Камера

 

Было пять часов утра. Уже третью ночь Кёрнер босиком мерил шагами камеру без окон. Пластиковый пол холодил ступни; холодом тянуло и от белых ПВХ-плиток, которыми помещение было облицовано до самого потолка.

По диагонали камера едва достигала трёх метров — большего пространства ему не оставили. И вот уже несколько дней всё повторялось: четыре шага вперёд, поворот вокруг рисунков масляными мелками, лежавших на полу, и четыре шага назад.

Посреди комнаты стояла бутылка с соком, рядом — поднос с мясным бульоном и картофельным пюре. Бульон давно остыл и засох.

Запах еды уже давно смешался с тяжёлым духом судна, стоявшего в углу рядом с туалетной бумагой и мочеприёмником, наполовину полным мочи. Даже вентиляционная решётка, врезанная в потолок, ничего не меняла. Да эти идиоты наверняка прикрутили к стене обычный муляж: в камере становилось всё затхлее.

Зачем всё это? Он знал. Им ведь надо где-то прятать свои камеры.

На нём уже несколько дней была одна и та же казённая больничная одежда: хлопчатобумажные штаны и пропотевшая рубашка. Рубашка больше не застёгивалась — пуговицы он оторвал, чтобы жевать их.

Ему нужна была слюна, чтобы не заснуть: он скорее откусит себе язык, чем выпьет сок из пластиковой бутылки. Сначала они слишком уж явно накапали в воду пятьдесят, а скорее даже девяносто капель жидкого валиума, чтобы его сморило. Резкий спиртовой запах он уловил сразу.

Даже в соке, который вчера поставили ему в камеру, он распознал горький, мерзкий привкус. До чего же они изощрённы! Но он был умнее.

Язык прилипал к нёбу. Он жевал рубашечную пуговицу и сглатывал, переставляя ноги брел дальше.

На ходу он вслушивался в каждый звук за стенами. Смех. Шёпот. Психиатрическая клиника, должно быть, была многоэтажной, а его камера находилась ровно посередине.

Он слышал тихое хихиканье за стеной, скрежет по плитке, шарканье носков, бормотание других обитателей, когда те разговаривали сами с собой.

Неужели их постигла та же участь, что и его? Едва ли. Он не мог представить, что пережитое им могло повториться… А если всё-таки могло?

Приложить ухо к стене и попытаться узнать больше было бы слишком опасно. Он не дурак. Поэтому он держался середины камеры — оттуда можно было следить за стенами и оставаться настороже.

На шее у него висел потрескавшийся чёрный кожаный шнурок, пахнувший землёй, кровью и потом. Подвешенную к нему пулю он всё время перекатывал между пальцами. Когда-то этот снаряд пробил грудь человека, которого он никогда не знал, и застрял у того в позвоночнике.

Это было единственное, что осталось у него на память о Грайне; всё остальное он оставил в деревне. Снова и снова он брал деформированную свинцовую пулю в ладонь, ощупывал шероховатые края, перекатывал её между пальцами, пока она не становилась тёплой.

Он не выпускал талисман из рук. Прежде он не верил в магию — не верил, что предмет, однажды уже принёсший смерть, потом может от неё защитить. Теперь верил. Талисман спас ему жизнь. И всё же удача была ему нужна снова, отчаянно: положение его почти не изменилось.

Шаги.

Он резко обернулся. Снаружи по плиточному полу кто-то шёл. Это была женщина: он слышал шорох юбки, лёгкий скрип креповых подошв.

У его двери звуки смолкли. Заслонка смотрового глазка отъехала в сторону, за стеклом появился глаз. На мгновение он различил длинные женские ресницы. Она снова наблюдала за ним.

Он мог угадать её мысли. Почему он всё ещё не спит? Да, почему же? Вот уже несколько дней он судорожно заставлял себя бодрствовать.

Те, кто знал причину, понимали: он не сдастся. Ужасы, ожидавшие его во сне, были куда страшнее боли, которую он причинял себе, чтобы не уснуть. А те, кто не знал правды, видели её в выражении его покрасневших, обезумевших от страха глаз.

Что, во имя всего святого, произошло с ним в том месте? Если бы они могли поверить хотя бы в малую часть!

Он боролся с изнеможением. Нельзя садиться на пол. Нельзя отдыхать. Нельзя закрывать глаза — даже на мгновение. И ни при каких обстоятельствах нельзя подходить слишком близко ни к одной из стен.

Стоит ему хотя бы на секунду прислониться к стене — и он проиграл. Единственный шанс — держаться середины комнаты, всё время двигаться и не спать.

Он снова процарапал шершавым краем свинцовой пули зарубку на предплечье. Рана наполнилась свежей кровью. Адреналин хлынул по телу; боль удержала его на поверхности.

Сегодня это был уже пятый порез, хотя день начался всего несколько часов назад. Зарубки, оставшиеся с прошлой ночи, покрылись коркой; свернувшаяся кровь потемнела.

С ужасом он понял, что порезы требуются всё чаще, чтобы не провалиться в сон. На его теле они походили на руны… тридцать две штуки.

Смотровое отверстие снова открылось. На этот раз откинулась и нижняя заслонка; по полу в камеру вдвинули поднос со свежей едой.

Он не притронулся ни к пище, ни к бутылке. Наверняка они подмешали снотворное в картофельное пюре или растворили его в напитке. Чтобы убедиться, он понюхал сок.

На этот раз из бутылки не ударил едкий запах спирта. Они тоже становились умнее. Разумеется, они добавили в сок несколько капель Цисординола — без запаха и вкуса, — чтобы подавить его сопротивление и ускорить засыпание.

Он снова стал жевать пуговицу, собирая во рту слюну. Пусть губы уже растрескались, он не поддастся. Не сделает ни глотка. Он должен оставаться бодрым. Должен сохранить ясность.

Нижняя заслонка захлопнулась. В глазке опять показался тот самый глаз с длинными ресницами. Зрачок с любопытством изучал его.

Он слишком хорошо угадывал вопросы, отражавшиеся в радужке. Всё те же жадные вопросы: почему он уничтожил машину, как выглядел механизм, видел ли он Иудин реликварий и что в нём скрывалось.

Он не знал. Он больше не мог этого вспомнить. Чистое самосохранение. Разум перекрыл доступ к воспоминаниям, вытеснил пережитое.

К тому же он и не хотел вспоминать, через что прошёл за последние дни. Хотел вытеснить это. Забыть всё… будто это случилось с кем-то другим.

В глазах женщины ясно читался вопрос: чего он боится?

Правда заключалась в том, что он боялся всего. Слишком многие были в это втянуты. Почти все, кто сейчас находился вокруг него, знали.

Возможно, грайнская тварь целиком сгорела в разлитой нефти, но были другие — куда крупнее, куда могущественнее.

Твари были здесь. Они жили, существовали повсюду вокруг него. Чуяли его, ползали вверх и вниз в стенах, таились во мраке и ждали того самого мгновения, когда он закроет глаза.

Он вспомнил смятый рисунок репортёрши, распахнутые глаза девочки, железную раму с блоками. На бумаге, которую ему давали, он рисовал похожие картины — торопливые каракули масляными мелками.

Теперь он знал правду… Даже алтарник не понял всего масштаба трагедии. В Грайне была построена не единственная такая машина. Машин было несколько, и все они приводили в этот мир чужеродных существ.

Существа дремали в земле. Отродье Чёрной Козы было повсюду; её Тысяча Детёнышей расползалась по стране, как зараза, и время от времени случались происшествия, которые потом заминали.

На мгновение его глаза закрылись, но уже в следующий миг он снова встрепенулся. Ноги едва не подкосились. Каждой клеткой тела он знал: конец близок.

Долго он не продержится. Он смертельно устал и скоро рухнет. Следующая волна накрыла его: руки затряслись, на лбу выступил холодный пот.

Но он знал: если сядет, всё будет кончено. Его заставят замолчать, и правда будет похоронена окончательно.

Пока его держали в этой камере, как животное, его дочь, возможно, уже жила у родственников в Грайне. Сегодня ей исполнилось четырнадцать. Теперь, наверное, было уже шесть утра.

Через несколько часов ей наденут на запястья кожаные ремни и привяжут к железной раме. Через несколько часов ей введут двенадцать миллиграммов валиума — от боли.

Не деревенский врач: тот мёртв. Кто-нибудь другой. Она была ещё так юна — всего четырнадцать, тело такое хрупкое. Она ведь ещё ребёнок. Слишком маленькая, чтобы вынести видения тварей и не лишиться рассудка.

Зачем они с ней так?

Он закричал, забился, заорал так, будто из него вырывали душу. Кулаки колотили в дверь, пока марлевые бинты на перевязанной руке не пропитались кровью и не оставили на поверхности липкие следы.

Он знал: иногда зло побеждает.

Шатаясь от изнеможения, он метнулся через комнату, рухнул на четвереньки и забился в угол. И вдруг что-то изменилось: эта поза была такой непривычной.

В один короткий миг ясности он ещё успел подумать, что, прежде чем заснуть здесь, в углу, должен острым краем свинцовой пули нанести себе последнюю рану — вскрыть вены вдоль запястья.

Он приставил край к руке, но талисман выскользнул из ослабевших пальцев. Веки задрожали. Глаза закрылись.

Его спина упиралась в стену.

В стене что-то шевельнулось.

---

КОНЕЦ КНИГИ

---

 

Отправить