали с «Маконом», зацепили его и назад. И они по нам давай из миномета. Рядом клали, аж ноги подкашивались. Дотянули.

Минут пять посидели. Передают: «Цистит» «триста». Пошли за ним. У него пуля в лопатку вошла. Еле его доволокли. А после с «Айболитом» напросился в накат пойти.

– Натерпелся ты, значит, в первый день.

Я смотрел на Андрея и не мог представить, как этот на вид не сильно мускулистый парень, целый день носил раненых.

– Запрыгнули в окоп. Тут мы, а метрах в ста пятидесяти за углом уже укропы. Жрать охота. Тут «Хваня» нашел кружки какие-то и примус нульцевый! Вода и кофе у нас свои были. Смешно было. По нам танк херачит, миномет херачит, «птички» кидают ВОГи, а мы сидим кофе варим, как аристократы. Выглянешь: «Танк стоит? Стоит. Ну и хер с ним!». Смотрю, загорелся танк этот. Пацаны там добили одного, и по рации «Крапива» говорит: «Тушите его телефон и с документами тащите в штаб».

– А «ночник», где ты тогда взял?

– Да на веточке висел. И плащ-палатка в чехольчике нуль-цевая. Одел я эту плащ-палатку, а «Айболит» мне говорит:

«Ты шуршишь теперь. Спалишь нас. Оставайся тут, “Калфа” прикрывай. Он нас прикрывать будет отсюда».

«Эрик» закурил новую сигарету и продолжил.

– В восемь вечера они пошли брать этот блиндаж. «Калф» пару выстрелов сделал, и пулемет клина словил. Сел он его перебирать, а тут метрах в десяти от нас первый прилет мины. Херак! Мы в окоп залезли. Пока он там возился со своей пукалкой, я по посадке стрелял, чтобы не обошли нас с фланга. Тут «Сверкай», снайпер наш, прибегает. Только залез в окоп, и тут мина в окоп наш в двух метрах от меня.

Андрюха развел в стороны руки и посмотрел на меня, как бы показывая, что не виноват.

– И вот. Я, значит, лежу и все слышу, а сказать ничего не могу. Глаза открыты и пошевелиться не могу. Хриплю, значит. Они ко мне: «Ты типа как?». Я им пытаюсь головой помахать, знак подать. А «Калф» «Сверкану» говорит: «Нихера его раскорячило!». И раз, свалили оба. И меня бросили. Остался я там один.

– Суки, – вспомнил я, как они приползли ко мне в блиндаж.

– Лежу и думаю: «Вот и все. Отвоевался ты, Андрюха. Теперь и дочка сиротой останется. И в Брянск не вернешься. Ну хоть будет отцом гордится, что за Родину погиб, а не просто зек какой-то». Через пять минут дыхание восстановилось» Начинаю ногами шевелить. Работают. Руками пробую. Одна работает. Вторая нет. «Оторвало, может», – думаю. Голову повернул. «На месте. Уже не плохо. Дочке обещал вернутся. Нужно ползти». И давай как гусеница ерзать туда-сюда. На бок перевалился. По стенке вверх поднялся и пошел в вашу сторону.

– Упорный ты! – поддержал я его.

Я вспомнил тот день, и моя злость на «Калфа» со «Сверканом» становилась все сильнее.

– Где на четвереньках, где ползком. Метрах в тридцати от блиндажа начал пароль орать, чтобы не убили свои. Пацаны выбежали, в блиндаж меня притащили, а там эти суки сидят. «Калф» со «Сверканом». Посмотрел я на них. «Ну что, герои? Бросили меня подыхать одного?». Они в рот хер засунули и молчат. Пидоры.

– Убило их обоих. «Калф» все спрятаться хотел. Все равно убило.

– Царствие небесное. Я уже простил их.

На лице «Эрика» за долю секунды отразились и злость, и жалость, и умиротворение.

– В общем «Ленсум» перемотал меня и отправил с группой эвакуации. Они меня на носилки хотели, а я не стал. Боялся, что парализует. Больно было сильно. Ни сесть, ни встать. Я там катался от боли, пока обезбол не вкололи.

– Пешком? Там идти здоровому час.

– Так и они мне так сказали, но я настоял. До подвала дошли. Там меня еще раз обезболили, а боль не проходит. Слышу, «Досвидоса» спрашивают: «Какой он?». Он говорит:

«Средний». Меня отпустило немного. Не тяжелый, и то хорошо. Пошли мы дальше. Мороз. Я полуголый. Пер чисто на адреналине. Там за «Шкерой» мост такой расхерачен-ный. Я остановился и говорю им: «Пацаны, больше не могу». Они: «Что такое? На носилки?». Я говорю: «Не, пока не посру дальше не пойду!». Они говорят: «Нуты тип!». Я отвечаю:

«Я с Брянска!». И мы давай там ржать. В Зайцево уже все обработали и в Первомайку отвезли. В общем, контузия спинного мозга и куча осколков в шее. Поэтому и руку отстегнуло. Теперь уже легче. Работает потихоньку. Но я каждый день занимаюсь. Пару миллиметров до артерии не дошел один.

– А как получилось, что мина перед тобой взорвалась, а осколки сбоку у тебя?

– Мину увидел, и голову отвернул. Вот они мне сюда и зашли все двадцать пять.

– Ничего себе реакция у тебя! Реально видел мину?

– Как тебя.

– Я тоже всем говорю, что видел снаряд, который меня контузил, а они не верят.

– Убило, значит, «Калфа» со «Сверканом»?

Я кивнул.

– А я все думал, что им при встрече скажу. Ну ладно.

В курилку пришло еще два человека. Один из них был БСником, который до зоны служил во Внутренних Войсках.

А второй совсем не был похож на заключенного и выглядел очень интеллигентно.

– Знакомься, – сказал Эрик. – Это «Юрген», а это «Колдун». Он тут – смотрящий… Старший, короче, от «Конторы».

Я пожал им руки.

– А это мой командир – «Констебль».

– У тебя ранение в голову? – «Колдун» сразу стал со мной общаться на ты, как со старым приятелем. – На Россию поедешь. Вэшников всех туда оправляют.

– Посмотрим, – не стал я с ним спорить.

Мы покурили вместе и пошли по своим палатам, но мысль, что я могу поехать лечиться в нормальное место в Россию, не давала мне покоя. Я представлял, как врач мне говорит: «Собирайтесь. Вы едете в Россию!». Или того хуже предложит мне самому выбрать, ехать или нет: «Вы хотите поехать в Россию?».

– Что ты будешь отвечать им? – спросил меня вояка, вглядываясь в мои глаза. – Давай! Ответь себе честно!

– Ну, с одной стороны, хочется поехать…

– А с другой – ты обещал командиру вернуться! Дело не доделал и домой?

– Конечно вернусь!

Я знал, что если я дам заднюю, то всю оставшуюся жизнь буду есть себя и чувствовать трусом.

От моих раздумий и споров с самим собой в этот раз меня спасла медсестра, которая позвала меня на капельницы. Мне ставили магнезию, чтобы привести голову в порядок после контузии, как это делали и наши медики в первый раз. Это давало положительный эффект, но главное было не в этом – за шесть дней жизни в санатории я отмылся, выспался и пришел в себя. Но обстановка всеобщей жалости давила на меня все больше.

«Чем она обусловлена?» – пытался я понять причины происходящего.

Люди сидели в зоне. Попали они туда не просто так, и большинство из них, как и большинство инфантильного населения в стране, не особо понимает, что в этой жизни никто никому ничего не должен, даже если им кто-то что-то обещает. И вот им дается шанс рискнуть и, поставив на кон жизнь, пройти через чистилище и выйти на свободу. Реально то, что такое современная война, понимают единицы – такие, как Володя. Остальные, встретившись с реальностью, просто травмируются, но деваться им некуда, и они быстро пытаются хоть как-то адаптироваться к происходящему и выжить. В обычной жизни большинство из них утопило бы свое горе в стакане, а так как возможность «раскумариться» тут ограничена, и чифир с сигаретами вряд ли им помогает справится со своими внутренними демонами, инстинктивно они начинают жаловаться на свою нелегкую долю друг другу. Это хоть как-то помогает слить напряжение и переработать весь тот пиздец, с которым нам пришлось столкнуться. Если бы в этом госпитале, как и полагается, лечили бы не только тело, но и психику, то атмосфера была бы получше. Если бы здесь была группа взаимопомощи, которая бы помогала им выговориться, получить поддержку друг от друга и опыт преодоления и проживания своих страхов, атмосфера тут была бы совершенно иной.

– Но мы имеем, что имеем. Помогать им никто не будет, – вклинился в размышления вояка, нарушив гармонию. – А поэтому пользуемся тем, что есть. Огромная часть бойцов, такие как я, «Бас», «Крапива» и «Горбунок» и другие ребята, воюют и требуют от себя и других мужественно проживать все тяготы воинской службы. А вторая часть бойцов ноет и старается задержаться здесь хоть на какое-то время, чтобы не попасть опять на передок.

Через шесть дней, попрощавшись с «Эриком», меня перевезли в другое место, где был устроен госпиталь для тех, кто проходил этап стабилизации перед отправкой обратно. Это место было заставлено одноэтажными шкон-ками и вмещало в себя несколько сотен человек. Едва приехав сюда, я встретил Серегу, который находился здесь уже какое-то время.

– Ну что? Как нога?

– Уже лучше. Рану почистили, но осколок удалять не стали. Говорят, нет смысла, – раздраженно сказал Серега. – Тебя увезли тогда, а я почти сутки еще на этом стуле просидел. Хоть бы одна тварь подошла! Пока я там их напрягать не начал, хер шевелились, – стал обоснованно возмущаться «Бас». – Вот тебе и благодарность.

– А тут-то как?

– Да нормально. Пацаны все свои. Чай, кофе, конфетки с печеньем. Жить можно. На втором этаже можно поспать, правда, там условия так себе.

Меня очень хорошо встретил коллектив пацанов из нашего взвода, большинство из которых я знал только по позывным, а не в лицо. Серега первое время пытался мне их представлять, но я не мог сразу запомнить всех. Было приятно, что они меня знают и хорошо относятся ко мне, несмотря на то что я командир. Иногда я думал, что кто-то из бойцов, которых я посылал в штурмы, мог ненавидеть меня, но с этими ребятами такого ощущения не возникало. Было приятно чувствовать себя одним из них. Я не мог себя упрекнуть, что прячусь от боя и не делаю того, на что посылал их.

Вечером мы с «Басом» поднялись на второй этаж и оказались в необорудованной комнате с деревянными поддонами на полу. В комнате уже было четыре человека, которые застелили свои поддоны картонками от ящиков. Из-под потолка свисала лампочка, тускло освещая эту нехитрую конуру, которая в госпитале называлась гордым словом «палата».

– Это у вас вместо матраса и простыни с одеялом? – спросил их Серега.

– Ага. А вы откуда?

– Я из Владивостока, ну и из Москвы.

– Мы оттуда, откуда нужно, – оборвал лишние вопросы «Бас», который порой с зеками разговаривал просто и доходчиво. – Переночуем и дальше поедем.

– Ясно, понятно, – слегка напрягся спрашивающий.

– На ИВС или в тюрьме бывал, «Констебль»? – улыбаясь спросил он меня.

– Не приходилось.

– Поздравляю. Это что-то похожее. И люди, и шконари. Все как там. Располагайся.

Мы выбрали себе два не застеленных картоном поддона и улеглись спать. Через какое-то время я услышал сопение и храп, привыкших к таким кроватям людей, и, полежав еще немного, провалился в тревожный сон.

На фото боец «Досвидосс»

Весь следующий день мы решали, как бы быстрее отсюда выбраться. Вечером мы опять пошли на местное построение в ожидании услышать свои позывные на отправку. Когда шла эта процедура и называли позывные тех, кто должен был ехать дальше, в воздухе повисала гробовая тишина. В воздухе звучал позывной, и тот, кого вызывали, вздрагивал и начинал справляться с внутренним несогласием. Медленно он начинал собирать свои вещи и под тяжелые взгляды товарищей, которые обнимали его и жали ему руки, он уходил к двери. Один парень, видимо не выдержав напряжения или вспомнив свой опыт освобождения из мест лишения свободы, повернулся у двери и, сложив руки над головой, потряс ими в знак солидарности со всеми нами.