Начальник штаба

Несмотря на поддержку от «Крапивы», я приехал в штаб с опущенной гривой. Мы стали анализировать, и командир сказал, что нам нужно было заходить сразу по всем направлениям и забирать целиком первую линию домов, чтобы избежать охвата с флангов и равномерно продвигаться со всех сторон.

Но я понимал, что для бойцов городские условия – это нечто новое и непривычное, и нам придется перестраивать мышление, тактику и стратегию. По сути, нам придется снова пойти в первый класс и учиться воевать совершенно в других условиях. Вновь появились сомнения в себе, как в командире, как это у меня бывало при провале штурмов. Я задавался вопросом, насколько я хороший командир и есть ли у меня контакт с бойцами, которые меня не услышали.

Командир отправил меня отдохнуть на трое суток, и мы вместе с «Айболитом» поехали к «Сезаму». Тут было, как и прежде, весело и уютно, но я никак не мог перестать думать о том, что было не так с этим штурмом. Я то обвинял себя, то бойцов, которые растерялись и не делали того, что мы им объясняли. После бани мы сидели в офисе у «Сезама», и он с задором рассказывал истории из прошлого и настоящего.

Он любил поговорить и в карман за словом не лез. Это был человек-рефлексия, выдающий в эфир «все, что было, что будет и чем сердце успокоится».

– Был замкомандира в Попаске – «Скат». Его еще потом в штаб забрали.

– Его в семнадцатый штурмовой отряд забрали, когда его создавали, – поправил я на автомате «Сезама», который придавался ностальгии и рассказывал сидящим с нами пацанам, как мы готовились.

– Не важно. Короче «Скат» че делает? Какой-то рамс был? Не помню.

– Ко мне он подошел и попросил собрать десять головорезов, чтобы снять фишкарей разведчиков.

– Точно! Там разведка была в Попасной, которые на месяц больше нас уже готовилась. Типа крутые.

А «Констебль» нам ставит задачу: «Достать взрывчатки».

Ну, мы у этих разведчиков чисто пятьдесят кило пластида «отработали». Грамотно на складе их «отработали».

«Сезам» задумался на долю секунды и на автомате выдал голосом судьи:

– Сто пятьдесят восьмая. Часть вторая. Тайное хищение чужого имущества, совершенное группой лиц по предварительному сговору с незаконным проникновением в помещение или иное хранилище. Наказывается сроком до пяти лет.

– Да?! – с удивлением уставился на него «Айболит».

– Но мы-то для страны старались! – хитро прищурившись ответил он. – Для пользы дела. Потом нужно было засечь инструкторов, которые нас палят.

– «Скана» мы два раза спалили. Он говорит: «Справились», – он стал вспоминать и загибать пальцы: – Был «Айболит», «Абакан» был, «Лентул», я, «Моряк» и «Ростов» был.

– «Бобо» еще с вами был, – добавил я.

– Точно! «Бобо» был. Короче вдесятером. И самое интересное, в чем прикол? Первая разведка тренируется. «Конкистадор» стоит спиной к зданию, а мы оттуда кустами пробираемся. Здание окружили и, получается, я высовываюсь и вижу, «Марат» в мою сторону пошел. Я специально рисанулся, чтобы его сюда заманить, а нас трое уже в кустах засели. Он в мою сторону идет с этой стороны, а они из кустов с той стороны вылетают и только щелк-щелк – на глазах у всех его кладут. А «Конкистадор» занятие ведет, голову поворачивает и говорит: «О! Фишку, сука, сложили». И «Скан» выходит. Я «Скану» говорю: «Вот. Все сделали». А время еще двенадцать. И он нас отпустил. Отдохнуть день дал за расторопность. Мы пошли, постирались, покушали и поспали, пока все занимались, – радостно сообщил всем «Сезам».

– Мастак ты байки травить Адик, – с улыбкой заметил я. – Слушал бы тебя и слушал, но пора звонить идти.

Мы с Женей встали и пошли к связистам. В этот раз связь была хорошей, и отец практически сразу взял трубку. Разница с домом была семь часов, и дома уже был вечер. Услышал голос отца я обрадовался, а услышав голос мамы на заднем фоне чуть не заплакал от нахлынувших чувств. Мы поговорили с ними на нейтральные темы, и как только подошел момент сказать:

«Я вас люблю» – я опять не смог… Просто не смог включиться эмоционально. Вернее, побоялся выпустить джина сентиментальности из его консервной банки. В этот момент я понял, как срабатывают психологические защиты. Я очень боялся почувствовать любовь и надежду, и тревога парализовала меня.

Я боялся вылезти из своей скорлупы бесчувственности и безразличия, потому что не знал, как я буду залезать обратно.

А жить тут, в этом аду, и еще и чувствовать всю гамму эмоциональных переживаний было бы слишком. Я рационально отметил, что еще больше покрылся корой и окончательно превратился в деревянного солдата Урфина Джуса.

– Ну что… Побеждаешь ты? – спросил мой гражданский военного, высматривая его в темноте.

– Не побеждаю, а стараюсь нас спасти! – ответил он, выйдя он на свет. – Тебя одного оставь, ты же раскиснешь, и станет тебе всех жалко. Сам в бой побежишь или испугаешься послать другого туда, где его могут с большой вероятностью убить. Ты же как только чувствуешь что-то к человеку, залазишь в его шкуру со своим сопереживанием и эмпатией тут же его беречь начинаешь.

– А что плохого в том, чтобы оставаться человеком?

– Да ничего плохого в этом нет. Но умирать-то кто будет? Кто в штурм ходить будет, если ты их всех будешь жалеть?!

Солдат в упор посмотрел на меня.

– Ты это давай… Слушай меня, и все будет хорошо. Я тоже жить хочу.

– Вот сейчас трое суток проведем на ротации. Ты тут поменьше вылазь. Ты тут не нужен. Тут мирная жизнь.

– Так ты же и тут бронежилет не снимаешь с каской, – заржал вояка. – Вспомни последний раз… Ну отоспался ты, и что?! А что дальше делать не знал. Ходил, думал да маялся, пока я все не взял в свои руки. Клиновое, передок. Это уже не важно. Важно постоянно действовать, а не херней страдать – кино смотреть да чаи гонять. Жизнь проходит! Жизнь – это война! Война с собой! С окружающей несправедливостью! С соседями! Враги кругом! Воевать и воевать еще!

– А зачем?!

– Чтобы смысл в жизни был. Война – это и есть смысл!

«У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба!». Украинцы вот выбрали нас, чтобы смысл был. Америкосы – так те вообще со всем миром воюют! Арабы с евреями! Евреи с мусульманами. Христиане одной деноминации с другой! Все против всех! Война – это единственно возможное состояние мыслящей материи.

– Так есть же другие методы?

– Уже нет. Другие методы закончились, когда ты решил сюда поехать. Они оказались несостоятельными. «Лига Наций» не сработала. ООН не работает! Война – это единственный возможный выход! Так было. Есть и будет! И не спорь, а то въебу.

– Ну… Возможно.

Мы с «Айболитом» вернулись в дом к Адику, и я стал рассматривать его жилище. Он жил в доме с очень низкой крышей. Судя по простому интерьеру, который, вероятно, сохранился еще с семидесятых годов прошлого века, тут жили советские люди, которые с развалом большой страны перекочевали в Украину. Дом был практически целый, потому что в Клиновое прилетало намного реже, чем в Зайцево. На стенке висела фотография симпатичной девушки, которую пацаны не трогали. Эта фотография совершенно незнакомого нам человека была окном в другую мирную жизнь.

«Наверное, бабушка с дедушкой жили. С такой низкой крышей никто другой бы тут жить не смог», – думал я.

Глядя на эту фотографию, я пытался представить, как тут происходила жизнь. «Скорее всего, из года в год мужчина и женщина строили совместный быт, ходили на работу и жили от выходных до выходных. Праздновали праздники, которые были в семье и в большой стране СССР: 1 Мая! 9 Мая! 8 Марта и 23 Февраля! Новый год и Старый новый год. У них появились дети и они растили их. После дети выросли и разъехались, и постаревшие мужчина и женщина опять остались одни и приспособились к этому. Возможно, они продолжали помогать своим детям, а те стали привозить им внуков на лето. Иногда они собирались тут все вместе, вынырнув из рутинной повседневности. А потом был «Майдан», две тысячи четырнадцатый и теперь СВО. Где эти люди? Что с ними? За кого воюют их дети?».

– Ты опять за свое? – удивился вояка.

– Заткнись. Просто дай мне подумать про другую жизнь…

К счастью, три дня отдохнуть не получилось. Вечером этого же дня, на меня вышел по рации командир.

– Радуйся, «Констебль», – бодро сказал он. – Ты же просил себе помощника? И начальство услышало твои молитвы. Концепция руководства нашего взвода меняется. Теперь вы будете официально командовать вдвоем. «Горбунок» будет командовать боем, а ты будешь начальником штаба и заниматься всей административной и логистической деятельностью.

– Расстрельная должность? – напрягся я.

– Не так все драматично. Тебе просто нужно следить за личным составом, за подвозом и вывозом. Ты же сам говорил, что ты военный менеджер. А «Горбунок» – офицер. Пусть каждый занимается своим делом.

Должность начштаба подразумевала ежедневный доклад в пять утра в штаб об итогах дня. Примерно к пяти все возвращались на свои позиции, и, собрав всю информацию у командиров групп, мне становилась полностью понятна ситуация во взводе: с наличием или отсутствием БК, с убитыми и ранеными, с продуктами и водой и с кучей других непредвиденных вопросов.

– У нас там несколько пропавших без вести на данный момент. Займись этим. Пацанов дома ждут. Жены, дети, мамы и папы. Каждый боец должен быть найден и похоронен, – сразу напомнил мне командир.

– Принял, – ответил я и понял, что нужно будет время, чтобы адаптироваться к ситуации.

– Давайте, быстро грузитесь на такси, потому что утром уже нужно будет работать дальше. Там РВшники продвинулись, и у вас один фланг прикрыт.

– Мы лучше пешком, чтобы по дороге подумать.

– Как хочешь. Тебе еще с «Горбунком» нужно обязанности разделить. Он уже в курсе, что мы приняли такое решение.

С одной стороны, свершилось то, о чем я так долго мечтал и просил командира, а с другой стороны, военная часть меня восприняла это как понижение в должности и провал меня как командира.

– Я же не плохой командир? – замельтешил мой вояка.

– Не дергайся боец! Пора приступать к обязанностям. Тем более, теперь у меня полностью развязаны руки, и ты можешь воевать и резвиться!

– Вот это по-мужски! – одобрил вояка и пожал мне руку. – Вот это настоящий разговор. Жизнь – это движение!

Три месяца в полях привели меня к пику усталости и, скорее всего, командир это видел и чувствовал по моим разговорам, по выражению моего лица, по тому, как я нервничал и ругался, когда что-то не получалось. Агрессия – это один из главных признаков выгорания человека и превращение его в машину. Агрессия – это стратегия экономии душевных сил, и она проявляется, как это ни парадоксально звучит, от бессилия. Ты не хочешь понимать, что мир и люди не устроены по шаблону «правильно – неправильно» и что его практически невозможно загнать в какие-либо рамки. Но наступает такой момент, когда у тебя не хватает сил жить в условиях частичной неопределенности. Тебе хочется предсказуемости и шаблонов. Тебе хочется разумного порядка и правил.

И у тебя больше нет сил или возможностей объяснять, уделять время, разжевывать, сопереживать и понимать. Ты просто хочешь, чтобы было так, как ты придумал в своей голове!

Сначала агрессия начинает казаться наиболее эффективным способом влияния на окружающих, а после – единственно возможным. На этом круг замыкается. И чтобы опять вернуться к переговорам, необходимо увидеть, что агрессия нефункциональна. Это дает краткосрочный результат и долгосрочные разрушительные последствия. Личности требуется длительный курс реабилитации и восстановления. Это происходит на всех уровнях. На уровне отдельно взятого человека, группы лиц и на уровне стран, которые перестают договариваться и решают силой установить порядок и покой.

Сначала я воспринял приказ командира как разжалование, но постепенно понял, что командир по моей же просьбе просто спасал меня, понимая мое физическое и эмоциональное состояние. «Горбунок» был человеком, профессионально более подготовленным к должности командира боя. У него был свой, свежий взгляд. Командир, возможно, больше прислушивался к тому, что он говорит, так как воспринимал его как равного – офицера с большим военным боевым опытом, имеющим за плечами несколько компаний. С его назначением нам действительно стало проще воевать по многим причинам. Больше всего меня радовало, что мы смотрели на войну и поставленные перед нами задачи практически одинаково. Пока я шел от Зайцево и болтал с «Айболитом», плюсы этой ситуации становились для меня все яснее и выпуклее.

Мы стали работать, как и прежде дополняя друг друга и на условиях взаимозаменяемости, где это было необходимо и возможно. Мы знали личный состав и знали, в какой из групп у нас есть узкие специалисты – минеры, снайпера, талантливые командиры групп – и могли совместить наши знания и умения. Но самым важным было то, что с меня сбросили груз невероятной ответственности за результаты. Теперь этот груз делился поровну, и это было счастьем.

Мы с Володей договорились, что всей хозяйственной деятельностью я буду заниматься ночью – за исключением экстраординарных случаев. А ночные дежурства мы можем разделить поровну. Он работает до двух ночи, а я работаю с двух до семи. Но в реальности спали мы с ним по два-три часа. На сон разделение обязанностей никак не повлияло. Со сменой должностей в нашей фронтовой жизни ничего не изменилось. Его официальное назначение помогло нам работать более эффективно и даже сблизило нас как людей.