Мелкий дождь почти иссяк, но чёрная гряда туч по-прежнему не расходилась. Хотя едва перевалило за полдень, казалось, будто на землю уже опускаются сумерки, тяжёлым плащом накрывая поля и крыши.

Посёлок окутывала странная тишина, словно Грайн погрузился в заколдованный сон. Лишь несколько бесхозных собак и кошек напоминали о жизни: пугаясь далёких раскатов грома, они метались от одного угла дома к другому.

Кёрнер считал номера домов, пока они шли вниз по улице. Адрес Крайников ему назвала криминальный психолог, и до нужного дома оставалось уже немного — впереди начиналась окраина.

Бергер вдруг резко обернулась.

— Вон опять этот пёс!

Рыжевато-коричневый сеттер перемахнул через забор и побежал им навстречу по противоположной стороне улицы. Поджав хвост, он ткнулся носом в стену дома и тут же помчался дальше.

Бергер отвела со лба мокрые пряди.

— Интересно, что ему понадобилось в дискотеке? И вам не кажется странным, что за нами никто не наблюдает?

Она привстала на цыпочки и попыталась заглянуть в одно из окон, но занавески были плотно задёрнуты.

— Они что, все в отпуске? Или на каникулах? Сбежали? Их эвакуировали?

Кёрнер не ответил. Его занимало другое.

— Пришли, — сказал он, заметив дом со старой бойней, вытянувшийся вдоль узкого участка.

Как и большинство здешних домов, это угловатое, неуклюже перестроенное здание, по всей видимости, относилось к началу шестидесятых. Окна были заколочены, ветер сорвал часть кровельной дранки. Из примыкающего сарая доносилось глухое мычание коров. Забора не было, а лужайка так размокла от дождя, что превратилась в сплошное месиво.

— Вы что, привидение увидели? — спросила Бергер.

Кёрнер смотрел на дорожный указатель с названием посёлка, стоявший чуть ниже по склону. Рядом желтела будка автобусной остановки, напротив виднелась заправка Тони с единственной колонкой. Раз дождь прекратился, Тони, должно быть, уже вернулся за кассу.

Что-то не складывалось. Последовательность событий, какой она должна была быть этим утром, упорно не укладывалась у него в голове.

— Почему девочка не пошла в семь утра в эту сторону, к автобусу? — пробормотал он. — Почему вместо этого час спустя отправилась в другую — к церковной площади?

— Выясним, — коротко ответила Бергер.

Она уже хотела подняться по ступеням к двери, как та распахнулась изнутри. В проёме возник крупный, широкоплечий мужчина. Стоя к ним спиной, он разговаривал с кем-то в прихожей.

Бергер дёрнула Кёрнера за рукав.

— Это отец Сабины? — шёпотом спросила она.

— Нет. Бургомистр.

У него перехватило дыхание.

— Господи… как он постарел.

Дверь захлопнулась, и бургомистр обеих общин — Грайна и Хайденхофа — повернулся к ним под навесом. Засунув руки в карманы брюк, он смерил их взглядом сверху вниз. Сам он стоял в сухом месте, а Кёрнеру и его коллеге ветер швырял в лицо дождевую воду, срывавшуюся с водостока.

Более неудачную обстановку для новой встречи трудно было вообразить. Кёрнер обожал такие совпадения.

— Доктор Вайсман. Всё ещё при должности и регалиях?

Он тоже сунул руки в карманы и поднял взгляд на высокого мужчину.

Бургомистр молчал. Казалось, он прикидывал, в какую ячейку памяти определить Кёрнера. Лицо его оставалось неподвижным, не выражая ничего, за что можно было бы зацепиться.

Кожа доктора Генриха Вайсмана отливала нездоровым искусственным загаром, совсем не вязавшимся с его возрастом: густые брови поседели почти добела, такими же были редеющие волосы и узкая борода, обрамлявшая круглое лицо. С такой внешностью он вполне мог читать в университете лекции о пенсионных и инвестиционных фондах.

Как именно Вайсман обзавёлся докторской степенью, Кёрнер не знал. Но в Грайне он был одним из немногих людей с высшим образованием и потому испокон веку оставался бургомистром рыночной общины. Насколько помнил Кёрнер, со своими обязанностями он справлялся не так уж плохо: в посёлке его уважали все, и вряд ли с тех пор многое изменилось. Да и едва ли в Грайне нашлось бы много достойных кандидатов на этот пост.

Наконец бургомистр заговорил — густым, низким голосом:

— Сын Гштеттнер-Лизи.

Постороннему это, пожалуй, показалось бы просто деревенской манерой. Кёрнер же знал: именно так звучит пренебрежение. К тому же местные издавна имели привычку коверкать имена. И он это ненавидел. Йозеф превращался в Пеппи, Иоганн — в Ханзи, Магдалена — в Лени.

— Мою мать звали Элизабет Кёрнер, — выговорил он.

Гштеттнер была её девичьей фамилией, и для жителей посёлка она навсегда осталась Гштеттнер-Лизи.

— Да, смутно припоминаю. Она ведь вышла за венца, за этого Кёрнера, — бургомистр небрежно махнул рукой.

За этого Кёрнера!

Он сжал кулак. Вайсман в совершенстве владел искусством ронять несколько слов таким снисходительным тоном, что от них хотелось лезть на стену. А между тем «этот Кёрнер» был его отцом, несмотря на то что про мать говорили, будто у неё была связь с куда более молодым парнем из посёлка.

Тогда в деревне только об этом и судачили. Такие разговоры не могли ускользнуть даже от четырнадцатилетнего подростка. В школе всегда находился кто-то, над кем потешались: то Вольфганг Хек, то худощавый Александр Кёрнер.

В классе и на школьном дворе о нём судачили постоянно — и чаще всего злословили о его матери. Старшеклассники не упускали ни единого повода, и «шлюха» было ещё самым безобидным словом из тех, что звучали в курилках.

Он снова и снова подхватывал всевозможные слухи, а однажды и сам в них поверил — и тогда всё вдруг обрело пугающую связность. У них дома на кухонной лавке постоянно сидели крестьяне, егеря и мужчины из добровольной пожарной дружины, опрокидывая одну рюмку за другой, пока мать варила варенье, разделывала принесённую охотниками дичь и убирала мясо в подвал, в морозильник.

Она никогда не работала и всё время оставалась дома. Отец был глубоко несчастен в этой жизни, но у него не хватало сил что-либо изменить. Он служил прорабом в муниципалитете Нойнкирхена. И сам он, господин инженер из Вены, тоже порой становился предметом насмешек, но был человеком тихим, замкнутым и потому молча сносил пересуды.

Кёрнеру всегда хотелось, чтобы отец был сильнее.

На миг ему пришла странная мысль. Не потому ли после армии он пошёл в криминальную полицию? Не пытался ли таким образом возместить отцовскую слабость?

— Редко вы здесь появляетесь. Точнее сказать — никогда, — заметил бургомистр. — За могилой ваших родителей ухаживает старый Апфлер.

Новая шпилька, брошенная будто бы между прочим, прозвучала как упрёк. Кёрнер промолчал. Он приехал сюда не затем, чтобы ворошить старые распри.

— До меня дошло, вы сделали карьеру в криминальной полиции. Почему не пошли по стопам отца? Стройка оказалась для вас слишком тяжела?

— Мы здесь, чтобы поговорить с родителями Сабины Крайник, — ровно сказал Кёрнер.

Он не позволит Вайсману вывести себя из равновесия.

Бургомистр сделал шаг вниз по ступеням.

— Дам вам и вашей коллеге один совет: оставьте родителей в покое. Это порядочные люди. От вашего цирка на площади девочка не оживёт.

Кёрнер почувствовал, как Бергер рядом беспокойно переступила с ноги на ногу. С подобными репликами они сталкивались уже не раз. Он едва заметно коснулся её руки, давая понять, чтобы она молчала.

— Я не за тем приехал, чтобы оживлять девочку. Но родители растили её четырнадцать лет. Однажды она, возможно, создала бы свою семью, родила бы детей. У вас в посёлке убийца. И я его найду.

На лбу Вайсмана обозначились складки, и нетрудно было догадаться, что творится у него в голове. Как бургомистр маленькой общины, он давно научился лавировать с помощью компромиссов и расплывчатых обещаний, стараясь угодить тем, кто в Грайне действительно что-то значил.

Это был человек, стремившийся как можно скорее замести под ковёр всё неприятное и едва ли не с нетерпением ждавший дня, когда из посёлка уберутся все жандармы, криминалисты, эксперты, фотографы, репортёры и судмедэксперты. Уже завтра всё поросло бы травой, все молча вернулись бы к обычной жизни и не проронили бы ни слова — словно убийства вовсе не было.

В таких местах именно так всё и происходит.

Но Кёрнер обязан был раскрыть это убийство — и как можно быстрее. Потому что и сам хотел убраться из этой дыры. Каждый лишний час ворошил его подсознание и вытаскивал на поверхность воспоминания, которые лучше было оставить погребёнными. Он хотел снова закопать их и засыпать землёй.

Столько лет это удавалось. Один-единственный день не должен был всё разрушить.

— Не переусердствуйте, Кёрнер.

С этими словами бургомистр прошёл мимо них, раскрыл зонт и зашагал вверх по улице, к главной площади.

Снова заморосило. Бергер и не подумала искать укрытия под навесом. Она стояла под дождём и смотрела вслед бургомистру.

— Обворожительный тип.

— Засранец.

— И так тоже можно сказать, — кивнула она. — Я и без того не ждала от него помощи, но теперь у меня ощущение, что он станет нам мешать. Не понимаю. Казалось бы, поймать убийцу должно быть и в его интересах.

— В его интересах? — Кёрнер усмехнулся. — Ни одному бургомистру не нравится, когда чужаки начинают совать нос в деревенские дела. Кто знает, что ещё может всплыть.

— Он вас явно недолюбливает. Я права?

— Мы ещё не с одним таким здесь познакомимся.

Кёрнер поднялся по ступеням к двери. Скребок для обуви был изношен не меньше, чем каменная кладка, дверная рама и заколоченные ставни.

Он нажал на звонок.

— Возьмите разговор на себя, — попросил он. — С людьми у вас выходит лучше.

Изнутри дом выглядел ещё более убогим, чем снаружи. В прихожей пахло кровью и свининой — очевидно, проход вёл в примыкающую бойню. Линолеум по краям вздулся, часть лампочек в коридоре не горела. Мебель, должно быть, была почти ровесницей самого дома, а на цветастых обоях проступали бурые разводы — следы паводков и затоплений.

Кёрнер и его коллега стояли на кухне вместе с родителями Сабины. В комнате висела влажная, душная жара: пахло луком, потом и затхлой одеждой. В кастрюлях вываривались старые тряпки. Из духовки тянуло тяжёлым духом горячего жира. На подоконнике теснились десятки банок с вареньем, над которыми роились мухи.

По запотевшим стёклам стекал конденсат и скапливался в углу, где уже расползалась чёрная плесень.

Кёрнера мутило. Ему хотелось выбраться отсюда как можно скорее.

Глубже дыши.

Стоя у окна, он наблюдал за Бертом и Маргой Крайник, пока Бергер коротко излагала обстоятельства дела. Бургомистр, похоже, уже проделал за них значительную часть работы: на слова Бергер родители реагировали с какой-то неподвижной, почти отупелой апатией.

Отец Сабины, Берт Крайник, был медведеподобным мужчиной, и Кёрнер без труда мог представить, как тот в одиночку удерживает свинью и убивает её болтовым пистолетом. На нём были заляпанные джинсы, клетчатая рубашка с закатанными рукавами и синий передник. Предплечья густо заросли волосами, а волосы на груди поднимались почти до плохо выбритой шеи.

Под глазами залегли тёмные круги, будто в последние недели он спал лишь по нескольку часов.

Когда Соня Бергер закончила краткий рассказ, Берт налил из-под крана немного воды в кофейную чашку и отпил. Кёрнер не поверил своим глазам: вода была вовсе не прозрачной, а мутно-серой.

Бергер откашлялась.

— Я бы, пожалуй, сначала эту воду вскипятила.

— Да бросьте, — буркнул мясник и снова отпил.

Кёрнера передёрнуло. Неужели этот человек не замечает, что мясные мухи кружат вокруг чашки и ползают по её краю, пока он пьёт? Он даже не пытался их отогнать, словно это было такой же естественной частью его быта, как стол или плита.

Жена была на голову ниже мужа и крепко сложена. Щёки у неё лоснились, и она всё время вытирала руки о передник. Кёрнер вспомнил: это та самая женщина, что на праздниках пожарной команды угощала всех печеньем и кардинальскими пирожными. Ему почудились на её переднике следы муки и теста.

Когда она подошла к мужу, он заметил, что она заметно прихрамывает, словно у неё перекошено бедро или искривлён позвоночник. А может, нога просто затекла — отсюда и эта странная походка.

— Перестань. У тебя потом голова разболится.

Она забрала у мужа чашку и поставила её в мойку, к остальной посуде. Там громоздились тарелки, кастрюли и столовые приборы. По грязным потёкам Кёрнер предположил, что посуда копится в раковине уже не первый день.

Он покосился на Бергер. Та тоже всё заметила. Сам он не отличался особой брезгливостью, но даже у него от этой кухни сводило желудок.

— Я понимаю, как вам тяжело говорить о дочери, — сказала Бергер, держа блокнот и машинально постукивая ручкой по зубам. — Но что вы можете рассказать о Сабине?

Они ждали.

Наконец заговорила Марга Крайник:

— В школе она хорошо училась. Нам ни разу не пришлось ездить в город на родительские собрания. По выходным помогала Берту в хлеву. Потом должна была принять хозяйство. Мы хотели, чтобы по вторникам и четвергам она ходила в церковный хор, но там она никого не знала, и мы перестали настаивать. Берт говорил: Сабине просто нужно дать время.

— Чем она занималась в свободное время?

— О, она чудесно рисовала, — мать улыбнулась. — Правда, очень хорошо.

— Пустая трата времени, — буркнул отец.

Бергер пропустила замечание мимо ушей.

— У неё были друзья в посёлке?

Мать покачала головой.

— Зато с животными она ладила прекрасно. У нас на дворе пять кошек, лошадь и собака. Да, и собака тоже. Это был её любимец.

— Тот самый сеттер, что бродит снаружи?

— Джимбо, — буркнул отец. — Хороший пёс.

— Когда сегодня утром она ушла из дома? — вмешался Кёрнер. Он чувствовал, что разговор буксует.

— В семь, как всегда.

— Куда?

— К автобусу.

— Во сколько он уходил?

— В пять минут восьмого.

— Куда шёл?

— В Нойнкирхен.

— Школьная сумка была с ней?

— Да.

Мать испуганно посмотрела на Кёрнера. Неужели наконец очнулась от своей оцепенелой апатии?

— Кто мог желать девочке смерти? — без паузы продолжил он.

— Никто.

— У неё были поклонники?

— Нет.

— Она встречалась с мужчинами постарше?

— Нет.

— У неё были враги?

— Нет. К чему вы?..

— Она была беременна?

— Но как вы…?

— В последнее время к ней кто-нибудь приходил?

— Я…

— Она подолгу говорила по телефону?

Берт Крайник шагнул к Кёрнеру.

— Полегче, дружок.

В его глазах вспыхнула злость.

Пульс Кёрнера подскочил. Эта вязкая, мёртвая заторможенность выводила его из себя; ему хотелось встряхнуть их, вырвать из оцепенения, и он слишком сильно себя накрутил.

— Вашу дочь изуродовали, — резко бросил он. — Уже завтра убийца может ударить снова и выбрать следующую девочку, а вы ведёте себя так, будто…

— Кёрнер!

Коллега смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря происходящему.

Чёрт.

Он потерял контроль. Провёл рукой по лицу и почувствовал запах собственного пота. Такого срыва у него ещё не бывало. Вообще-то срываться должны были Крайники, а не он.

В конце концов, их дочь лежала в какой-то грязной забегаловке, как выпотрошенное животное, а родители вели себя так, будто под машину попала домашняя кошка. И дело было не только в гнетущей апатии — они не станут сотрудничать с полицией.

Кёрнер знал это по прежним разговорам с родственниками жертв. В начале расследования люди часто ещё не успевают осознать случившееся и не желают с ним сталкиваться. Но эти двое, стоявшие перед ним, вытеснят всё навсегда.

Только теперь он понял, насколько близко его задело это убийство. Обычная отстранённость от жертвы исчезла без следа. Не потому ли, что его собственной дочери тоже четырнадцать и она живёт в соседнем посёлке?

Как бы он сам отреагировал, если бы на его кухне вдруг появились двое сотрудников уголовной полиции и сообщили, что позвонки его дочери разбросаны в радиусе трёх метров по деревянному полу обветшалой дискотеки?

— Простите, — с трудом выговорил он. — Моей дочери тоже скоро четырнадцать. Она живёт в соседнем посёлке, в Хайденхофе. Простите меня.

Оба Крайника молча смотрели на него.

— Теперь я вспомнила, откуда вас знаю, — сказала женщина. — Вы сын Гштеттнер-Лизи и муж Шабингер-Марли.

— Бывший муж, — поправил Кёрнер.

— Можно нам взглянуть на комнату вашей дочери? — вмешалась Бергер.

Кёрнер глубоко вздохнул. Он был бесконечно рад, что разговор о его семье не получил продолжения.

Марга Крайник кивнула в сторону двери.

— Комната Сабины наверху. Поднимитесь по лестнице — дверь в конце коридора.

Криминальный психолог с тревогой посмотрела на Кёрнера.

— Вы плохо выглядите.

— Уже лучше.

Они поднялись по лестнице, оставив Крайников на кухне.

Наверху дышалось легче. В коридоре было приоткрыто окно, и в дом тянуло свежестью дождя, прелой листвы и сырой земли. Идя по скрипучим половицам, молодая сотрудница доверительно повернулась к Кёрнеру.

— На месте преступления не было школьной сумки, — прошептала она.

— Знаю.

Она удивлённо взглянула на него.

— По вам этого не было заметно.

— По мне вообще редко что заметно.

— Можно задать вам личный вопрос?

— Если я не обязан отвечать.

Они дошли до конца коридора и остановились перед закрытой дверью. Бергер положила ладонь на ручку, но не нажимала.

— Вы сказали, что не были здесь двадцать семь лет. И ни разу не пришли на могилу родителей?

Кёрнер покачал головой. Он и сам не знал, хочет ли говорить об этом именно сегодня.

Когда-нибудь он, возможно, рассказал бы всё Филиппу — за пивом в прокуренном кабаке далеко за полночь. Но не здесь. Не во время расследования. И уж точно не криминальному психологу, которую знал всего три недели.

— Всё в порядке, можете не отвечать, — сказала она и открыла дверь.

— Нет, всё нормально, — отозвался он слишком поспешно.

Она замерла в дверном проёме, словно времени у неё было в избытке. Может быть, именно поэтому с ней и стоило говорить: он почти её не знал, а она почти ничего не знала о нём. Рядом с ней не нужно было изображать закалённого следователя.

— Детство у меня было не из счастливых, — сказал он.

— Я так и думала, — мягко ответила она, внимательно глядя на него.

— Доротея была старшей сестрой моего отца. Она пришла в ужас, когда он уехал из Вены и женился в Грайне. Мне тогда был всего месяц, и видела она меня раз или два в год. Думаю, она была ко мне очень привязана и во что бы то ни стало хотела вытащить меня отсюда. Почему — понятия не имею.

Он пожал плечами.

— Когда растёшь в такой дыре, жизнь сводится к деревенскому духовому оркестру, церковному хору, праздникам пожарной дружины и обязательным службам. Скоро вы сами узнаете здешних людей получше — вся их благопристойность слетает быстро. Доротея это понимала. После гибели моих родителей она была рядом и стала моим опекуном…

Он улыбнулся.

— Она была красивой и умной женщиной, настоящей дамой. Если бы не она, меня отдали бы деду с бабкой, и я так и остался бы в Грайне. К счастью, всё сложилось иначе. Когда в четырнадцать лет я переехал к тёте в Вену, для меня началась другая жизнь. Да, у большого города свои изъяны, но там я наконец вырвался из бесконечных сплетен, разъедавших меня изнутри. С детством я покончил.

Кёрнер понимал, что Бергер улавливает лишь часть того, что он говорит, и всё же она не перебивала. И это было кстати: он никогда ни с кем об этом не говорил — даже с бывшей женой.

Впрочем, та была родом из соседней деревни и меньше всего подходила на роль человека, которому он мог бы в этом признаться.

— Долго вы жили у тёти? — спросила Бергер.

— Не слишком. После смерти родителей Доротея продала имущество, распорядилась капиталом и вообще всё взяла на себя. С деньгами она обращаться умела. В девятнадцать я получил накопительный вклад и две сберкнижки. В том же году сдал выпускные экзамены, купил первую машину — тёмно-синий «Фольксваген Жук» — и мансардную квартирку в Вене, сорок квадратных метров.

Он снова улыбнулся.

— Ничего особенно захватывающего в моей жизни не было. Но мне повезло: я вовремя уехал отсюда.

— Возможно, вы сюда больше не вернётесь. Когда дело будет закрыто, вам стоит…

— Сходить на могилу родителей, — договорил он. — Да, возможно. Когда мы раскроем дело.

Как ни поверни, любой разговор всё равно упирался в одно — в его родителей. Для него на этом тема закрывалась.

Он распахнул дверь шире, и они вошли в комнату — мансарду со скошенным потолком и окном в крыше.

Обычная комната девочки-подростка. Кёрнер медленно огляделся, пытаясь уловить, какой была Сабина.

Расскажи мне о себе, девочка. Почему он выбрал именно тебя?

В комнате пахло духами и лаком для ногтей. Шкаф стоял распахнутым; на плечиках висели блузки, джинсы, юбки и свитера, а внизу стояли кроссовки, меховые сапоги и ролики.

В углу громоздились компакт-диски и стопка нотных тетрадей. Рядом, в полурасстёгнутом кожаном чехле, стояла акустическая гитара. Струны были натянуты под левую руку. Значит, Яна Сабриски не ошиблась.

На кровати сидели плюшевые зайцы и панды, а рядом растянулась почти двухметровая змея, связанная крючком и, вероятно, набитая лоскутами.

Письменный стол скорее напоминал гримёрный столик начинающей модели, чем место школьницы. Повсюду лежали зеркала, щётки, губные помады, заколки, карандаши для глаз и бровей, тюбики румян, теней и туши. Этого арсенала хватило бы, чтобы загримировать на Хэллоуин целую футбольную команду.

У стола стояла папка для рисунков. Наверняка там хранились её работы — те самые, которые отец считал пустой тратой времени. Кёрнер заглянул внутрь и перелистал с десяток акварелей. Один и тот же мотив повторялся снова и снова: реки, леса, заснеженные гребни Розалийских гор.

На стенах висели постеры Nirvana, Puddle of Mudd, Kylie Minogue и Marilyn Manson. Странно, с кем только не отождествляет себя нынешняя молодёжь. Впрочем, лучше уж подражать Мэрилину Мэнсону, чем Чарльзу Мэнсону, — для сотрудника уголовной полиции это всё же спокойнее.

— Неудивительно, что Сабина не рвалась в церковный хор Грайна, — заметила Бергер, разглядывая постеры. — Вряд ли на вечерней мессе стали бы петь Мэрилина Мэнсона.

Кёрнер усмехнулся, приподнял один из постеров и заглянул за него. На обоях выделялись светлые прямоугольники примерно десять на пятнадцать сантиметров. Выше темнели следы от гвоздей.

— Фотографии? — спросила Бергер, тоже заглянув за постер.

— Скорее всего. Вопрос только в том, что на них было.

Она протянула ему фотографию в рамке, найденную на письменном столе. На снимке был рыжевато-коричневый сеттер.

— Джимбо мы уже знаем. Базедов даже снял его на нескольких фотографиях с места преступления.

Рядом с собакой, сидя по-турецки в траве, смеялась в объектив девочка лет двенадцати.

— Хорошенькая, правда? — сказала Бергер.

Кёрнер кивнул. Сабина была загорелой, в жёлтом бикини, со светлыми волосами, собранными в хвост. Узкие солнечные очки сидели на усыпанном веснушками носу, и она озорно смотрела поверх оправы.

Кёрнер отложил фотографию.

— Её родители сказали, что около семи она ушла к автобусу со школьной сумкой. — Он указал в угол. — А сумка стоит вон там.

Бергер открыла большую сумку и выложила содержимое на кровать.

— Учебники по биологии, немецкому и математике, пенал и мешок для физкультуры.

Она вытащила из бокового кармана расписание.

— Сумка собрана на понедельник. По расписанию — две физкультуры.

Развязав шнурок на мешке, она заглянула внутрь и понюхала.

— Форма свежая. По пятницам и вторникам физкультуры нет.

По её взгляду Кёрнер понял: думает она о том же, о чём и он. Сабина собиралась ехать в школу в день рождения. Значит, без собранной сумки она из дома не вышла бы.

Он сел на кровать и упёрся подбородком в сцепленные руки.

— Что вы можете сказать об убийце?

— Убийца… — Она подняла глаза к потолку. — Если мысленно восстановить ход преступления, можно предположить, что преступник должен обладать определёнными навыками и знаниями. Факты таковы, что…

— Только без лекций из полицейской академии, — перебил он. — Вы не на кафедре. Забудьте о фактах. Говорите чутьём. Скажите мне что-нибудь об убийце. Сейчас.

— Он должен быть рукастым, — выпалила она.

— Почему?

— Потому что умеет работать с железом и кожей и разбирается в подъёмных конструкциях с блоками. Возможно, он механик, строитель или монтажник.

— Хорошо. Дальше.

— Возможно, у него есть коллекция порнографии, особенно с мотивами связывания и садомазохизма.

— Дальше. Поставьте себя на место девочки. Перенеситесь мысленно на место преступления.

Она закрыла глаза.

— Убийство произошло в восемь утра. Наш преступник не из ночных, иначе он напал бы в три или четыре. Я бы исключила ночных портье, дальнобойщиков, официантов и таксистов, работающих в ночную смену. Сабина не была общительной, пряталась в своих четырёх стенах и избегала местных. То, что редко видят, становится желанным. Значит, убийца за ней наблюдал.

— Дома, по выходным, она была незаметной девочкой, которая рисовала и играла на гитаре. Но когда шла в школу, встречалась с подругами и говорила о поп-музыке, превращалась в современно одетую, красиво накрашенную девушку. Именно этого мгновения он и ждал: понедельника, раннего утра. Почти сразу после окончания летних каникул.

— Он знал, во сколько она выходит из дома, в какую сторону пойдёт и когда уходит автобус. Он знал, что сегодня у неё день рождения, а значит, в этот день она особенно старалась выглядеть привлекательной. Но…

Она запнулась и нахмурилась.

— Он должен был подстеречь её заранее. Она не вышла бы из дома без школьной сумки, а сумка всё ещё здесь. Возможно, он ждал её в самом доме. Во всяком случае, он знал, где она живёт. Он заманил её в бар, от которого у него, возможно, есть ключ.

— Но там его вспугнули пресс-фотограф и та журналистка. Журналистка наверняка его видела. Значит, уйти он мог только через бар, мимо туалетов, потом через двор. Если он не ждал помех, то вполне мог оставить машину на главной площади перед баром. Но машины там не было.

— Возможно, он и Сабина пришли туда пешком. Или встретились уже в баре. Возможно, есть свидетели. Почти наверняка он не сумел совершить преступление так, как задумывал. Не довёл своё творение до конца. Оно не идеально, и это приводит его в ярость.

— Возможно, это было его первое убийство. Но если мы его не поймаем, не последнее.

Она открыла глаза и моргнула. Лицо её побледнело, и она удивлённо посмотрела на Кёрнера, будто сама испугалась сказанного.

Кёрнер медленно кивнул.

— В вас куда больше, чем просто умение писать статьи.

Она едва заметно улыбнулась.

— И какой вывод вы из этого делаете? — спросил Кёрнер.

— Он местный. Я уверена: он живёт в Грайне и чертовски хорошо знает Сабину Крайник. Он подготовил это преступление. И ещё…

Лицо её вдруг осветилось, словно её осенила догадка.

— И ещё он зашёл так далеко, что сам позвонил в прессу и сообщил о своём преступлении.

Кёрнер широко раскрыл глаза.

— Вы думаете, анонимный звонок сделал он?

— Ему нужен азарт. Для него это игра. Он хочет оказаться умнее полиции.

Кёрнер заметил, как она вдруг оживилась и начала резко жестикулировать.

— Если мы созовём в посёлке собрание жителей, чтобы вместе с местной полицией обсудить меры безопасности и сообщить людям о ходе дела, я уверена: убийца будет среди них. Он не упустит такой возможности. Может быть, даже попытается вмешаться в расследование. Мы могли бы установить в зале скрытую камеру или…

Он покачал головой.

— Стоп.

Она осеклась и чуть втянула голову в плечи.

— Вы со мной не согласны?

— В целом — согласен.

Он глубоко вдохнул. И вдруг усомнился во всей стройной теории, которую Бергер успела выстроить за несколько минут.

— Но мне кажется, всё это слишком гладко. Слишком узнаваемо. Чёрт побери, всё выглядит так, будто следы на месте преступления специально разложили, чтобы представить дело как работу серийного убийцы. Будто нас подталкивают именно к тем выводам, к которым мы сейчас пришли. И мы послушно идём по этому следу.

— Вы думаете, это не серийный убийца?

— Я готов согласиться с вами в одном: в этом посёлке хватает безумцев. Но не настолько безумных, чтобы провернуть такое. Нет. Я думаю, кто-то хотел заставить девочку замолчать. Может быть, она знала что-то о своём однокласснике, о женатом учителе, с которым у неё была связь, или о дяде, который её насиловал. Такие места, как Грайн, набиты подобными слухами.

Бергер опустила плечи. Она выглядела разочарованной, почти подавленной. Он видел, как крепко она держится за теорию серийного убийцы и как внутренне сопротивляется его возражениям.

И всё же винить её он не мог. Слишком многое слишком хорошо укладывалось в её психологическую схему. Но и убийцы поглупее знали этот набор ходов и умели сознательно оставлять ложные следы. Для этого не нужен гениальный ум.

— Если вы правы, должен быть мотив.

Она скрестила руки на груди.

— Именно.

Он поднялся и прошёлся по комнате.

— Давайте выясним. Кто подходит? Кому выгодна её смерть? Родственникам? Какому-нибудь дяде или тёте? Соседям, учителям, ученикам, друзьям? Она не состояла ни в одном местном кружке, но, возможно, ходила в спортивный клуб в Нойнкирхене или в танцевальную школу. С кем она ходила в кино? И, главное, на концерты?

Он кивнул на постеры Мэрилина Мэнсона и Кайли Миноуг.

— Кто учил её играть на гитаре?

Он указал на чехол в углу.

— Чем она жила в последние недели? С кем встречалась? И ещё я хочу знать, что она делала в баре так рано утром. Знала ли она это место? Бывала ли там раньше? Проверьте всё. Я хочу знать об этой девочке всё.

— Да, — вздохнула Бергер.

Она присела у кровати и стала укладывать книги обратно в сумку. Потом, словно повинуясь внезапной догадке, расстегнула боковую молнию. Оттуда выпали мобильный телефон Nokia и квадратная синяя книжечка, похожая на альбом для записей.

— Посмотрите.

— Телефон забираем, — сказал Кёрнер. — Проверьте SIM-карту: все сохранённые номера, адреса, а также звонки и время вызовов за последние четыре дня.

Бергер спрятала телефон в карман парки.

— А это?

Она подняла книжечку.

Кёрнер взглянул на неё.

— Запирающийся дневник.

Он вынул из кармана складной нож и открыл узкое лезвие.

— Что вы собираетесь делать? — резко спросила Бергер.

Он поддел замок лезвием и сломал его.

— А как, по-вашему, это выглядит?

— Как порча имущества…

— Хотите дождаться ордера на обыск от прокурора? Возможно, эти записи выведут нас на её убийцу.

Он протянул ей раскрытый дневник.

— Читайте.

— Я вас не узнаю.

Кёрнер задумчиво смотрел в окно. Ветер хлестал дождём по стеклу; сквозь мутную пелену едва проступала крыша бойни. Капли взрывались о рифлёное железо, и вода с бешеной скоростью неслась по водостоку.

— Мы всего лишь обойдём пару бюрократических препятствий. Я хочу закрыть это дело как можно быстрее.

Больше не сказав ни слова, он вышел из комнаты. Уже в дверях обернулся.

— Поспрашивайте в посёлке. Поговорите с друзьями, соседями и родственниками Крайников. Узнайте их алиби и где они были. Проверьте родителей Сабины: друзья, враги, связи, пристрастия, возможные долги из-за азартных игр — всё. И всё, чем они занимались последние три года, помимо забоя коров и выпечки кардинальшнитте. И кстати, я хочу знать, действительно ли её родители состоят в родстве.

Он сунул руку в карман пальто и звякнул ключами от машины.

— Куда вы? — Бергер уставилась на него в недоумении.

— В Вену. Увидимся вечером в управлении. Я больше не могу здесь находиться.

Она вскочила.

— А как мне вернуться? У меня нет машины.

— Ах да, простите.

Он помассировал висок.

— Жандармы наверняка ещё долго будут работать на месте. Я скажу им. Кто-нибудь из них отвезёт вас в Вену, хорошо?

Он оставил её одну в комнате и вышел из дома.

---

 

Отправить