Зал для прощаний рядом с кладбищем был круглым помещением с белым плиточным полом и куполом, под которым висел огромный миссионерский крест 1954 года. По единственному окну — овальному люку в крыше — безостановочно хлестал дождь. Стук капель гулко отдавался от пустых стен.

Снаружи, на кладбище, мороз полз между рядами могил; здесь же стояла влажная, душная теплынь. Апфлер, Кёрнер и двое парней установили гроб и полиэтиленовую плёнку на мраморные постаменты. В Грайне не было ни секционной, ни морга. Зал для прощаний оказался единственным помещением, хоть сколько-нибудь пригодным для вскрытия, какое Сабриски могла получить в своё распоряжение.

Едва Ханс Апфлер и его помощники ушли, Сабриски принялась за работу. Она перенесла инструменты из машины Кёрнера, надела белый халат и натянула латексные перчатки. На гроб Карины она пока даже не взглянула — первым делом занялась полиэтиленовой плёнкой.

Сабриски откинула плёнку. Вода брызнула на кафель, через край мраморного постамента потекла бурая, пахнущая землёй жижа. За всю карьеру Кёрнера это было всего второе вскрытие. На первом он присутствовал больше десяти лет назад, в патологии на Зензенгассе, где группа судебных медиков исследовала тело женщины, пролежавшее три недели.

Тогда всё было иначе: клиническая стерильность, ослепительный свет, расстояние в добрых десять метров между ним и столом, на котором вскрывали тело.

Теперь расстояния не было. Кёрнер, словно загипнотизированный, смотрел на человеческие останки, в которых уже невозможно было узнать прежние очертания. Грудная клетка трупа Матиаса глубоко провалилась. Плоть на лице сохранилась полностью, но расползлась, превратившись в бесформенную кашу. Казалось, тело подчинилось гробу, приняло его форму.

Кёрнер не смог бы сказать, кто лежит перед ним — мальчик или взрослый. Только размер частично истлевшей одежды выдавал подростка. Ему даже не пришлось прикрывать рот платком: разложение оказалось не таким страшным, как он боялся.

Вода размочила тело, точно губку, но вместе с тем словно законсервировала его. Густые чёрные волосы мальчика сохранились полностью — и от этого на фоне изуродованного тела выглядели особенно нелепо, почти гротескно.

Звяканье хирургических инструментов вывело Кёрнера из оцепенения. Сабриски уже расставила на столике возле постамента флаконы, режущие инструменты и химические растворы, а затем точными, аккуратными движениями отделила одежду от трупа.

Рядом с ней стоял диктофон; катушечки кассеты едва слышно вращались.

— Вскрытие грудины и грудной клетки, — произнесла Сабриски ровным, бесцветным голосом, не поднимая глаз.

Она приставила скальпель под горлом и глубоко рассекла грудную клетку по центру. Кёрнеру вдруг стало дурно. Он почувствовал, как кофе, выпитый два часа назад, подступает к горлу из сведённого спазмом желудка. Он резко отвернулся и глубоко вдохнул.

За спиной скребнули металлические зажимы, что-то влажно разошлось под лезвием, хрустнула кость. На лбу у него выступил пот. Что с ним такое? Это ведь не первый труп, который он видел в жизни.

Но сейчас всё было иначе. Верена жила в соседнем посёлке, и на следующей неделе ей должно было исполниться четырнадцать. От мысли, что так близко от неё он разрыл кладбище и вытащил на свет мёртвых детей, у него закружилась голова. Снова всплыли кошмары.

Он уставился в купол и сосредоточился на дроби дождя. Постепенно дыхание выровнялось. Где-то позади звучал сухой, деловой голос Сабриски.

— Образцы крови и мочи будут позднее отправлены на химическое исследование. Вопрос: присутствуют ли в организме следы валиума? Если да — в какой концентрации?

Кёрнер услышал щелчок крышки.

— Содержимое желудка отделено и также подлежит исследованию.

Время тянулось мучительно медленно. Кёрнер снова и снова слышал тихое скольжение скальпеля; смотреть он заставлял себя лишь изредка.

Вдруг голос Сабриски стал громче.

— От чего, ты сказал, умер мальчик?

— Сердечная недостаточность.

Сабриски поманила его. Она повернула труп на бок и направила фонарик-ручку на раскрытый участок спины.

— Рана похожа на ту, что была у Сабины Крайник, — сказала она. — Кожа и ткань под ней на уровне третьего поясничного позвонка разорваны. Вероятнее всего — изнутри. Позвонок деформирован.

Кёрнер на мгновение вспомнил рану на спине Сабины Крайник и стремительное деление клеток чужеродной ткани.

— Что ещё?

— Больше я сейчас сказать не могу. Мне нужен микроскоп и подробные лабораторные результаты. Но на сердечную недостаточность это точно не похоже.

— Один-ноль в нашу пользу. — Кёрнер посмотрел на второй мраморный постамент. — Вскроем второй гроб?

— Я с этим ещё далеко не закончила, — возразила Сабриски.

— Закончишь позже. Я хочу знать, что в этом ящике.

Кёрнер взял лом из арсенала Апфлера. Железом он поддел крышку. Петли выгнулись, пропитавшееся водой дерево подалось с чавкающим звуком. От гроба пахло илом.

Когда Кёрнер отодвинул крышку, ему в лицо ударил густой смрад разложения. Поэтому ещё удивительнее было вдруг увидеть перед собой совершенно целое, бледное лицо юной девушки. Сходство с Сабиной Крайник бросалось в глаза.

Сабриски наклонилась через его плечо.

— Так выглядят мёртвые, если два года пролежат во влажной глинистой земле, — пояснила она. — Надень перчатки и помоги мне её вытащить.

Они не стали терять время и перевернули покойницу на живот. Сабриски задрала платье выше бёдер.

— Вот дерьмо, — вырвалось у Кёрнера. — По-моему, вскрытие можно уже не делать.

Сабриски взглянула на него поверх узких очков для чтения — сухо, с едва заметной насмешкой.

— Только не говори, что и эта девочка тоже якобы умерла от сердечной недостаточности.

Кёрнер кивнул.

— Она, по официальной версии, два года назад упала замертво в церкви, прямо во время мессы. По словам нашего деревенского врача, доктора Вебера, свидетелей были десятки… как, кстати, и при смерти мальчика. Будь моя воля, я бы сейчас же добился десятка ордеров на арест и закончил это дело в участке.

— Но мы сейчас не можем выбраться из этого места, — напомнила Сабриски. — И Базедов по-прежнему пропал.

Кёрнер задумчиво смотрел на рваную рану на спине Карины. В набухшей плоти ему почудился белёсый отблеск позвонков. Эти мёртвые дети всё сильнее били ему по нервам.

— Она умерла от того же, что и Сабина?

— Посмотрим.

Сабриски расширила рану стальным зажимом и ввела внутрь длинный пинцет. Прошло совсем немного времени, и она извлекла осколок позвонка, поднеся его к лучу фонаря.

— Сломан и изуродован… вот. — Она повернула фрагмент в свете. — Такой же круглый след присасывания, как у Сабины Крайник. Словно в кость вгрызлась фреза.

Пинцетом она извлекла из тела ещё несколько фрагментов и сложила их на лоток.

— Осколки кости внутри тела.

Она надрезала рану скальпелем.

— Плоть пропитана, но не кровью и не водой — это выглядело бы иначе… возможно, тем же бурым соком, который я уже отделила из раны Сабины.

— Та же причина смерти, — сказал Кёрнер.

— Не торопись, — возразила Сабриски. — Чтобы утверждать такое, нам нужно доказать в лаборатории целую цепочку вещей. Что общего у всех трёх трупов?

Она отложила скальпель и стала загибать пальцы.

— Вводили ли жертвам дозу валиума? Обрабатывали ли рану физиологическим раствором с высоким содержанием флуимуцила? Действительно ли следы присасывания на поясничных позвонках идентичны? Происходят ли клочья плоти, частицы кожи, хрящи и следы крови внутри тела из чужой ткани? И наконец…

Она помолчала.

— Страдали ли брат и сестра раком костного мозга? Возможно, именно здесь связь.

— Всё это прекрасно, — проворчал Кёрнер. — Но ждать лабораторного заключения я не могу. Для меня факты очевидны: в этом месте детей убивают в день их четырнадцатилетия, а потом скрывают убийства. В заговоре должны участвовать несколько человек: деревенский врач, жандарм, могильщик, родители детей — не говоря уже о священнике и лавочнике Герере, в чьих помещениях всё это происходило.

Семь человек. Это было куда больше, чем трое убийц в версии Сабриски. Мысль казалась абсурдной, но сейчас Кёрнер не находил другого объяснения, которое хоть как-то держалось бы на ногах.

— Может, раны нанесли уже после смерти?

— Исключено. — Сабриски указала на отверстие в спине. — Края кожи покрыты засохшей кровью. Похоронный мастер даже не потрудился очистить повреждение — не говоря уже о том, чтобы замаскировать рану. Думаю, детей положили в гроб сразу после смерти.

Кёрнер этого и ждал.

— Они думали, что им нечего бояться.

Для него оставался только один вывод: они стояли посреди немыслимого заговора, а слишком многие вопросы по-прежнему висели в воздухе.

Тут дверь распахнулась, и внутрь, тяжело топая, вошёл Филипп. За ним — Бергер. Оба выглядели подавленными. Кёрнер сразу заметил: волосы и одежда у них сухие.

— Господи, что тут у вас? И вонь какая! — Филипп зажал нос, уставившись на трупы.

Бергер отвёл взгляд. Кёрнер подошёл к останкам Матиаса Крайника, накрыл их плёнкой и небрежно бросил латексные перчатки на постамент.

— Базедова нашли?

Филипп провёл пальцами по бороде.

— Чёрта с два. Мы весь посёлок объехали, всех расспросили.

Сабриски посмотрела на часы.

— Его нет уже семнадцать часов.

В этот момент Кёрнер понял: фотограф мёртв. Теперь им оставалось только искать тело. И как-то объяснить жене Базедова и его детям, что произошло.

Но что, собственно, произошло? Последний раз он, Сабриски и Бергер видели Базедова, когда тот вошёл в бар «Газлайт». После этого он исчез. Что сказать его жене? От одной этой мысли Кёрнеру снова стало муторно.

— Вы совсем не промокли? — голос Сабриски донёсся до него словно издалека. — Алекс, ты тоже заметил?

Она посмотрела на овальное окно в куполе.

— Дождь прекратился.

Кёрнер прислушался. Барабанная дробь по стеклу умолкла.

— Дашь мне мобильный? — вдруг спросил он.

— У меня батарея села, — сказала Сабриски.

Бергер поднял руки, словно заранее отказываясь от участия.

— У меня нет.

Филипп порылся в кармане и протянул Кёрнеру телефон.

— Это предоплатный мобильник. Только без звонков на секс-линию.

Кёрнер схватил телефон и вышел из зала для прощаний.

За дверью пахло влажной землёй; над парковкой от асфальта поднимался пар. Сквозь крошечную прореху в облаках выглянуло солнце. Дождь и в самом деле прекратился. Камешки на щебёночных дорожках блестели, мокрая трава вспыхивала в лучах; над пригорком стояла почти тропическая духота.

Кёрнер окинул взглядом широкую округу. Ветер тянул на восток; если повезёт, облака скоро разойдутся. Если небо прояснится и уровень воды в реке Трир наконец начнёт спадать, у них появится шанс: отряд федеральной армии наведёт через Трир временный мост. Сразу после этого через жандармский пост в Нойнкирхене нужно будет организовать масштабные поиски Базедова.

Кёрнер сел на деревянную скамью под навесом часовни и позвонил Ютте Корен.

— Мы эксгумировали обоих детей…

Он хотел коротко рассказать ей о ранах на спине, о том, что чутьё его не подвело и в Грайне скрыли два убийства, а возможно, и больше. Хотел рассказать о безрезультатных поисках Базедова и о том, что фотограф, вероятно, тоже мёртв. Но Корен перебила его, не дав произнести больше ни слова.

— Кёрнер, у меня для вас плохие новости. Захватчик заложника умер. Теперь у вас на шее дело о непредумышленном убийстве.

Он почувствовал, будто невидимый кулак ударил его в живот. Бывшая жена, Верена, алименты, отстранение, убитые дети, исчезновение Базедова, судебное слушание, вызов Бергер… и снова, снова мысли возвращались к прокуратуре.

— Хаузер уже знает? — хрипло спросил он.

— Ещё нет.

Мысли закрутились бешено. Теперь раскрыть дело значило выиграть гонку со временем. Корен пока не отстранила его официально; в конце концов, он был заперт в этом посёлке, а единственной связью с внешним миром оставался телефон.

Последняя искра надежды сводилась к одному: как можно быстрее довести расследование до конца. От этого зависело всё. Но чтобы сдвинуть дело с места, ему нужна была поддержка Хаузера. Кёрнер должен был действовать немедленно, пока прокурор не узнал о деле по факту непредумышленного убийства. После этого всё будет кончено.

— Кёрнер… — Ютта Корен откашлялась. — К сожалению, я должна…

Он оборвал связь и задержал дыхание. Как загипнотизированный, уставился на светящийся дисплей телефона Филиппа. Линия свободна. Входящего звонка нет. Пройдёт несколько минут, прежде чем Корен выяснит, с какого мобильного он ей звонил, и перезвонит на этот номер.

Столько ждать он не мог.

Он быстро набрал номер Хаузера.

После третьего гудка трубку сняли. Хаузер.

Кёрнер глубоко вдохнул. Этот разговор он не имел права провалить.

— Кёрнер, жандармское управление Вены.

Он сделал короткую паузу. Хаузер молчал — хороший знак.

— У нас двое убитых детей в Грайн-ам-Гебирге: Карина и Матиас Крайник.

— Только не говорите, что это те самые эксгумированные дети.

— К сожалению.

Кёрнер выдержал паузу и продолжил:

— Брата и сестру обездвижили высокой дозой валиума, а затем убили точно так же, как Сабину Крайник: несколько колотых ран в области позвоночника, необратимые повреждения позвоночного столба, спинного мозга и вегетативной нервной системы, сильная кровопотеря и, в итоге, остановка дыхания и смерть от удушья.

Кёрнер понимал, что ступает по тонкому льду, но другого выхода у него не было: приходилось блефовать. К тому же он был уверен, что Сабриски даст ему необходимые доказательства.

Не позволив Хаузеру усомниться в услышанном, Кёрнер продолжил:

— В настоящий момент у меня есть заключение судебного медика, доктора Яны Сабриски. Она…

— Я знаю Сабриски, — перебил его Хаузер. — Она работает превосходно. Что вам от меня нужно?

Кёрнер почувствовал, как напряжение отпускает плечи.

— Ордер на арест деревенского врача, доктора Вебера, который выписал свидетельства о смерти детей Крайник, пока был бы преждевременным. Сначала я хотел бы кое-что проверить и предлагаю…

— Какая причина смерти указана в свидетельствах?

— Сердечная недостаточность.

— Это те самые свидетельства, из которых, по вашим словам, удалили даты рождения детей?

— Да.

— Вы можете объяснить, зачем эти даты скрыли?

— Все трое детей Крайников умерли точно в день своего четырнадцатилетия… семнадцатого августа, восьмого сентября и одиннадцатого октября. Хотя это, разумеется, может быть совпадением, — осторожно добавил Кёрнер.

— Чушь! — фыркнул прокурор. — Вы же сами в это не верите. Чего вы ждёте, Кёрнер? Я могу оформить вам ордер на арест этого доктора Вебера. Прижмите его как следует.

— Сейчас мы отрезаны паводком.

— Я выдаю вам ордер устно, а письменный документ велю доставить Веберу в течение сорока восьми часов. В этом вашем посёлке ведь найдётся факс?

— Разумеется.

Кёрнер усмехнулся. Теперь он держит Вебера за яйца.

— И ещё, Кёрнер.

Прокурор сделал паузу.

— Вы наверняка уже подумали, что деревенский врач не мог скрыть такое преступление без посторонней помощи. В деле как минимум должен быть замешан похоронных дел мастер, а возможно, и родители детей: именно они тогда опознавали тела.

— Спасибо за подсказку.

Как будто он сам этого не понимал.

— Ранее вы упомянули, что хотели проверить ещё кое-что, — напомнил прокурор.

Кёрнер вспомнил замечания Филиппа во время осмотра следов в баре «Газлайт».

— Жандармское управление Вены в тысяча девятьсот девяносто шестом и тысяча девятьсот девяносто восьмом годах расследовало убийства подростков в Кремсе и Гмундене. Матиас Крайник умер в тысяча девятьсот девяносто девятом, Карина — в две тысячи первом, Сабина — два дня назад. Modus operandi во всех этих случаях сходный. Между ними может быть связь.

— Не вижу, какое это имеет отношение к нашему делу, но займитесь.

— На этих делах стоит гриф ограничения доступа, — возразил Кёрнер. — Чтобы ознакомиться с материалами, вам пришлось бы распорядиться об открытии закрытых архивов.

Долгое молчание на другом конце линии умерило его ожидания.

— Вы многого от меня требуете, — прорычал Хаузер. — Ограничительные грифы ставят не просто так, но вам, Кёрнер, я этого объяснять не должен. Продвигайте расследование, принесите мне новые доказательства — тогда ещё раз поговорим о Кремсе и Гмундене. До свидания.

Когда Кёрнер убрал мобильный от уха, аппарат трижды пискнул. Дисплей вспыхнул: сообщение на голосовой почте. Он открыл уведомление, на экране появился номер Корен.

Наверняка она оставила сообщение. Он догадывался, о чём пойдёт речь, но слушать не хотел.

Телефон пискнул ещё раз, и дисплей погас. Аккумулятор сел. Уведомление высосало из батареи последние крохи заряда. Кёрнер слабо усмехнулся. Ни у кого из его команды больше не осталось работающего мобильного. Сейчас было даже лучше, чтобы никто из них не мог выйти на связь.

Рольф Филипп как следователь уголовной полиции имел полномочия в случае отстранения забрать у него оружие и служебный жетон. Во всяком случае, членам команды Кёрнер пока ничего не скажет о разговоре с Юттой Корен. Пусть работают спокойно. А он подождёт, что дадут вскрытие Сабриски и поиск следов, которым занимается Филипп.

Тем временем Кёрнер сидел на скамье у входа в зал и прислушивался к гулу голосов коллег. Он поднял воротник пальто и посмотрел вниз по склону, на деревню.

Светлые лучи пробивались сквозь облачную пелену, которая рвалась сразу в нескольких местах. Давно пора было солнцу наконец выбраться из-за бесконечной завесы тумана и сырости. Воздух всё ещё оставался влажным, пропитанным моросью, а над всей долиной раскинулась великолепная радуга.

Когда солнце согрело лицо Кёрнера, внутреннее напряжение начало отпускать. Он достал из кармана пальто дневник министранта (прим.пер: католический алтарный служка).

Вообще-то он взял его, чтобы дать почитать Соне Бергер, но безумная история об патере Дорне настолько его заворожила, что сперва он захотел сам просмотреть записи. В конце концов, книга рассказывала об истории Грайна — места, где он вырос, — и, возможно, пожелтевшие страницы наконец приоткроют тайну старого священника, о котором ходило столько историй, тех самых, что подростки вполголоса пересказывали друг другу возле кладбища.

Похоже, за убийством патера Дорна скрывалось куда больше, чем он сперва думал… если, конечно, дневник не был подделкой.

Конец записей он уже знал, но всё ещё не понимал, почему жители деревни забили патера до смерти, повесили его нагим под церковным куполом, а затем подожгли храм. Чтобы не продираться через начало путаного текста, Кёрнер раскрыл книгу примерно на середине и начал читать.

---

 

Отправить